Джеральд Даррелл. Пикник и прочие безобразия
страница №5
...полдень я сделал остановку в селении, где обитало с полсотни душ,купил вина, булку свежего серого хлеба, отличный сыр и фрукты. После чего
поехал дальше, пока не очутился среди огромного поля горчицы, покрывающей
желтым ковром волнистые холмы. Здесь я остановился в тени под каштанами и,
захватив провиант, нырнул в шелковистое желто-зеленое море. Лег на землю
среди ломких стеблей и приступил к трапезе, омываемый золотистой рябью.
Решил наконец, что пора ехать дальше, и... погрузился в глубокий сон.
Проснулся я, когда солнце уже склонилось к горизонту, и косые лучи его
превратили мое светло-желтое ложе в темное золото. Поразмыслив, я понял, что
ехал куда глаза глядят, проспал слишком долго и теперь совершенно не
представляю себе, где очутился. Близился тот предвечерний час, когда все
разумные путешественники по французским дорогам сворачивают на обочину и
обращаются за советом к своему "Мишу". Вот только мне он вряд ли мог помочь,
поскольку я не знал, куда меня занесло.
А потому я завел машину и медленно поехал по дороге, пока удача не
послала мне навстречу телегу с грузом благоухающего навоза. Возница -
добродушный коротыш с лицом, напоминающим грецкий орех, придержал своих
коней-тяжеловозов и коричневым от земли и загара мозолистым пальцем показал
на карте, где я нахожусь. Я поблагодарил его, и телега, скрипя, покатила
дальше под цоканье копыт; я же достал свой "Миш" и стал искать какой-нибудь
подходящий город или селение в радиусе пятидесяти километров. Увы, "Миш"
довольно холодно отзывался о заведениях этих мест, не видя в них никаких
гастрономических достоинств. Было очевидно, что я очутился в одном из тех
редких районов Франции, которые можно назвать "немишленистыми".
Глаза мои остановились на деревне километрах в двадцати от моей
позиции. Судя по всему, она была такой крохотной и уединенной, что вряд ли
располагала чем-либо примечательным, однако меня привлекло ее название - Буа
де Россиньоль (Соловьиная Роща). Я вчитался в текст, и "Миш", к моему
удивлению, сообщил мне (чуть ли не дрожа от удовольствия), что эта деревушка
гордится кабачком "Ле Пти Шансон"; очень подходящее наименование, сказал я
себе, для кабачка в Соловьиной Роще. Чудо из чудес - при этом кабачке было
шесть номеров для постояльцев, с ванными, телефонами, гаражом, дом стоял в
саду, и значок, изображающий красное кресло-качалку, сулил полный покой. В
довершение всего кабачок был удостоен трех скрещенных ложек и вилок и одной
звездочки. На зиму он закрывался, но как раз в этот день должно было
состояться открытие.
Я перечитал эти сведения, не веря своим глазам. Все так - черным по
белому. Дальше следовал перечень фирменных блюд, который просто поразил меня
- такое меню сделало бы честь крупной гостинице на Лазурном берегу. Хозяин
явно сам давал названия своим творениям, и они обличали натуру тонкую и
независимую. Тут были "Раки в яичном облаке", мясо в красном вине "Для
утоления голода Теодора Пуллини", "Торт с лесной земляникой для услады Софи
Клемансо". Восхищенный таким меню, я решил во что бы то ни стало сделать
остановку в "Ле Пти Шансон". Захлопнул "Миш", включил зажигание и развил
предельную скорость, спеша прибыть в Соловьиную Рощу до того, как другие
странствующие гурманы, глотая слюнки, примчатся туда и займут все шесть
номеров на постоялом дворе.
Моим глазам предстала прелестная деревушка. Два-три десятка домов
привольно расположились вокруг залитой солнцем маленькой площади, на которой
высокие платаны окружили маленький красивый фонтан. У одного конца площади
расположилась чудесная церквушка XV века, чей тонкий шпиль наставительно
возвышался над пряничными крышами жилых строений. На подоконниках, на
тротуарах, на верхних кромках каменных стен каждый свободный клочок занимали
ряды цветочных горшков и ящиков, жестяных банок, а кое-где стояли даже тачки
и старые ручные тележки с ослепительной россыпью ярких весенних цветов. Я
остановил машину перед скамейкой, на которой сидели пять беззубых,
морщинистых, как ящерицы, стариков, впитывающих лучи вечернего солнца, и
спросил, как проехать в "Ле Пти Шансон". Тотчас хор дрожащих голосов и лес
узловатых палок направили меня в дальний конец деревушки. Выехав за ее
пределы, я в нескольких сотнях метров увидел поворот и указатель,
извещающий, что "Ле Пти Шансон" находится где-то слева. Узкая подъездная
дорога вдоль серебристо-зеленого ручейка тянулась между перелеском и
виноградниками, где узловатые канделябры черной лозы венчались париками
свежих зеленых листьев.
Облик "Ле Пти Шансон" вполне оправдал мои ожидания. Описав дугу между
двумя могучими дубами, я узрел окруженный пестрым цветочным ковром постоялый
двор, длинное низкое строение с красной черепичной крышей, расписанной
изумрудными подушечками мха. Впрочем, часть крыши, как и все стены, была
почти неразличима за ветвями одной из самых великолепных глициний, какие мне
когда-либо доводилось видеть. Год за годом она нежно обвивала дом своими
плетями, и дошло до того, что его обитатели вынуждены были укрощать ее пыл,
чтобы лиана совсем не закрыла окна и двери. Нижняя часть ствола достигла
упитанности, которая сделала бы честь уважающему себя удаву, и сложное
переплетение ветвей было покрыто синими, как крыло зимородка, цветами. На
посыпанной гравием площадке среди клумб перед домом, под сенью полудюжины
цветущих крон багрянника были расставлены аккуратные белые столики и стулья.
Алые цветки уже начали осыпаться, и землю устилал красный ковер лепестков, а
белые столы были словно обрызганы драконовой кровью. За пределами сада
зеленели рощи и возвышались одетые желтой горчицей холмы.
Оставив свой автомобиль на стоянке, я захватил сумку с самыми
необходимыми вещами и вошел в дом. В маленьком холле пахло вкусными блюдами,
вином и полиролем, царила идеальная чистота. Первым меня приветствовал
огромный косматый пес; попадись он вам в лесу, вы вполне могли бы принять
его за медведя, однако это было добродушнейшее создание. Я скоро обнаружил,
что у него за ушами есть весьма чувствительные точки, и принялся почесывать
их, чем доставил псу великое удовольствие. Затем появился молодой официант,
и я спросил, есть ли в гостинице свободный номер, где я мог бы переночевать.
- Конечно, мсье, - учтиво ответил он, взял мою сумку и проводил меня по
коридору в очаровательную спальню, где через окна в рамке из синих цветков
глицинии открывался вид на поля горчицы.
Приняв душ и переодевшись, я вышел в сад, озаренный лучами заходящего
солнца. Сев за стол, прикинул, что не худо бы выпить рюмочку ароматного
ликера, когда вновь показался молодой официант.
- Извините, мсье, - сказал он, - но мсье хозяин просил узнать, не
пожелаете ли вы выпить с ним бутылочку вина, поскольку вы наш первый
постоялец в этом году и у него заведено отмечать такое событие.
Как было не порадоваться такому просвещенному обычаю!
- Разумеется, я буду счастлив, - ответил я. - Однако, надеюсь, хозяин
не откажется выйти сюда?
- Конечно, - отозвался официант. - Я скажу ему.
Мне очень хотелось познакомиться с хозяином, потому что я не
сомневался, что затейливые названия фирменных блюд придуманы им, и хотел
узнать, что его вдохновляло.
Он не заставил себя ждать, и я убедился, что внешность хозяина "Ле Пти
Шансон" хорошо согласуется с окружением. Это был настоящий великан - ростом
больше ста восьмидесяти сантиметров, косая сажень в плечах. Мясистое лицо с
орлиным носом и ярко-синими глазами под копной седых волос вполне могло
принадлежать какому-нибудь библейскому пророку. На нем был чистейший
передник, шевелюру венчал сдвинутый на затылок поварской колпак, толстые
ручищи с артритическими узлами держали поднос, на котором стояли два
красивых бокала ручного производства и бутылка вина. Мне показалось, что ему
за восемьдесят, однако время явно не было властно над ним. Чувствовалось,
что он проживет и сто лет, и больше.
Великан приблизился ко мне, широко улыбаясь, как если бы узрел давнего
близкого друга, глаза его искрились юмором, и морщины на его лице несомненно
были следами бесчисленных улыбок.
- Мсье, - пробасил он, осторожно ставя на столик поднос, - добро
пожаловать в мою гостиницу. Вы первый гость в этом сезоне, а потому особенно
желанный.
Пожав мою руку с пылкой учтивостью, он сел напротив. Столько энергии
было в нем, что на меня будто дохнуло жаром из топки. Он излучал доброту,
приветливость и юмор и был совершенно неотразим.
- От души надеюсь, что вам понравится это вино, - продолжал он,
наполняя бокалы. - Это божоле, продукт моего собственного виноградника. Я
собираю достаточно винограда, чтобы в год приготовить два десятка бутылок
для собственного потребления, так что, сами понимаете, откупориваю только в
особых случаях, вроде этого.
- Благодарю за честь, - сказал я, поднимая бокал.
Вино легло на язык, точно бархат, и мои вкусовые сосочки взыграли.
Хозяин подержал вино во рту, потом задумчиво проглотил.
- Правильное вино, - произнес он.
- Совершенно верно, - согласился я.
- Вы здесь отдыхаете?
- Да, - ответил я. - У меня есть маленький домик в Провансе, и я
стараюсь выбираться туда каждое лето.
- О! Прованс!.. Зеленый край. Чудесный уголок Франции!
- Франция вся прекрасна. На мой взгляд, одна из прекраснейших стран во
всем мире.
Он улыбнулся мне и кивнул. Некоторое время мы продолжали пить в
почтительном молчании, как того заслуживает доброе вино, потом хозяин снова
наполнил бокалы.
- И что же вы желаете заказать на обед?
- Если можно... Я прочитал в "Мишлене" кое-что о ваших фирменных
блюдах. Вы, должно быть, отменный повар, если заработали звездочку.
Он закрыл глаза, и на мгновение лепное лицо его исказила болезненная
гримаса.
- Ах, эта звездочка, эта звездочка, - простонал он. - Вы не
представляете себе, мсье, каких мучений мне стоило заполучить ее. Подождите,
я принесу меню, вы сделаете заказ, потом я расскажу вам эту историю.
Поверьте, это не хуже романов Дюма, а между тем все - чистая правда.
Минутку, я схожу за меню.
Он вошел в дом и вскоре вернулся с картой вин и меню.
- Если позволите, - сказал хозяин, вновь наполняя бокалы, - я
порекомендовал бы "Голубей для Марии Терезы" - блюдо, которым я
по-настоящему горжусь. У меня найдется несколько отличных тушек, и поскольку
вы наш первый в сезоне постоялец, я, конечно же, откупорю еще бутылку божоле
к голубям.
- Вы чрезвычайно добры, - отозвался я. - Ваше предложение звучит
бесподобно. Скажите, я заметил, что вы даете вашим фирменным блюдам
любопытные названия. Очевидно, в этом заложен какой-то особый смысл?
- Разумеется, мсье, - серьезно молвил он. - По-моему, когда изобретаешь
новое блюдо, просто необходимо, чтобы в названии было отражено какое-то
событие. Взять, например, тех же голубей. Это блюдо было придумано мной,
когда жена ждала нашего первого ребенка. Вы ведь знаете, что у беременных
женщин бывают самые странные причуды, так? Ну вот, моя жена вдруг страстно
полюбила эстрагон и голубей. Короче - я был обязан изобрести блюдо, не
только питательное для нее и для ребенка, но и удовлетворяющее изысканные
запросы беременной женщины редкостной красоты и чувствительности. Так
появились "Голуби для Марии Терезы" по имени моей супруги.
- Восхитительная идея, - отозвался я. - Непременно приму ее на
вооружение, ведь я сам люблю стряпать, и мне всегда казалось, что у многих
чудесных блюд скучнейшие названия.
- Совершенно верно. Не вижу причин, почему наше воображение не должно
участвовать не только в придумывании блюд, но и в их поименовании.
Я пробежал глазами меню.
- Пожалуй, - заключил я, - поскольку главным блюдом будут ваши "Голуби
для Марии Терезы", мне хотелось бы начать с "Паштета памяти покойного
Альбера-Анри Перигора", а завершить трапезу каким-нибудь сыром и "Тортом с
лесной земляникой для услады Софи Клемансо".
- Превосходный выбор, мсье, - сказал хозяин, вставая. - Вы пока сами
наполняйте свой бокал, я только схожу и сообщу жене, что вы заказали, а
затем вернусь и расскажу вам, как мы впервые заслужили звездочку.
Он вошел в дом и вскоре появился снова, неся блюдо с оливками и
нежнейшими маленькими слоеными пирожками с сыром.
- Итак, мсье, - начал он задумчиво, садясь и принимая удобную позу
профессионального рассказчика, - сам факт, что нас удостоили звездочки, на
мой взгляд - маленькое чудо. Не сомневаюсь, что вы согласитесь со мной,
услышав ее историю. Разумеется, все это произошло до Первой мировой войны,
ведь как вы, наверно, заметили, я еще вполне крепкий мужчина, хоть и далеко
уже не юноша. В ту пору я увлекался живописью, правда, без особого успеха. Я
до сих пор иногда балуюсь маслом или акварелью, однако подлинным моим
призванием стала кулинария. Но тогда я иной раз зарабатывал несколько
франков, рисуя портреты или чьи-то дома. Не очень верный хлеб, однако мне
нравилось бродить по стране, и, если никто не покупал моих картин, я брался
за любую работу, какую мне предлагали. Ремонтировал дороги, убирал виноград
и вишни, одно время - совсем недолго - даже выращивал улиток. Так вот,
однажды весной, как раз в такую пору, как сегодня, мои странствия привели
меня в это селение. Сами понимаете, здешние места очаровали меня своими
красками и всей природой. И я решил задержаться здесь в надежде написать
несколько действительно хороших картин. Но как это часто бывало со мной, в
карманах было пусто, и следовало подыскать какую-то работу. Вам ли
объяснять, что в таком маленьком селении свободные места были такой же
редкостью, как гусь с пятью печенками.
Хозяин вздохнул, медленно пригубил вино.
- Так вот, - продолжил он после короткой паузы. - Жил в этом селении
один человек, который проникся симпатией ко мне, и он поговорил с владельцем
этой гостиницы, всячески расхвалил меня и спросил, не возьмет ли тот меня на
работу в качестве рабочего на кухне. Владельца звали Жан-Жак Морсо, это был
своеобразный, серьезный мужчина, толстый коротыш, способный порой
бесноваться из-за пустяков, словно какая-нибудь старая дева. Что не мешало
мсье Морсо быть богом в кулинарии. Заверяю вас, некоторые из его блюд были
так хороши, точно их доставили прямиком из рая с любезного разрешения
Всевышнего. Его кондитерские изделия были легки, как паутина, нежные соусы
создавали во рту такое ощущение, будто вы смакуете самые благоухающие цветы
во всем мире. Его омлет из раков и мелко нарезанного фенхеля и грецких
орехов был таким дивным творением, что я сам видел, как это блюдо вызывало
слезы восхищения у посетителей. В соусе из белого вина он кипятил на
медленном огне устриц и головки спаржи, получалось такое божественное блюдо,
что люди чувствительные, деликатного сложения, отведав его, способны были
лишиться чувств от восторга. Его дикая утка, начиненная рисом, семенами
сосны и вымоченными в бренди трюфелями, вызывала такое ощущение, словно во
рту играет оркестр, - ваше небо трепетало в такт кулинарной музыке. Короче,
мсье, Жан-Жак Морсо был гастрономический гений, Леонардо да Винчи застолья,
Рембрандт вкусовых сосочков, настоящий Шекспир кулинарии.
Старик остановился, пригубил вино, бросил в рот маслину и аккуратно
выплюнул косточку на ближайшую клумбу.
- Еще у него была дочь, красивейшая женщина, каких я когда-либо видел,
мсье, и тут-то все и завязалось, потому что, увидев ее, я уже не мог
смотреть на других женщин. Она была бесподобна. Я, легко относившийся к
своим связям (не стану скрывать - мне нравился противоположный пол, и я не
мог пожаловаться на отсутствие взаимности), я, поклявшийся никогда не
жениться, я, веселый любовник "нынче здесь, завтра там", влюбился так, что
повел себя будто теленок, отлученный от коровы, метался, точно
обезглавленная курица, уподобился кобелю, соблазненному запахом анисовых
капель. Я был готов на все, вплоть до убийства, чтобы жениться на этой
девушке.
Он глубоко и скорбно вздохнул, воздев глаза к небесам при мысли о былом
своем безрассудстве, и глотнул еще вина.
- С того дня, как я поступил здесь на работу, прошел год, и с каждым из
трехсот шестидесяти пяти дней я влюблялся все сильнее и сильнее. И что
поразительно - девушка тоже полюбила меня. Но дело в том, что она была
единственным ребенком и постоялый двор должен был достаться ей по
наследству. Отец с великим подозрением смотрел на всех поклонников дочери,
полагая, что, как ни хороша она собой, они, как говорится, замышляют
жениться не столько на ней, сколько на гостинице. Надо ли удивляться, что мы
оба знали - всякая моя попытка просить ее руки будет неверно истолкована
отцом. Мы много говорили с ней об этом, и нам было ясно, что следует
действовать предельно осторожно. И тут у меня возникла блестящая идея - во
всяком случае, тогда я посчитал ее блестящей, однако осуществить ее
оказалось куда труднее, чем я думал.
Он закурил желтую, как цветки горчицы, сигарету и налил еще вина.
- В то время, мсье, компания "Мишлен" как раз начала издавать ставший
теперь всемирно известным справочник и отмечать звездочками заведения,
отличившиеся на поприще кулинарии. Как вам должно быть известно,
представитель "Мишлена" втайне посещает вашу гостиницу или ресторан, чтобы
оценить меню. Вы только потом узнаете о проверке, так что, сами понимаете,
надо все время обеспечивать высокий уровень, ведь вам неизвестно, когда
среди ваших посетителей окажется человек "от "Мишлена". Так вот, Жан-Жак
Морсо знал, что он мастер своего дела, однако понимал, что его гостиница
расположена слишком далеко от больших дорог, чтобы привлечь внимание
представителей фирмы "Мишлен". Сознание того, что он заслуживает быть
отмеченным звездочкой, и полная уверенность, что ему не видать ее как своих
ушей, доводили беднягу до безумия. Он только об этом и говорил все время.
Вся его жизнь была подчинена этой мании. При одном упоминании справочника
"Мишлена" он приходил в ярость и принимался швырять все, что попадалось под
руку. Клянусь вам, мсье, я самолично видел, как он на кухне метнул в стену
"Бомб-Сюрприз" и "индейку в соусе". Он дико страдал от собственной
одержимости, меня же она вполне устраивала. Понимаете, я заявил ему, будто
услышал от своего дядюшки (разумеется, по секрету), что его как раз
назначили агентом "Мишлена".
- Ваш дядюшка в самом деле получил такую должность? - спросил я.
Старик приложил к носу указательный палец и зажмурил один глаз.
- Конечно, нет, - ответил он. - По правде сказать, у меня вообще не
было никакого дядюшки.
- В чем же тогда заключалась ваша идея?
- Не торопитесь, мсье, я расскажу, что именно задумал. Естественно,
Морсо, услышав такое, страшно возбудился и принялся уговаривать меня зазвать
дядюшку в нашу гостиницу. Сперва я ответил, что это будет неэтично и мой
дядюшка ни за что не согласится. Так продолжалось с неделю, причем Морсо
всячески старался переубедить меня. Наконец, доведя его до полного
неистовства, я смягчился. Сказал, дескать, даже если дядюшка надумает
приехать, я не могу гарантировать, что он присудит звездочку нашему
заведению. Морсо ответил, что все понимает и что ему только нужен случай
показать свое искусство. Я изобразил сомнение в успехе этой затеи и
предоставил ему еще несколько дней мучиться неизвестностью. После чего
объявил, что люблю его дочь, а она любит меня, и если я соглашусь зазвать
своего дядюшку, Морсо должен дать согласие на нашу помолвку. Сами понимаете,
мои слова привели его в страшную ярость. Свежий "яблочный торт" пролетел на
волосок от моего уха, и до конца этого дня я предпочел не появляться на
кухне. Однако, как я и рассчитывал, мечта о звездочке была слишком сильна, и
на другой день он с величайшей неохотой разрешил нам объявить о помолвке.
Через день после того, как палец невесты был украшен кольцом, я отправился в
Париж навестить моего дядюшку.
- Но ведь вы сказали, что у вас не было никакого дядюшки, - возразил я.
- Верно, мсье, настоящего дядюшки не было, но был, так сказать, дублер,
один мой старый друг по имени Альбер-Анри Перигор. Он был паршивой овцой в
одном состоятельном семействе, обитал в мансарде на левом берегу Сены,
немного занимался живописью, немного мошенничеством, всеми правдами и
неправдами добывал средства к жизни. Ему были присущи как раз те качества,
которые устраивали меня: аристократический, надменный вид, изрядные познания
о пище и винах, воспринятые от гурмана-отца, и, наконец, он был толстяк,
именно такими представляешь себе агентов "Мишлена", и обладал чудовищным
аппетитом. Альбер поглощал пищу, мсье, как киты поглощают маленьких
креветок, если верить тому, что говорят про китов. Итак, я отправился в
Париж, поднялся в мансарду Альбера-Анри и застал его, как обычно, без гроша
в кармане, страшно голодного. Пригласив его отобедать со мной, я изложил мой
план. Дескать, пусть приедет сюда, поживет недельку, играя роль моего
дядюшки, затем попрощается и едет обратно в Париж. Оттуда пришлет Морсо
учтивое письмо с обещаниями сделать все от него зависящее насчет звездочки,
вот только гарантировать успех не может, поскольку окончательное решение
принимает не он. Надо ли говорить, что Альбер пришел в восторг от
возможности поехать в деревню и целую неделю есть сколько влезет блюда,
приготовленные таким кулинарным гением, как Морсо. Соответственно, я
известил Морсо телеграммой, что мы с дядюшкой скоро приедем. После чего
пошел с Альбером на блошиный рынок, чтобы одеть его как надлежит быть одетым
состоятельному человеку. Поверьте, мсье, задача была нелегкая, если учесть,
что Альбер-Анри весил не меньше ста килограммов. В конце концов мы подобрали
кое-что из подержанной одежды, и вкупе со своей аристократической внешностью
он выглядел в точности, как должны выглядеть агенты "Мишлена". Прибыв сюда,
мы застали моего будущего тестя в состоянии дикого восторга. Он принял
Альбера-Анри так, словно тот был членом королевской семьи. Разумеется, я
предупредил Морсо, чтобы он ни в коем случае не давал понять гостю, что
знает о его службе в фирме "Мишлен". Сказал также Альберу, чтобы он ничего
такого не говорил Морсо. Видеть их вместе, мсье, было сплошное удовольствие:
чем больше Морсо угождал Альберу-Анри, тем надменнее и высокомернее тот
держался, и чем высокомернее он вел себя, тем угодливее становился Морсо.
Мой будущий тесть шел на все, чтобы добиться успеха. На кухне навели чистоту
так, что все медные кастрюли и сковородки светились точно осенняя луна.
Кладовка была битком набита всевозможными фруктами и овощами, всеми
видами мяса и птицы. Больше того, на случай, если под рукой не найдется
чего-либо необходимого для удовлетворения прихотей человека "от Мишлена",
Морсо потратился на машину с шофером, чтобы можно было мгновенно съездить в
ближайший крупный город за продуктами для высокого гостя.
Старик помолчал, потягивая вино и посмеиваясь.
- В жизни не видел такого поварского рвения, мсье, - продолжал он, - и
в жизни не видел такого едока. Гений Морсо был в расцвете, и приносимые с
кухни блюда сложностью, гармонией, благоуханием и нежностью превосходили
все, что он готовил когда-либо прежде. Естественно, в такой же степени
расцвел талант Альбера-Анри как обжоры. Казалось, мсье, я наблюдаю битву
двух армий. Чем божественнее становились блюда, тем больше порций заказывал
Альбер: обед мог состоять из шести и семи блюд, не считая сладостей и сыра,
разумеется. Если потребление всей этой пищи и целых рек вина можно назвать
геркулесовым трудом, то и приготовление ее требовало огромных усилий. В
жизни мне не приходилось так напряженно работать, и это притом что были
наняты три подсобника для разделки овощей и прочего. Морсо словно обезумел,
метался по кухне будто дервиш, выкрикивая команды, орудуя ножом, размешивая,
снимая пробу и поминутно выбегая в столовую, чтобы смотреть, как Альбер-Анри
уписывает блюдо за блюдом в таких количествах, что глазам не верилось.
Услышав похвалу, Морсо розовел от счастья и мчался обратно на кухню, чтобы с
новым жаром браться за приготовление еще более великолепных блюд. Заверяю
вас, мсье, когда мы готовили зайца по его рецепту, на что ушло два дня,
аромат был такой, что его слышала вся деревня и все жители до единого
собрались в нашем саду исключительно ради того, чтобы насладиться запахом
редкостного блюда. И вот в разгар лукулловых пиров, когда аппетит
Альбера-Анри рос с каждым блюдом, давая повод сравнивать его с Гаргантюа,
мой "дядюшка", управившись с невероятно сытным и благоухающим блюдом из
гусятины, встал, чтобы провозгласить тост за здоровье розового от счастья
Морсо, и... упал замертво.
Хозяин "Ле Пти Шансон" откинулся на стуле, удовлетворенно созерцая
выражение моего лица.
- Боже правый! - воскликнул я. - И что же вы стали делать?
Хозяин мрачно потер рукой щеку.
- Не стану скрывать, мсье, положение было серьезное. Представьте себе
все последствия. Пригласи я врача, выяснилось бы, что Альбер-Анри никакой не
человек "от "Мишлена", а тогда Морсо расторг бы мою помолвку с его дочерью,
ибо в те годы дети, особенно девушки, слушались своих родителей. Этого я не
мог допустить. К счастью, в ту минуту, когда Альбер грохнулся на пол, в
комнате были только мой будущий тесть и я сам. Требовалось быстро
соображать. Надо ли говорить, что Морсо совершенно пал духом, видя, что
Альбер-Анри скончался и пришел конец надеждам получить звездочку. А я еще не
пожалел сил, расписывая весь ужас ситуации, дескать, он своим кулинарным
искусством фактически убил человека "от "Мишлена". И если он еще
рассчитывает когда-либо быть упомянутым в "Справочнике Мишлена", не говоря
уже о том, чтобы быть отмеченным звездочкой, ужасный факт во что бы то ни
стало нужно скрыть от фирмы "Мишлен". Истерические рыдания не помешали Морсо
осознать мудрость моих слов. Так что нам теперь делать? - спросил он. Видит
Бог, не отвечать же, что я пребываю в не меньшей растерянности. Надо было
придумать что-то, пока мы окончательно не влипли. Прежде всего, сказал я,
ему следует вытереть слезы, взять себя в руки, пойти на кухню и сказать
дочери, чтобы шла в свою комнату отдыхать, совсем, дескать, измоталась (и
это была чистейшая правда). Затем - отпустить подсобников, объявив, что мсье
Альбер-Анри Перигор страдает сильной головной болью и вынужден лечь в
постель. Ни в коем случае, продолжал я, не пускать никого в столовую.
Приведя его в надлежащий вид - в припадке горя он бросил на пол свой
поварской колпак и топтал его ногами, потом метнул в стену бутылку
превосходного вина, так что брызги украсили его облачение, - я отправил
Морсо на кухню. После чего вытащил тело Альбера из столовой и спустил в
холодный подвал, где хранились наши вина, мясо и птица. Поднявшись обратно,
я убедился, что Морсо выполнил все мои предписания и у нас есть время
поразмыслить над тем, как действовать дальше. Морсо был в ужасном состоянии,
и я видел, что он совсем сломается, если не занять его чем-нибудь. Откупорив
шампанское, я заставил его выпить бокал-другой. Возбужденный до предела, он
быстро захмелел и несколько остыл. Мы сидели, мсье, точно два преступника,
прикидывая, как лучше избавиться от покойника весом больше ста килограммов.
Заверяю вас, дискуссия была жуткая. Морсо настаивал на том, чтобы дождаться
темноты и на двуколке, запряженной пони, отвезти тело в рощу в нескольких
километрах от селения. Я возражал, что тело может быть обнаружено, а люди
знают, что Альбер-Анри жил в гостинице, и станут задаваться вопросом, как он
мог очутиться вдали от нее. Тотчас на Морсо падет подозрение. Неужели,
вопрошал я, его устраивает, чтобы по всей стране говорили о нем как о
поваре, который своей стряпней убил человека "от "Мишлена"? Морсо опять
разрыдался и заявил, что в таком случае он покончит с собой. Я ответил, что
нам следует поработать мозгами и придумать способ отделаться от тела так,
чтобы не было никаких подозрений. Дескать, мой дядюшка неженат и знакомых
его можно сосчитать по пальцам одной руки, так что его исчезновение вряд ли
кого встревожит. И это была чистейшая правда, ибо у Альбера-Анри в самом
деле было мало знакомых по причине его ненадежности. Я знал, что в Париже
отсутствие Альбера вызовет скорее радость, нежели тревогу. Излагать все это
Морсо я не мог и, чтобы как-то его успокоить, предложил и впрямь дождаться
темноты, а я за это время что-нибудь придумаю. Хотя клянусь вам, мсье, я
совсем не представлял себе, что делать.
Вошел официант и доложил, что мой заказ готов.
- Отлично, отлично, - сказал хозяин "Ле Пти Шансон", - не будем
мешкать. Разрешите, мсье, пригласить вас в столовую.
Он встал, я последовал за ним, и мы вошли в маленькую удобную столовую.
Хозяин пододвинул мне стул, официант принес гренки и блюдо с паштетом.
Меня вдруг осенило.
- Скажите, - обратился я к хозяину, - этот паштет "Памяти покойного
Альбера-Анри Перигора"... назван так в честь вашего друга?
- Разумеется, мсье. Я просто обязан был сделать хоть это.
Отделив ножом кусок паштета, я намазал им гренок и засунул в рот.
Паштет был нежнейший.
- Великолепно, - сказал я. - Чудесный паштет. Ваш друг был бы горд
таким тезкой.
- Благодарю, мсье, - поклонился хозяин.
- Однако погодите, вы ведь не досказали мне свою историю. Так нельзя...
Что же вы все-таки сделали с телом?
Старик посмотрел на меня, колеблясь, следует ли раскрывать секрет.
Наконец ответил со вздохом:
- Мсье, мы сделали единственное, что было в наших возможностях...
единственное, что сам Альбер-Анри пожелал бы, если бы это зависело от него.
- Что именно? - не совсем разумно допытывался я.
- Мы приготовили паштет из моего друга, мсье. И по странной случайности
именно за этот паштет мы были удостоены звездочки в "Справочнике Мишлена",
чему тем не менее, были очень рады. Приятного аппетита, мсье.
Он повернулся, посмеиваясь, и удалился на кухню.
ПЕРЕХОД
Мои друзья Поль и Марджери Гленхэм - неудавшиеся художники, а может
быть, во имя милосердия лучше назвать их непреуспевающими. Впрочем, даже
неудачи доставляют им больше удовольствия, чем большинству преуспевающих
художников успех. А потому с ними приятно общаться, и в этом одна из причин,
почему я, приезжая во Францию, охотно останавливаюсь у них. Их обветшалый
дом в Провансе - средоточие беспорядка: мешки с картофелем, пучки сушеных
трав, плети чеснока и горы сухой кукурузы чередуются с кипами незавершенных
акварелей и грудами страховидных полотен Марджери вперемешку со странными
неандертальскими скульптурами Поля. Среди этого подобия деревенской ярмарки
бродят коты всех пород и мастей и вереницы собак - от ирландского волкодава
ростом с теленка до старого английского бульдога с голосом Стефенсоновой
"Ракеты". Все стены украшены клетками - обителью канареек, которые ретиво
распевают чуть не круглые сутки, мешая людям разговаривать. Словом, в доме
царит теплая, дружеская, какофоническая, чрезвычайно приятная атмосфера.
В тот день я приехал под вечер усталый после долгого путешествия, и
Поль тотчас взялся приводить меня в норму при помощи горячего бренди и
гигантского лимона. Мне посчастливилось вовремя очутиться под их кровом, ибо
последние полчаса летнее небо над Провансом было застлано тяжелой черной
пеленой грозовых туч, и гром отдавался среди скал так, будто по деревянной
лестнице катились миллионы камней. Только я юркнул в теплую шумную кухню,
наполненную соблазнительными запахами стряпни Марджери, как хлынул проливной
дождь. Дробь капель о черепичную крышу вместе с ударами грома, от которых
содрогалось даже прочное каменное строение, пробудил дух соперничества у
канареек, и они принялись петь все разом. В жизни не припомню такой шумной
грозы.
- Еще кружечку, дружище? - справился Поль с надеждой в голосе.
- Нет-нет! - перекричала Марджери канареечные трели и гул дождя. - Еда
готова, холодная будет уже не такая вкусная. Поль, неси вино. Джерри,
дорогой, садись за стол.
- Вино, вино, даешь вино! У меня припасено для тебя нечто особенное,
дружище. - С этими словами Поль спустился в погреб, чтобы тут же вернуться с
охапкой бутылок, которые он благоговейно поставил на стол предо мной. -
Гигонда - мое личное открытие, бронтозаврова кровь, дружище, поверь мне,
прямо из вен доисторического чудовища. Очень славно пойдет с трюфелями и
индейкой, приготовленными Марджери.
Откупорив одну бутылку, он щедрой рукой налил темно-красного вина в
объемистый бокал. Поль был прав. Вино красным бархатом легло на язык, а
дойдя до горла, вызвало настоящий фейерверк в мозгу.
- Ну как, здорово? - осведомился Поль, изучая мое лицо. - Я обнаружил
его в маленьком погребке в районе Карпентрас. Стояла дьявольская жара, а в
погребке было так прохладно, так уютно, что я сам не заметил, как выдул две
бутылки. Не вино, а чистый соблазн. Разумеется, стоило мне выйти на солнце
опять, как меня будто кувалдой огрели. Пришлось Марджери сесть за руль.
- Мне было так стыдно за него, - сказала Марджери, ставя передо мной
тарелку с трюфелем величиной с персик, запеченным в тонкую, хрусткую корочку
теста. - Он заплатил за вино хозяину, поклонился и... упал ничком на землю.
Пришлось хозяину с сыном вдвоем заталкивать его в машину. Ужасная картина.
- Ерунда, - возразил Поль. - Хозяин был счастлив. Лучшего рейтинга он
не мог пожелать.
- Это тебе так кажется, - возразила Марджери. - Ладно, Джерри, ешь,
пока не остыло.
Разрезав золотистый шарик, я ощутил запах трюфеля, тонкий аромат сырого
леса, соединивший в себе запахи миллионов тлеющих листьев. С красным вином в
придачу трапеза была просто божественной. Мы молча принялись уписывать
трюфели, слушая дробный стук дождя по черепице, раскаты грома и
экстатические трели канареек. Бульдог, невесть почему с ходу проникшийся ко
мне глубокой симпатией, сидел подле моего стула и не сводил с меня выпуклых
коричневых глаз, тихо посапывая.
- Великолепно, Марджери, - произнес я, когда последний кусочек
хрустящей корки растаял снежинкой на моем языке. - Право же, при твоем
кулинарном искусстве и чутье Поля на вина, открой вы ресторанчик, в два
счета заслужили бы три звездочки у "Мишлена".
- Спасибо, дорогой, - отозвалась Марджери, потягивая вино, - но я
предпочитаю готовить для узкого круга гурманов, чем для толпы обжор.
- Она права, тут ничего не возразишь, - подхватил Поль, не уставая
наполнять наши бокалы.
Сильнейший раскат грома прямо над крышей прервал нашу беседу, даже
канарейки на минуту смолкли, устрашенные такой мощью. Когда гром стих,
Марджери указала вилкой на супруга.
- Не забудь показать Джерри эту штуковину.
- Штуковину? - не понял Поль. - Какую еще штуковину?
- Ты знаешь, - нетерпеливо сказала Марджери, - эту твою штуковину...
твою рукопись... самое подходящее чтение для него в такую ночь.
- А, рукопись... конечно! - горячо произнес Поль. - В самом деле, ночь
весьма подходящая.
- Отказываюсь, - возразил я. - Хватит с меня вашей живописи и ваших
скульптур. Будь я проклят, если еще соглашусь читать ваши литературные
потуги.
- Ты темный человек, - добродушно молвила Марджери. - К тому же автор -
не Поль, а кто-то другой.
- По-моему, после такого пренебрежительного отзыва о моем искусстве он
не заслуживает того, чтобы ему доверили эту рукопись, - сказал Поль. - Она
слишком хороша.
- Но что это за рукопись? - спросил я.
- Очень своеобразное произведение, я обнаружил его... - начал Поль, но
Марджери перебила его:
- Не вздумай пересказывать, пусть сам прочтет. Лично мне потом долго
снились кошмары.
Пока Марджери раздавала порции индейки, окутанные плотным облачком
аромата трав и чеснока, Поль прошел в угол кухни, где между двумя мешками с
картофелем и бочонком вина громоздилась, будто развалины замка, груда книг.
Порывшись в ней, он торжествующе выпрямился, держа в руке сильно
потрепанную, толстую красную тетрадь, и вернулся к столу со своей добычей.
- Вот! - удовлетворенно выдохнул он. - Когда я прочел это, сразу
подумал о тебе. Нашел среди купленных мною книг из личной библиотеки старого
доктора Лепитра, бывшего одно время тюремным врачом в Марселе. До сих пор не
пойму - мистификация это или правда.
Открыв тетрадь, я увидел на внутренней стороне обложки черный экслибрис
- три кипариса и солнечные часы над выведенными готическим шрифтом словами:
"Экс Либрас Лепитр". Страницы были исписаны дивным калиграфическим почерком;
выцветшие чернила приобрели ржаво-коричневый оттенок.
- Лучше бы я тогда дождалась утра, прежде чем читать, - произнесла с
содроганием Марджери.
- Там что-нибудь о привидениях? - спросил я.
- Нет, - неуверенно ответил Поль. - Во всяком случае, не совсем. К
сожалению, старик Лепитр умер, так что мне не довелось расспросить его.
Очень странная история. Но, зная твой интерес ко всему оккультному, ко
всяким ночным стукам, я сразу подумал о тебе. Прочти и скажи, что ты
думаешь. Если хочешь, можешь оставить рукопись себе. Во всяком случае,
развлечешься.
- Вот уж никак не назвала бы это чтение развлечением, - возразила
Марджери. - Жуткая история.
Несколько часов спустя, вдоволь насытившись вкусными блюдами и добрым
вином, я вооружился огромной, тщательно заправленной золотистой керосиновой
лампой, излучающей бледно-желтый свет, и поднялся в гостевую комнату, где
меня ожидала широченная перина. Бульдог последовал за мной и следил, шумно
дыша, как я раздеваюсь, укладываюсь спать. Сам он расположился на полу подле
кровати, не сводя с меня преданных глаз. Гроза не унималась, раскаты грома
следовали один за другим, время от времени комнату озаряли яркие молнии. Я
поправил фитиль, пододвинул поближе лампу на тумбочке, взял красную тетрадь
и приступил к чтению, удобно сидя с подушками за спиной. Повествование
начиналось сразу, без каких-либо предисловий.
"16 марта 1901 года, Марсель.
Впереди целая ночь, и поскольку мне ясно, что при всем желании я все
равно не усну, то решил попытаться подробно описать случившееся со мной.
Боюсь, от этого моя история не станет выглядеть более правдоподобно, но надо
же чем-то себя занять, пока не наступит рассвет, неся мне облегчение.
Для начала должен сообщить кое-что о себе и своих отношениях с Гидеоном
де Тейдре Вильрэем, чтобы читателю (буде такой найдется) стало понятно,
почему я очутился среди зимы во Франции, притом в самой глуши. Я букинист и
позволю назвать себя истинным профессионалом. Хотя теперь вернее сказать,
был таковым. Один из моих коллег - надеюсь, скорее по-дружески, чем из
ревности - даже назвал меня однажды "литературной ищейкой"; что ж, я готов
признать меткость этого забавного сравнения. Через мои руки прошло свыше
сотни личных библиотек, и мне довелось сделать немало важных открытий. Так,
я обнаружил оригинальную рукопись Готтенштайна, редкое иллюстрированное
издание Библии, которое иные сравнивают с "Книгой Келлза"; в невзрачном
деревенском доме в Мидленде я откопал пять неизвестных прежде стихотворений
Блейка. Были и не столь значительные, но все равно интересные открытия -
такие, как найденный среди игрушек и моющихся книжек в детской комнате в
доме одного священника в Шропшире подписной экземпляр первого издания "Алисы
в Стране чудес" или дарственный экземпляр "Португальских сонетов",
подписанный Робертом и Элизабет Браунинг, с шестистрочным стихотворением на
форзаце. Чтобы находить такие книги в самых неожиданных местах, необходимо
обладать чем-то вроде дара лозоходца. Приобрести такую способность нельзя,
но если вы ею наделены, можно постоянной практикой отточить ее. В свободное
время я также каталогизировал небольшие важные книжные фонды, поскольку само
общение с книгами доставляло мне великое удовольствие. Библиотечная тишина,
осязание и запах книг для меня все равно что для гурмана вкус и состав пищи.
Это может показаться фантастикой, но, стоя в библиотеке, я словно слышу
тысячи голосов, как если бы меня окружал огромный хор, в чьем пении я черпаю
познания и красоту. Естественно, моя профессия свела меня с Гидеоном в залах
аукционной фирмы Сотсбис. В одном доме в Сассексе я обнаружил маленькую, но
чрезвычайно интересную коллекцию первых изданий, и мне захотелось лично
убедиться, сколько можно выручить за такое собрание. Пока шли торги, я
поймал себя на не совсем приятном ощущении, что за мной кто-то следит. Я
обернулся, но все глаза были как будто направлены только на аукциониста. Тем
не менее с каждой минутой мое беспокойство росло. Возможно, это будет
слишком сильно сказано, однако я не сомневался, что кто-то внимательно
изучает меня. Но вот покупатели и зрители чуть расступились, и я увидел его
- мужчину среднего роста с привлекательным, хотя и несколько одутловатым
лицом, большими проницательными черными глазами и шапкой кудрявых, довольно
длинных волос. На нем было хорошего покроя темное пальто с каракулевым
воротником, руки в элегантных перчатках держали каталог предметов,
выставленных на аукцион, и черную широкополую велюровую шляпу. Пристальный
взгляд блестящих цыганистых глаз был устремлен на меня, но, заметив, что и я
смотрю на него, он моргнул, чуть улыбнулся и кивнул головой, как бы
извиняясь за то, что так таращился на меня. После чего повернулся,
протиснулся сквозь толпу и пропал из виду.
Не знаю почему, но это пристальное разглядывание незнакомым человеком
привело меня в замешательство до такой степени, что я уже не так внимательно
следил за торгами, отметил только, что выручил за предметы, выставленные
мной на продажу, больше, чем ожидал. Как только кончились торги, я выбрался
из зала и вышел на улицу.
Был холодный, сырой февральский день, и от запаха дыма - предвестника
смога - у меня першило в горле. Похоже было, что вот-вот начнется дождь, и я
остановил кеб. В моем владении был унаследованный от матери высокий узкий
дом на Смит-стрит, в непосредственной близости от Кингз-роуд. Меня вполне
устраивало это жилище; не самый фешенебельный район, но дом был достаточно
вместителен для такого холостяка, как я, со всеми моими книгами. Ибо за
многие годы я собрал отличную небольшую коллекцию книг на интересующие меня
темы: индейское искусство, особенно миниатюры, некоторые ранние
"Естественные Истории", кое-какие редкие издания, посвященные оккультизму,
несколько томов о растениях и знаменитых садах, хорошее собрание первых
изданий современных романистов. Мой дом был обставлен просто, но удобно;
хотя я небогат, но мог позволить себе не слишком скупиться, держал хороший
стол, в погребе было немало марочных вин.
Отпустив кеб и поднимаясь по ступенькам к входной двери моего дома, я
обратил внимание, что на город, как и следовало ожидать, спускается едкий
туман. Дальний конец улицы уже почти не был виден, и я радовался, что успел
добраться до дома. Моя домоправительница, миссис Мэннинг, позаботилась о
том, чтобы в маленькой гостиной весело пылал огонь в камине, рядом с моим
любимым креслом положила, как обычно, домашние туфли (какой же отдых без
домашних туфель?) и расставила на столике все необходимое для приготовления
горячего пунша. Я снял пальто и шляпу и переобулся.
В это время из кухни внизу вышла миссис Мэннинг и спросила, нельзя ли
ей ввиду сгущающегося тумана сегодня уйти домой пораньше. Сообщила, что
приготовила для меня суп, бифштекс, запеканку с почками и яблочный пирог,
остается только их подогреть. Я ответил, что ничего не имею против; мне не
раз доводилось обходиться без посторонних услуг.
- К вам тут недавно заходил один джентльмен, - сказала миссис Мэннинг.
- Джентльмен? Он назвался? - спросил я, удивленный тем, что кто-то
надумал посетить меня в такую погоду.
- Нет, - ответила она, - он не назвался. Сказал только, что еще зайдет.
Как раз тогда я был занят каталогизацией книг в одном доме, а потому
решил, что визит неназвавшегося джентльмена был связан с этим делом. И не
стал больше размышлять над этой загадкой. Тут снова показалась миссис
Мэннинг, одетая для выхода в город, я проводил ее до дверей и тщательно
запер их, после чего вернулся к своему пуншу и пылающему камину. Мой кот
Нептун спустился из кабинета наверху, где стояла его уютная корзина,
приветственно мяукнул и грациозно прыгнул мне на колени. Потоптавшись
передними лапами с выпущенными когтями, он удобно улегся и задремал с
громким мурлыканьем, напоминающим жужжание роя пчел в пустом черепашьем
панцире. Убаюканный этой музыкой, каминным жаром и пуншем, я тоже погрузился
в сон.
Должно быть, я крепко спал, потому что проснулся вдруг, не понимая, что
меня разбудило. Нептун на моих коленях встал, потянулся и зевнул, предвидя,
что покою его приходит конец. Я прислушался - тишина. Только решил было, что
мой сон потревожен движением угля на каминной решетке, как снизу донесся
властный стук в дверь. Я спустился по лестнице, приводя себя в порядок после
сна, поправляя воротничок и галстук и приглаживая непокорную шевелюру.
Включив свет в прихожей, я отпер дверь и распахнул ее. В дом вторглись
пряди густого тумана, а на крыльце перед дверью стоял тот странный
цыганистого вида мужчина, что так пристально разглядывал меня в зале
Сотсбис. Теперь на нем были хорошо скроенный вечерний костюм и накидка с
красной шелковой подкладкой. На голове - цилиндр, покрытый блестящими
капельками влаги от тумана, который колыхался за его спиной точно
театральный задник тошнотворного желтого цвета. Рука в перчатке покачивала,
будто маятник, трость черного дерева с великолепной работы золотым
набалдашником. Увидев, что дверь открыл именно я, а не какой-нибудь слуга
или дворецкий, он приосанился и снял цилиндр.
- Добрый вечер, - сказал незнакомец, обнажая в очаровательной улыбке
чудесные, белые, ровные зубы.
У него был необычно приятный, несмотря на хрипотцу, мелодичный голос,
которому небольшой, но достаточно заметный французский акцент придавал
дополнительную прелесть.
- Добрый вечер, - отозвался я, недоумевая, зачем мог понадобиться этому
человеку.
- Я имею честь говорить с мистером Леттингом... мистером Питером
Леттингом?
- Да. Я Питер Леттинг.
Он снова улыбнулся и, сняв перчатку, протянул мне холеную руку с
огненным опалом в золотой оправе на одном пальце.
- У меня нет слов, чтобы выразить, как я рад возможности познакомиться
с вами, сэр, - сказал он, пожимая мою руку. - Позвольте прежде извиниться,
что побеспокоил вас в столь поздний час, в такой день...
С этими словами он завернулся поплотнее в свою накидку и оглянулся на
клубящийся за его спиной сырой желтый туман. Оставлять его стоящим на
крыльце в такую отвратительную погоду вряд ли было бы признаком хорошего
тона, и я предложил ему войти и изложить свое дело. Он прошел мимо меня в
прихожую, и когда я, тщательно заперев дверь, обернулся, гость уже снял
накидку и цилиндр, отставил в сторону трость и, растирая руки, выжидательно
глядел на меня.
- Пойдемте в гостиную, мистер?.. - произнес я с вопросительной
интонацией.
На лице его отразилось странное, почти детское чувство вины.
- Дорогой сэр, - молвил он покаянно, - дорогой мистер Леттинг. Какое
непростительное упущение с моей стороны. Вы вправе обвинить меня в нарушении
светских приличий - вторгаюсь в ваш дом в такой вечер и даже забываю
представиться. Ради Бога, извините. Я - Гидеон Тейдре де Вильрэй.
- Рад познакомиться, - учтиво ответил я, хотя, по правде говоря,
чувствовал себя неловко, несмотря на его обаяние; что может быть нужно,
спрашивал я себя, французскому аристократу от букиниста вроде меня? - Не
хотите ли подкрепиться... скажем, бокалом вина или, учитывая холодную
погоду, рюмочкой бренди?
- Вы чрезвычайно добры и снисходительны, - ответил он с легким
поклоном, продолжая приязненно улыбаться. - Бокал вина несомненно будет
весьма кстати.
Я провел его в гостиную, и он остановился перед камином, грея руки над
огнем, сжимая и разжимая пальцы, так что перстень с опалом казался пятном
крови на белой коже. Выбрав в погребе бутылку превосходного марго, я бережно
доставил ее в гостиную, прихватив по пути хрустальные бокалы. За это время
мой гость отошел от камина и теперь стоял возле полок, держа в руках книгу.
- Какое великолепное издание Элифаса Леви, - горячо произнес он,
повернувшись ко мне. - И у вас тут чудесное собрание чернокнижия. Не знал,
что вы интересуетесь оккультизмом.
- Не так чтобы очень, - ответил я, откупоривая бутылку. - Назовите мне
здравомыслящего человека, который всерьез верил бы в колдунов, шабаш ведьм,
предсказателей судьбы и прочую дребедень. Я собираю их просто как
интересные, ценные издания, к тому же подчас весьма забавные, несмотря на
мрачное содержание.
- Забавные? - сказал он, подходя ко мне, чтобы принять бокал с вином. -
Забавные? Что вы хотите этим сказать?
- Согласитесь, разве это не забавная картина - взрослые люди бормочут
какие-то дурацкие заклинания и часами ждут по ночам, когда им явится сатана?
Должен признаться, лично мне это кажется весьма забавным.
- А мне - нет, - отозвался он и, словно опасаясь, что его реплика
прозвучала слишком резко, даже грубо, улыбнулся и поднял бокал. - Ваше
здоровье, мистер Леттинг.
Мы пригубили, он подержал вино во рту, смакуя, поднял брови.
- Должен сказать, у вас отличный погреб, - сообщил он. - Ваше марго
превосходно.
- Благодарю, - ответил я, польщенный тем, что французский аристократ
одобрил мой выбор. - Вы не хотите сесть и рассказать мне, чем я могу быть
вам полезен?
Он грациозно опустился в кресло у камина, отпил еще вина и остановил на
мн...
