Джеральд Даррелл. Пикник и прочие безобразия
страница №6
...е задумчивый взгляд. Когда гость замолкал, еще приметнее становился блескего огромных черных глаз. Они будто прощупывали вас, читая ваши мысли. От
этого взгляда мне, мягко выражаясь, стало не по себе. Но стоило ему
улыбнуться, и тотчас взор его казался добродушным, чарующим, чуть озорным.
- Боюсь, мое неожиданное появление в столь поздний час... и в такую
погоду... способно придать налет таинственности весьма ординарному, сдается
мне, делу, с которым я пришел. Короче, я хотел бы, чтобы вы провели
каталогизацию одной личной библиотеки, сравнительно небольшого собрания
книг, не больше тысячи двухсот экземпляров, оставленных мне моей тетушкой,
умершей в прошлом году. Повторяю, собрание небольшое, и я лишь бегло с ним
ознакомился. Однако мне кажется, что там есть довольно редкие, ценные
издания, и хотелось бы на всякий случай обеспечить тщательную каталогизацию,
до чего у моей бедной тетушки руки так и не дошли. Бедняжка была недалекого
ума, готов поклясться, что за всю свою жизнь она не заглянула ни в одну
книгу. Ее существование не было овеяно даже самым слабым дуновением
культуры. Эти книги достались ей от отца, и, вступив во владение ими, она
совсем не уделяла им внимания. Книги стоят вперемешку, и я был бы вам
благодарен, если бы вы разобрались в них как эксперт. Мое вторжение вызвано
силой обстоятельств, завтра рано утром я выезжаю во Францию, и у меня не
было другого случая обратиться к вам. Надеюсь, вы сможете найти время, чтобы
выполнить мою просьбу?
- Буду счастлив помочь чем могу, - ответил я; сама мысль о поездке во
Францию показалась мне весьма привлекательной. - Однако хотелось бы знать,
почему вы остановили свой выбор на мне, ведь в Париже есть немало людей,
способных выполнить эту работу не хуже, а то и лучше меня.
- По-моему, вы несправедливы к себе, - возразил мой гость. - Вам должно
быть известно, какая у вас высокая репутация. Я ко многим обращался за
советом, и все тотчас называли вас. Так я убедился, мой дорогой мистер
Леттинг, что лучшего выбора быть не может, если только вы согласитесь.
Признаюсь, я порозовел от удовольствия, поскольку у меня не было
никаких причин сомневаться в искренности этого человека. Приятно было
услышать, что коллеги столь высокого мнения обо мне.
- И когда вы хотели бы, чтобы я приступил к работе? - спросил я.
Он развел руками, выразительно пожал плечами.
- Это вовсе не срочно. Естественно, хотелось бы, чтобы это не помешало
вашим собственным планам. Как насчет того, чтобы вы могли начать, скажем,
весной? В это время года долина Луары особенно хороша, и я не вижу причин,
почему бы вам не насладиться природой в той же мере, как работой с книгами.
- Весна отлично устраивает меня, - ответил я, наполняя бокалы. - Апрель
годится?
- Превосходно, - отозвался он. - Думаю, на каталогизацию у вас уйдет
что-нибудь около месяца, но вы можете оставаться там, сколько вам будет
угодно. У меня хорошая коллекция вин и хороший повар, так что у вас не будет
повода жаловаться на обслуживание.
Я сходил за своей записной книжкой с календарем, и мы сошлись на том,
что четырнадцатое апреля устроит нас обоих. Гость поднялся, собираясь
уходить.
- Да, еще одна вещь, - сказал он, кутаясь в накидку. - Кому, как не
мне, понимать, что мои имя и фамилия затруднительны для запоминания и
произношения. А потому, не примите это за бесцеремонность, я предпочел бы,
чтобы вы просто называли меня Гидеон, а я вас - Питер, согласны?
- Конечно, - поспешил я ответить не без облегчения, ибо на де Тейдре
Вильрэе и впрямь можно было язык сломать.
Он горячо пожал мне руку, еще раз попросил извинить за внезапное
вторжение, обещал прислать письмо с подробным описанием - как найти его во
Франции, и уверенным шагом скрылся за дверью в густом желтом тумане.
Я же вернулся в свою теплую, уютную гостиную и допил вино, размышляя о
странном посетителе. И чем больше я думал о нем, тем удивительнее
представлялось мне происшедшее. Почему, например, Гидеон не обратился ко мне
сразу, когда увидел меня у Сотсбис? Говорит, что каталогизация тетушкиных
книг совсем не к спеху, а сам счел необходимым повидать меня сегодня ночью,
словно речь шла о неотложном деле. Он ведь мог просто написать мне? Или он
посчитал, что воздействие его личности вернее поможет добиться моего
согласия?
Он произвел на меня двойственное впечатление. Как я уже сказал, пока
лицо его оставалось бесстрастным, глаза смотрели так испытующе и пристально,
что мне делалось не по себе и я даже ощущал некоторую антипатию. Но стоило
ему улыбнуться, как и глаза его словно смеялись, и я невольно оказывался во
власти очарования его низкого мелодичного голоса. Да, необычный человек... И
я решил попытаться побольше узнать о нем до того, как поеду во Францию.
Решил - и спустился на кухню следом за проголодавшимся Нептуном приготовить
поздний ужин.
Несколько дней спустя мне встретился на торгах мой старый друг Эдвард
Мэлинджер. Между делом я небрежно осведомился, известно ли ему что-нибудь о
Гидеоне. Эдвард внимательно посмотрел на меня поверх очков.
- Гидеон де Тейдре Вильрэй? Ты говоришь о графе... племяннике старика
маркиза де Тейдре Вильрэя?
- Он не назвался графом, но полагаю, что это именно он, - ответил я. -
Тебе что-нибудь о нем известно?
- Когда закончатся эти торги, пойдем выпьем по стаканчику и я кое-что
расскажу тебе, - предложил Эдвард. - Очень странное семейство... во всяком
случае, старик маркиз - человек весьма эксцентричный.
После торгов мы зашли в пивную, и за кружкой пива Эдвард поведал то,
что ему было известно о Гидеоне. Оказалось, что много лет назад маркиз де
Тейдре Вильрэй пригласил Эдварда приехать во Францию (как теперь пригласил
меня Гидеон), чтобы каталогизировать и оценить его обширную библиотеку.
Эдвард согласился и отправился в имение маркиза в Горж дю Тарне.
- Тебе знаком этот район Франции? - спросил Эдвард.
- Я вообще никогда не бывал в этой стране, - признался я.
- Так вот, это глухой край. Имение находится в самом Горже, в
уединенной, дикой, сильно пересеченной местности. Высокие скалы, глубокие
мрачные ущелья, водопады, бурные потоки - что-то вроде преисподней, какой
Доре изобразил ее в своих рисунках к "Божественной комедии" Данте.
Эдвард остановился, глотнул пива, закурил сигару. Завершив эту
процедуру, продолжал:
- В имении, кроме прислуги (всего из трех человек - маловато для такого
обширного хозяйства), я застал дядюшку и его племянника, того самого,
насколько я понимаю, что навестил тебя на днях. Скажу без обиняков - дядюшка
произвел на меня весьма неприятное впечатление. У этого
восьмидесятипятилетнего старика было злое, хитрое лицо и льстивые манеры,
которые сам он явно считал очаровательными. Племяннику было лет
четырнадцать; на бледном лице выделялись огромные черные глаза. Он был умен
не по возрасту, однако меня обеспокоило то, что, как мне показалось, им
владеет тайный страх - страх перед собственным дядюшкой.
В первый день моего пребывания там я, утомленный долгим путешествием,
лег спать рано, вскоре после скудного и скверно приготовленного по
французским меркам обеда. Старик и мальчик остались в столовой. Так совпало,
что она помещалась как раз под моей спальней, и хотя я не различал отдельных
слов, было очевидно, что дядюшка настойчиво уговаривает племянника сделать
что-то, против чего тот страстно возражает. Спор затянулся, голос дядюшки
звучал все громче и сердитее. Внезапно послышался стук отодвигаемого стула,
и мальчик крикнул, да-да, крикнул по-французски старику: "О нет, я не желаю
жертвовать собой, чтобы ты мог жить... Я ненавижу тебя!" Я хорошо расслышал
каждое слово, и меня поразило, что такое мог сказать юный племянник. Потом
скрипнула и со стуком захлопнулась дверь столовой, мальчик взбежал вверх по
лестнице, и хлопнула другая дверь, видимо, в его спальне. Вскоре и дядюшка
встал из-за стола и начал подниматься наверх. Ошибиться было невозможно - он
сильно приволакивал кривую ногу, и это придавало характерный звук его
походке. Старик поднимался не торопясь, и заверяю тебя, дорогой Питер, у
меня волосы поднялись дыбом, столько зла было в этом неторопливом шествии
вверх по ступенькам. Он проследовал к спальне мальчика, открыл дверь, вошел.
Окликнул племянника два-три раза - мягко, вкрадчиво, однако за этой
мягкостью угадывалась страшная угроза. Потом старик произнес какую-то фразу,
закрыл дверь и захромал дальше по коридору - очевидно, в свою спальню.
Я выглянул в коридор. Из комнаты племянника доносился приглушенный
плач, как будто мальчик лежал, укрывшись с головой. Плач продолжался, и я
был сильно встревожен. Хотелось пойти к мальчику, успокоить его, но я
опасался, что мое вторжение смутит его. Да и не мое это было дело, строго
говоря. Все же мне было не по себе. Казалось, Питер, вся атмосфера дома
пропитана чем-то ужасным. Ты знаешь, я несуеверен, однако я долго не мог
уснуть, все думал, каково-то мне будет выдерживать эту атмосферу две-три
недели, пока не будет завершена работа. К счастью, судьба была милостива ко
мне: на другой день пришла телеграмма, в которой сообщалось, что моя сестра
серьезно заболела, и у меня появился вполне легитимный повод просить маркиза
расторгнуть наш контракт. Естественно, ему это не понравилось, но в конце
концов он неохотно согласился. В ожидании двуколки, которая должна была
отвезти меня на станцию, я бегло осмотрел часть книг. Обширная библиотека
занимала не одну комнату, но основное собрание было сосредоточено в так
называемой "Длинной галерее", помещении, способном украсить имения наших
английских аристократов. Книжные полки чередовались с огромными зеркалами,
да и весь дом был полон зеркал, я в жизни не видел их в таком количестве. У
маркиза и впрямь была редкая, ценная коллекция книг, в том числе посвященных
одному из твоих, Питер, любимых предметов - оккультизму. Я успел приметить
интереснейшие древнееврейские рукописи о ведовстве, оригинальное издание
"Открытия ведьм" Мэтью Гопкинса, великолепный экземпляр "Чудес природы" Ди.
Но тут прибыла двуколка, я простился с хозяином и уехал. Честное слово,
дружище, никогда еще отъезд из чьего-то дома не доставлял мне такой радости.
Не сомневаюсь, что он занимался черной магией и пытался привлечь к нехорошим
делам славного мальчугана. Впрочем, сам понимаешь, у меня нет никаких
доказательств, а потому не буду настаивать на своей догадке. Полагаю, старый
маркиз уже мертв, если же нет, то ему должно быть за девяносто. Что до
мальчика, то от друзей в Париже я слышал впоследствии, что его личная жизнь
не сложилась, поговаривали о связях с женщинами определенного сорта, но это
все слухи, к тому же тебе известно, дружище, у иностранцев понятия морали
иные, чем у англичан. Здесь, как и во многом другом, мы, слава Богу,
отличаемся от остального мира.
Я выслушал рассказ Эдварда с величайшим интересом и решил при случае
расспросить Гидеона о его дядюшке.
Собираясь в путь, я предвкушал удовольствие от поездки во Францию.
Четырнадцатого апреля сел на поезд до Лувра, оттуда безо всяких приключений
(даже без морской болезни) доплыл до Кале, провел вечер в Париже,
наслаждаясь образцами французской кухни и вин, а утром следующего дня снова
сел на поезд и доехал до Тура с его шумным вокзалом, где меня, как и было
обещано, встретил Гидеон. Он был в приподнятом настроении и приветствовал
меня, словно старого дорогого друга, что, не стану скрывать, было мне очень
приятно. Я поблагодарил его за заботу, но он только отмахнулся.
- О чем речь, дорогой Питер! У меня всего-то занятий - есть, пить да
толстеть! Принять такого гостя, как ты, истинное удовольствие.
Выйдя из здания вокзала, мы сели в красивую двухконную карету и быстро
покатили по чудесной сельской местности, расписанной переливающимися на
солнце зелеными и желтыми красками.
Около часа ехали мы по дороге, которая становилась все уже и уже;
наконец она оказалась зажатой между усеянными яркими цветами высокими
валами, а над головой у нас переплетались покрытые нежной весенней зеленью
ветви деревьев. Приметив в просветах между деревьями серебристый блеск
водной глади, я понял, что мы едем вдоль Луары. В одном месте мы миновали
массивные каменные столбы и кованые железные ворота перед дорожкой, ведущей
к сложенному из розовато-желтого камня огромному красивому замку. Гидеон
заметил мой удивленный взгляд человека, пораженного сказочным видением.
- Надеюсь, дорогой Питер, - улыбнулся он, - ты не предполагаешь, что я
живу в доме, подобном этому чудовищу? В противном случае тебя ждет
разочарование. Боюсь, мой замок покажется тебе миниатюрным, однако меня он
вполне устраивает.
Я возразил, что пусть его обитель хуже сарая, по мне, достаточно этих
чудесных пейзажей и предвкушения увлекательной работы.
Был уже вечер. На зеленые луга легли розовато-лиловые тени деревьев,
когда мы подъехали к обители Гидеона, Шато Сен-Клэр. На воротных столбах
восседали вырезанные в камне медового цвета большие совы, и тот же мотив был
искусно вплетен в кованые железные ворота.
Прилегающий к замку участок разительно отличался от местности, по
которой мы ехали до сих пор. Если там царило буйное, вольное цветение, луга
были покрыты густой высокой травой, то здесь подъездную дорожку окаймляли
огромные, старые, много метров в обхвате дубы и каштаны с толстой, как
слоновья кожа, узловатой корой. Я мог лишь гадать, сколько веков эти деревья
охраняли подступы к Шато Сен-Клэр, но многие из них явно достигли уже
изрядных размеров, когда Шекспир еще был только юношей. Лужайки под ними
были гладкими, как сукно бильярдного стола, о чем заботились мирно пасущиеся
в лучах заходящего солнца стада пятнистых ланей. Самцы с изящной короной
ветвистых рогов спокойно провожали нас взглядом, нисколько не потревоженные
стуком копыт наших лошадей.
Вдали за газонами виднелась череда высоких тополей и поблескивала тихая
гладь Луары. Но вот дорожка повернула, и впереди показался замок. Маленькое,
как и говорил Гидеон, но совершенное строение, как бывает совершенной
миниатюра. Вечернее солнце отражалось от соломенно-желтых стен, и
голубоватая кровля главного здания с двумя башенками казалась подернутой
нежной патиной.
Широкую веранду, облицованную плитняком, венчала высокая балюстрада, и
на ней восседало три десятка павлинов, великолепные хвосты которых
спускались на ухоженный газон. Перед балюстрадой размещались аккуратные
клумбы с сотнями ярких цветов, будто сливающихся с павлиньими хвостами. Это
было восхитительное зрелище! Мы остановились перед широким крыльцом,
дворецкий распахнул дверцы кареты, Гидеон спустился на землю, снял шляпу и
низко поклонился мне с озорной улыбкой.
- Добро пожаловать в Шато Сен-Клэр.
Так начались для меня совершенно дивные три недели, недели, скорее,
отдыха, чем работы. Жизнь в миниатюрном, но великолепно обставленном,
поддерживаемом в безупречном состоянии замке была сплошным удовольствием.
Маленький парк на берегу излучины Луары содержался в идеальном порядке,
каждое дерево казалось аккуратно подстриженным, изумрудные газоны -
тщательно причесанными, а расхаживающие среди могучих деревьев павлины
словно вышли из рук Фаберже. Добавьте отличный винный погреб и кухню, где
заправлял искусный шеф-повар, готовивший вкуснейшие, ароматнейшие блюда, и
вы получите довольно верное представление о земном рае.
Утро проходило за разборкой и каталогизацией книг (собрание было
чрезвычайно интересным), а во второй половине дня Гидеон приглашал меня
искупаться в реке или совершить верховую прогулку в парке; он держал
несколько превосходных коней. Вечерами после обеда мы беседовали на
прогретой солнцем террасе, причем отличные блюда и вина, поданные к обеду,
придавали нашим беседам особую теплоту.
Заботливый хозяин и прекрасный рассказчик был чрезвычайно интересным
собеседником. Теперь-то я, естественно, никогда не узнаю, не пускал ли он
намеренно в ход все свое очарование, чтобы обольстить меня. Хотелось бы
думать, что это не так, что он действительно проникся ко мне симпатией и ему
нравилось мое общество. Конечно, теперь это уже не играет никакой роли. Во
всяком случае, я с каждым днем все сильнее привязывался к нему.
Я всегда был склонен к уединенному образу жизни, друзей - близких
друзей - у меня было мало, и виделся я с ними раз или два в году, не больше.
Однако дни, проведенные в замке вместе с Гидеоном, возымели сильное действие
на меня. Я стал задумываться, верно ли оставаться таким затворником. Подумал
вдруг о том, что все мои друзья принадлежат к другой возрастной группе,
намного старше меня. Гидеон, если причислять его к ряду моих друзей (как я
это делал тогда), единственный был примерно моего возраста. Под его влиянием
я становился более общительным. Помню, однажды вечером, сжимая белыми зубами
сигару и щурясь на меня сквозь облачко синего дыма, он сказал: "Беда в том,
Питер, что тебе грозит опасность стать молодым рутинером". Тогда я,
разумеется, рассмеялся, однако, поразмыслив, понял, что он прав. Понял
также, что, когда придет время покинуть замок, мне будет недоставать общения
с этим беспечным человеком, возможно, даже больше, чем я был готов в этом
признаться самому себе.
О своих многочисленных родичах Гидеон говорил тепло, но с оттенком
иронии, рассказывал истории, рисующие их чудачества или глупости, однако
ирония его была беззлобной, с преобладанием нелицеприятного юмора. Тем
удивительнее казалось мне, что он лишь однажды заговорил о своем
дядюшке-маркизе. Мы сидели вечером на террасе, провожая глазами обитающих в
дуплах дубов сипух, которые проносились в поисках добычи над лужайками перед
нами. Я описывал ему одну книгу, полагая, что осенью ее можно будет
приобрести на аукционе за две тысячи фунтов. Дескать, это серьезный труд,
способный занять достойное место в библиотеке Гидеона среди других трудов на
ту же тему. Я мог бы принять участие в торгах... Гидеон щелчком отправил
окурок сигары через балюстраду на клумбу, где тот остался лежать, будто
огромный красный светлячок, и тихо рассмеялся.
- Две тысячи фунтов? Дорогой Питер, к сожалению, я не настолько богат,
чтобы позволить себе такое удовольствие. Вот если бы умер мой дядюшка...
- Дядюшка? - осторожно произнес я. - Я не знал, что у тебя есть
дядюшки.
- Только один, слава Богу, - сказал Гидеон. - Но, к сожалению, он сидит
на сундуке, где хранится состояние нашего семейства, и эту старую свинью
ничто не берет. Ему девяносто один год, а когда я видел его года два назад,
на вид никто не дал бы ему больше пятидесяти. Тем не менее он не бессмертен
и сколько бы ни упирался, рано или поздно дьявол прижмет его к своей груди.
В тот счастливый день я унаследую хороший куш и библиотеку, которой даже ты,
дорогой Питер, позавидуешь. До тех пор не могу позволить себе тратить по две
тысячи на книги. Однако ждать башмаков мертвеца скучнейшее занятие, и мой
дядюшка - не самый занимательный предмет для разговора, а потому давай лучше
выпьем вина и потолкуем о чем-нибудь приятном.
- Не занимательный, говоришь? Тогда он совершенно не похож на остальных
твоих родственников, про которых ты рассказывал, - небрежно заметил я,
надеясь в душе, что Гидеон поведает кое-что еще об этом нехорошем дядюшке.
- Что правда, то правда, - сказал он, помолчав, - совсем не похож. Но
как в каждой деревне есть свой дурачок, так и в каждой семье не обходится
без паршивой овцы или безумца.
- Ну что ты, Гидеон, - возразил я. - Зачем же так резко?
- Ты так думаешь? - спросил он, и в свете угасающего дня я рассмотрел
капли пота на его лице. - Считаешь, я чересчур жестоко отзываюсь о своем
дражайшем родиче? Однако ты не имел удовольствия встречаться с ним, верно?
- Верно, - ответил я.
Обеспокоенный крайней горечью, звучащей в его голосе, я уже готов был
оставить эту тему, явно неприятную для моего друга.
- Когда умерла моя матушка, - продолжал он, - мне пришлось не один год
прожить в обществе моего дорогого дядюшки, пока я не смог освободиться от
него, получив скромную сумму, завещанную мне отцом. Десять лет провел я в
чистилище - в обществе этого мерзавца. Десять лет не проходило дня и ночи,
чтобы мне не довелось испытать дикий ужас. Его порочность не поддается
описанию, и он ни перед чем не останавливается, добиваясь своего. Если
дьявол бродит самолично по земле под видом человека, то не сомневаюсь, что
он надевает на себя отвратительную шкуру моего дядюшки.
Он резко встал и пошел в дом. Меня озадачила и встревожила горячность,
с какой были сказаны эти слова. Я колебался, следует ли пойти за ним или
нет, но тут он вернулся, неся графин с бренди и рюмки, сел и налил нам
обоим.
- Ты уж извини меня, дорогой Питер, за этот спектакль, за то, что я
навязал тебе мелодраму, чье место скорее в парижском театре "Гран Гиньол",
чем на этой террасе, - сказал он, протягивая мне рюмку. - Боюсь, мне вредно
говорить об этой старой свинье, моем дядюшке. Одно время меня преследовал
страх, потому что мне казалось, будто он завладел моей душой... сам знаешь,
дети чего только не выдумают. Не один год прошел, прежде чем я избавился от
этого наваждения. И все же до сих пор, как видишь, не могу спокойно говорить
о нем, так что давай лучше выпьем и потолкуем о чем-нибудь другом, идет?
Я поспешил согласиться, и мы продолжали беседовать еще час-другой. Но в
тот вечер я единственный раз видел Гидеона по-настоящему пьяным. Ложась
спать, я винил в этом себя, понимая, что основательно испортил ему
настроение, настояв на том, чтобы поговорить о его дядюшке.
В последующие четыре года я все ближе узнавал Гидеона. Приезжая в
Англию, он останавливался у меня, а я не раз с великим удовольствием гостил
в Шато Сен-Клэр. Потом он куда-то исчез на полгода, оставалось только
предположить, что им овладела, выражаясь его словами, "охота к перемене
мест", и он решил, как это бывало с ним, съездить в Египет, или на Восток,
или в Америку. Как раз в это время я был по горло занят делами, и мне, по
правде говоря, было не до того, чтобы размышлять о странствиях Гидеона. Но
вот однажды вечером, когда я вернулся на свою Смит-стрит смертельно усталый
после долгой поездки в Абердин, дома меня ожидала телеграмма от Гидеона.
"Приеду Лондон понедельник тридцатого можешь ли встретить тчк Дядюшка
умерщвлен мне досталась библиотека возьмешься ли каталогизировать оценить
тчк объясню все при встрече привет Гидеон".
Меня позабавило, что Гидеон, всегда гордившийся безупречным знанием
английского языка, написал не "скончался", а "умерщвлен". Однако, когда он
приехал, я узнал, что именно так обстояло дело, во всяком случае, по всем
наличным признакам. Гидеон прибыл поздно вечером, и мне с первого же взгляда
стало ясно, что он пережил нечто ужасное. Не могла же потеря дядюшки
подействовать на него так сильно, сказал я себе. Этот факт, скорее, должен
был обрадовать Гидеона. Но мой друг сильно осунулся, красивое лицо его было
бледно, глаза, под которыми обозначились темные круги, утратили былой блеск
и живость. Приняв дрожащей рукой бокал с его любимым вином, он опустошил его
одним глотком, словно это была вода.
- У тебя усталый вид, Гидеон, - сказал я. - Выпей еще вина, потом
пообедай со мной и ложись спать. Отложим все разговоры на завтра.
- Старина Питер, - ответил он, и губы его скривились в жалком подобии
обычной искрометной улыбки, - только не изображай английскую нянюшку и не
смотри на меня с такой тревогой. Не подумай, что меня одолевает хворь.
Просто мне достались довольно тяжело последние две недели, и я еще не пришел
в себя. Слава Богу, теперь уже все позади. За обедом все расскажу тебе, но
прежде, дружище, если позволишь, я принял бы ванну.
- Конечно, - поспешил я ответить, после чего отыскал миссис Мэннинг и
попросил ее приготовить для Гидеона ванну и отнести его вещи в гостевую
комнату.
Гидеон поднялся наверх, и вскоре я последовал его примеру. У гостевой
комнаты и у моей спальни были раздельные ванные, площадь второго этажа была
достаточно большой, чтобы я мог позволить себе эту маленькую роскошь. Только
я начал раздеваться, чтобы самому совершить омовение, как меня испугал
громкий протяжный вопль, сопровождаемый звоном разбитого стекла. Эти звуки
явно исходили из ванной Гидеона. Я бегом пересек узкую лестничную площадку и
постучался в дверь моего друга.
- Гидеон? - крикнул я. - Гидеон, что с тобой... могу я войти?
Ответа не было, я ворвался в гостевую, вне себя от тревоги. Гидеон
стоял в ванной, наклонясь над раковиной и вцепившись в нее обеими руками; по
белому, как простыня, лицу катились струйки пота. Большое зеркало над
раковиной было разбито, всюду рассыпаны осколки вместе с остатками бутылочки
из-под шампуня.
- Это он... это он... он... - бормотал Гидеон.
Его качало, и он явно не заметил моего появления. Взяв Гидеона за руку,
я вывел его в спальню и уложил на кровать, после чего вышел на лестницу и
крикнул вниз миссис Мэннинг, чтобы принесла бренди, да поживее.
Вернувшись в комнату, я увидел, что Гидеон уже выглядит несколько
лучше, однако он лежал с закрытыми глазами, прерывисто дыша словно человек,
участвовавший в изнурительных гонках. Услышав мои шаги, он открыл глаза и
страдальчески улыбнулся.
- Дорогой Питер, - произнес он. - Ради Бога, извини... надо же было
мне... у меня вдруг закружилась голова... должно быть, после длинной дороги,
когда я почти ничего не ел... а тут еще твое чудесное вино... я упал вперед
с шампунем в руке и разбил твое прекрасное зеркало... Виноват... я, конечно,
заплачу.
Я велел ему, довольно грубо, не говорить глупостей, и когда миссис
Мэннинг, запыхавшись, поднялась по лестнице, заставил его выпить
глоток-другой. Тем временем миссис Мэннинг навела порядок в ванной.
- Уф, полегчало, - выдохнул Гидеон. - Совсем другое дело. Осталось
только понежиться в ванне, и я буду свеж, как огурчик.
Мне казалось, что ему лучше не вставать, и я сказал, что еду принесут
наверх, но он не хотел и слышать об этом. И когда через полчаса Гидеон
спустился в столовую, он выглядел уже гораздо лучше, улыбался и шутил,
всячески расхваливал кулинарное искусство миссис Мэннинг заверяя, что уволит
собственного повара, умыкнет ее и увезет в свой замок во Франции, чтобы она
заведовала его кухней. Миссис Мэннинг была - как всегда - очарована им,
однако я видел, что роль веселого, обаятельного человека дается ему с
великим трудом. Наконец мы управились с пудингом и сыром, миссис Мэннинг
принесла графин портвейна и попрощалась до завтра. Я предложил Гидеону
сигару, он закурил, откинулся на спинку стула и улыбнулся мне сквозь дым.
- Теперь, Питер, - начал он, - я могу поведать тебе кое-что о
случившемся.
- Мне не терпится услышать, дружище, что тебя довело до такого
состояния, - серьезно молвил я.
Гидеон порылся в кармане и вытащил большой железный ключ с широкой
бородкой и фигурной головкой. Бросил его на стол, и ключ упал на столешницу
с тяжелым стуком.
- Перед тобой одна из причин случившейся беды, - продолжал он, угрюмо
глядя на ключ. - Так сказать, ключ от жизни и смерти.
- Не понял, - озадаченно произнес я.
- Из-за этого ключа меня чуть не арестовали по обвинению в убийстве. -
Он улыбнулся.
- В убийстве? Тебя? - поразился я. - Непостижимо!
Гидеон глотнул вина и сел поудобнее.
- Месяца два назад я получил от дядюшки письмо с просьбой приехать к
нему. Зная, как я к нему относился, ты поймешь, что я выполнил его просьбу с
великой неохотой. Короче, он пожелал, чтобы я выполнил кое-какие
поручения... гм... по фамильной части... и я отказался. Он пришел в ярость,
мы крепко поссорились. Признаюсь, я не поскупился на выражения, и слуги
слышали, как мы бранились. Покинув дядюшку, я направился в Марсель, чтобы
там сесть на пароход, совершающий круизы в Марокко. Два дня спустя мой
дядюшка был убит.
- Вот почему ты написал в телеграмме "дядюшка умерщвлен", а я-то не мог
понять, в чем дело.
- Он в самом деле был убит и при самых таинственных обстоятельствах, -
сказал Гидеон. - Его нашли в пустой мансарде наверху перед большим разбитым
зеркалом. Он выглядел ужасно - одежда сорвана, горло и все тело изгрызено,
словно бешеным псом. Кругом все забрызгано кровью... Меня вызвали для
опознания. Тяжелая задача - лицо было изуродовано почти до неузнаваемости.
Гидеон остановился, глотнул еще вина, затем продолжил:
- Но самое поразительное - мансарда была заперта, заперта изнутри вот
этим ключом.
- Как же так? - опешил я. - Как мог убийца выйти из помещения?
- Именно этим вопросом задавалась полиция, - сухо произнес Гидеон. -
Как ты знаешь, французская полиция отличается большой дотошностью, но
соображает туговато. Они рассуждали примерно так: от смерти дядюшки
выгадываю я, поскольку мне достается кругленькая сумма, плюс его библиотека,
плюс разбросанные по всей стране фермы. Вывод: кому выгодно, тот и убийца.
- Но это нелепо, - возмутился я.
- Только не в глазах полиции. Особенно когда они узнали, как бурно
прошла моя последняя встреча с дядюшкой, а тут еще слуги слышали, как я
пожелал ему поскорее умереть и избавить мир от лишней мерзости.
- Но в горячке чего только не наговоришь, - возразил я. - Это всем
известно... А как они объяснили, что, убив дядюшку, ты оставил комнату
запертой изнутри?
- Очень просто. Дескать, достаточно было вооружиться очень тонкими
длинными плоскогубцами и просунуть их снаружи в замочную скважину. Но ведь
плоскогубцы должны были оставить след на бородке ключа, а она, как ты
видишь, совершенно невредима. Главная проблема заключалась в том, что
поначалу у меня не было алиби. Из-за той ссоры я раньше времени сорвался с
места и приехал в Марсель за несколько дней до отплытия парохода. Я
поселился в гостинице и решил посвятить эти дни экскурсиям по городу.
Естественно, в Марселе у меня не было знакомых и некому было подтвердить,
что я приехал туда тогда-то и тогда-то. Сам понимаешь, каких усилий
потребовалось, чтобы обойти всех носильщиков, горничных, метрдотелей,
владельцев ресторанов и прочих и добиться от них подтверждения, что в тот
день, когда был убит мой дядюшка, я в самом деле находился в Марселе.
Последние полтора месяца я только и занимался этим, и далось это мне
непросто.
- Почему не телеграфировал мне? - спросил я. - Я мог бы составить тебе
компанию, все-таки легче.
- Ты чрезвычайно добр, Питер, но не хватало еще, чтобы я впутывал своих
друзей в такие скверные дела. К тому же я знал - если все кончится
благополучно и меня отпустят (а полиция долго упиралась), мне понадобится
твоя помощь в одном деле, связанном с тем, что произошло.
- Я к твоим услугам, - ответил я. - Только скажи, дружище, чем я могу
быть полезен.
- Так вот, я уже говорил тебе, что в юности находился на попечении
дядюшки и успел возненавидеть его дом и все, что с ним связано. Теперь,
после того что случилось, мне вообще невмоготу там появляться. Я не
преувеличиваю, просто я убежден, что серьезно заболею, если проведу там хотя
бы еще один день.
- Согласен, - твердо произнес я. - Это совершенно исключено.
- Что касается дома и обстановки, все можно оценить и продать через
какую-нибудь парижскую фирму, это несложно. Но самое ценное в этом доме -
библиотека. Вот тут мне нужен ты, Питер. Можешь ты поехать туда, чтобы
произвести каталогизацию и оценку? Потом я найду склад, где книги будут
храниться, пока я не расширю помещение моей собственной библиотеки.
- Конечно, могу, - ответил я. - С величайшим удовольствием. Скажи
только, когда мне следует быть на месте.
- Я не поеду с тобой, - предупредил Гидеон. - Ты будешь там один.
- Ты же знаешь, я люблю уединение, - усмехнулся я. - И покуда меня
будут окружать интересные книги, я буду чувствовать себя прекрасно, не
беспокойся.
- Хотелось бы управиться с этим делом возможно быстрее, - продолжал
Гидеон. - Чтобы я мог избавиться от этого дома. Как скоро мог бы ты
приступить?
Я сверился со своим календарем и с удовольствием обнаружил, что на
ближайшее время никаких важных дел не намечено.
- Как насчет конца следующей недели? - спросил я.
- Так скоро? - обрадовался Гидеон. - Отлично! Я могу встретить тебя на
вокзале в Фонтене в следующую пятницу. Годится?
- Вполне, - сказал я. - И я постараюсь быстро разобраться с книгами. А
теперь выпьем еще по бокалу портвейна, и ложись-ка ты спать.
- Дорогой Питер, медицинское сословие много потеряло, не заполучив тебя
в свои ряды, - пошутил Гидеон, однако послушался моего совета.
В ту ночь я дважды просыпался оттого, что вроде бы слышал его крик,
однако в доме было тихо, и я говорил себе, что мне почудилось. На другое
утро Гидеон отправился во Францию, и я стал готовиться последовать за ним,
отбирая вещи для продолжительного пребывания в доме его покойного дядюшки.
Во всей Европе царила морозная зима, и погода отнюдь не
благоприятствовала дальним странствиям. Если бы не просьба Гидеона, я ни за
что не покинул бы свой дом. Плавание через Ла-Манш было сплошным кошмаром, и
по прибытии в Париж я чувствовал себя так отвратительно, что смог заставить
себя съесть лишь немного жидкого мясного супчика, после чего лег спать. На
другой день в городе была жуткая холодина, дул резкий ветер и с серого неба
лил колючий дождь. Все же я добрался до вокзала, и началось, по видимости,
нескончаемое путешествие с пересадками и ожиданием на все более неуютных
станциях. От холода я окоченел до того, что перестал связно мыслить. Берега
рек были украшены ледяными кружевами, пруды и озера глядели слепыми
замерзшими очами на небеса стального цвета.
Наконец очередной местный поезд, весь в копоти, страдающий одышкой,
дополз до станции Фонтен. Выйдя из вагона, я добрался со своим багажом до
крохотного зала ожидания, где с облегчением узрел раскаленную чуть ли не
докрасна старинную пузатую печку, в которой весело горели каштановые корни.
Свалив свои вещи в углу, я некоторое время посидел, оттаивая, перед печкой.
Гидеон не показывался. Глоток бренди из походной фляги и жар от печки
взбодрили меня. Прошло полчаса, а Гидеона все не было. Я уже начал
беспокоиться и вышел на перрон. Серое небо, казалось, опустилось еще ниже, в
воздухе кружили огромные, с полкроны, снежинки, предвещая изрядную вьюгу. Я
стал подумывать, не пойти ли мне в селение пешком, в это время послышался
стук копыт и на дороге показалась двуколка, управляемая Гидеоном, облаченным
в поблескивающее меховое пальто и каракулевую шапку.
- Ради Бога, извини, Питер, что заставил тебя долго ждать, - сказал он,
пожимая мою руку, - но нас преследуют злоключения. Давай я помогу тебе с
твоими саквояжами, а по дороге объясню, в чем дело.
Мы погрузили мои вещи в двуколку, затем я сел на козлы рядом с Гидеоном
и закутался в предусмотрительно захваченный им толстый плед. Он дернул
поводья, щелкнул кнутом, и мы быстро покатили по дороге, обильно осыпаемые
хлопьями снега. Порывы ветра хлестали наши лица, выжимая слезы из глаз,
однако Гидеон не уставал подгонять лошадь.
- Спешу доехать до места, пока не разыгралась вьюга, - пояснил он, -
потому и гоню так. Здесь бывает такая метель, что недолго и застрять в снегу
на несколько дней.
- Да, зима в этом году выдалась суровая, - отозвался я.
- Самая суровая за последние пятьдесят лет, - подтвердил Гидеон.
Наконец мы въехали в селение, и Гидеон молча направлял лошадь по уже
побелевшим от снега узким пустынным улочкам. Единственным признаком жизни
были псы, которые выскакивали из переулков, чтобы облаять нас. Можно было
подумать, что люди покинули это селение.
- Боюсь, Питер, - заговорил с улыбкой Гидеон, - я еще раз буду вынужден
злоупотребить твоей добротой. - Снег побелил не только его шапку, но и
брови. - Того и гляди, придет конец твоему дружескому терпению.
- Ерунда, - ответил я. - Давай, выкладывай, в чем дело.
- А в том, что я намеревался оставить тебя на попечении Франсуа и его
жены, они были слугами у дядюшки. Явившись туда сегодня утром, я на беду
обнаружил, что жена Франсуа - Мари - поскользнулась на обледеневших
ступеньках крыльца, упала с высоты на камни и сломала ноги. Подозреваю,
переломы очень серьезные, как бы она совсем не осталась без ног.
- Бедняжка, какой ужас! - воскликнул я.
- Да уж... Франсуа обезумел от горя, и я вынужден был везти их в
больницу в Мийо. На все это ушло больше двух часов, оттого я и встретил тебя
с таким опозданием.
- Все в порядке, - заверил я его. - Разумеется, ты обязан был отвезти
их в больницу.
- Верно, однако тут возникла еще одна незадача. Понимаешь, жители
селения недолюбливали моего дядюшку, одни только Франсуа и Мари согласились
служить у него. Теперь оба находятся в Мийо, и некому заботиться о тебе, во
всяком случае, первые два-три дня, пока не вернется Франсуа.
- Дружище, о чем речь, - рассмеялся я. - Заверяю тебя, я отлично со
всем управлюсь сам. Провизия, вино, дрова - вот и все, что мне нужно, можешь
не беспокоиться.
- О, с этим все в порядке, - сказал Гидеон. - Кладовка набита битком, а
в подвале ты найдешь лопатку оленя, половину туши кабана, фазанов,
куропаток, две-три дикие утки. Вина хватит, дядюшка следил за своим
погребом, сосновых поленьев и каштановых корней тоже припасено достаточно,
так что мерзнуть не будешь. И тебе составят компанию животные.
- Какие такие животные?
- Маленькая собачонка по имени Агриппа, - смеясь, объяснил Гидеон, -
огромный безмозглый кот Клер де Люн, или попросту Клер, клетки с канарейками
и разными вьюрками и престарелый попугай Октавий.
- Целый зверинец! - воскликнул я. - Хорошо, что я люблю животных.
- Нет, в самом деле, Питер. - Гидеон пристально посмотрел на меня. - Ты
уверен, что тебя это устраивает? Не слишком обременительно?
- Чепуха, - горячо возразил я. - Для чего существует дружба?
Снегопад усилился настолько, что из-за вьюги мы с трудом различали
голову лошади. Теперь двуколка катила по одному из боковых ущелий,
ответвляющихся от собственно Горж дю Тарн. Слева над узкой дорогой нависали
буро-черные скалы с белыми пятнами снега в трещинах и на полочках. Справа
склон обрывался почти отвесно вниз на полтораста - двести метров, и сквозь
влекомую ветром снеговую завесу порой можно было рассмотреть зеленую реку,
бурлящую среди камней в белых париках и покрытых корками льда берегов.
Дорога была неровная, размытая дождями и тающим снегом; местами лошадь
замедляла бег, спотыкаясь на гололедице. Один раз прямо на дорогу перед нами
по скалам сверху скатилась, шипя, небольшая лавинка, и Гидеон с трудом
укротил поводьями испугавшуюся лошадь. Несколько жутких секунд мне казалось,
что наша двуколка сорвется с края обрыва и рухнет в реку. Однако Гидеон не
растерялся, и мы продолжили путь.
Наконец ущелье слегка расширилось, и за очередным поворотом открылся
вид на диковинную громадину дома Гидеонова дядюшки. Необычайное это было
здание, заслуживающее того, чтобы я описал его поподробнее.
Начать с того, что здание венчало могучий утес, который возвышался над
рекой, точно остров, похожий на равнобедренный треугольник. С дорогой утес
соединялся массивным старым каменным мостом. Высокие стены замка начинались
прямо от верхней кромки утеса, но, въехав через мост и широкую арку с
толстыми дубовыми створами, вы обнаруживали просторный внутренний двор с
прудом и фонтаном посередине. Скульптурная группа фонтана изображала
поддерживаемого херувимами дельфина и вся блестела от корки льда и
многочисленных сосулек.
С подоконников множества обращенных внутрь двора окон тоже свисали
огромные сосульки. Пространство между окнами занимали фантастические фигуры,
изображающие разных известных и неизвестных науке представителей животного
мира, одна другой страшнее; облепивший их снег со льдом придавал этим
чудовищам еще более жуткий вид, так и казалось, что они злобно таращатся на
вас из-под белого покрова. Когда Гидеон остановил двуколку перед ступенями
главного крыльца, из дома донесся громкий лай. Гидеон отпер дверь огромным
ржавым ключом, тотчас пес вырвался наружу, продолжая лаять и радостно виляя
хвостом. Большой черно-белый кот вел себя более осмотрительно, он не
снизошел до того, чтобы броситься к нам навстречу, а только громко мяукал
сразу за дверью.
Гидеон помог внести мои саквояжи в просторный мраморный холл, откуда
наверх вела роскошная лестница. Вся мебель, картины и зеркала были накрыты
чехлами от пыли.
- Ты уж извини меня, - сказал Гидеон; мне показалось, что ему стало не
по себе, едва он переступил порог дома. - Я собирался снять чехлы, придать
помещениям более уютный вид, но за всеми хлопотами просто не успел.
- Ничего, - отозвался я, гладя льнувших ко мне собаку и кота. - Все
помещения мне и не нужны, сам уберу чехлы в тех комнатах, которыми буду
пользоваться.
- Конечно, конечно. - Гидеон нервно пригладил волосы. - Постель для
тебя готова... дверь спальни вторая налево, как поднимешься по лестнице. А
теперь пошли, я покажу тебе кухню и подвал.
Он провел меня через холл к двери под лестницей, и я рассмотрел
уходящие вниз по спирали широкие каменные ступени. Они привели нас к
коридору, по которому мы вышли в вымощенную плитняком огромную кухню с
прилегающими к ней подвалу, размером с пещеру, и вместительной холодной
кладовке, где висели на крючьях или лежали на мраморных полках вдоль стен
туши крупной дичи, куры, утки, телячьи окорока и говяжьи седла. На кухне
выстроились в ряд тщательно выложенные плиты; на громадном столе в центре
расположились заготовленные для меня продукты - рис, черная, как сажа,
чечевица, картофель, морковь и другие овощи в корзинах, глиняные горшки с
маслом и консервами, целая горка батонов свежей выпечки. За тяжелой дверью с
засовом и висячим замком помещался винный погреб. Дядюшка Гидеона явно не
доверял слугам попечение об алкогольных напитках. Погреб был довольно
маленький, но я сразу увидел, что тут есть вина высшего качества.
- Не отказывай себе ни в чем, Питер, - сказал Гидеон. - Здесь найдутся
совсем неплохие марки, они в какой-то мере скрасят тебе одинокое пребывание
в этом мрачном замке.
- Ты хочешь, чтобы я все время был под хмелем? - рассмеялся я. - Кто же
тогда оценит твои книги. Но ты не беспокойся, Гидеон, все будет в порядке.
Тут еды и вина на целую армию, дров тоже хватает, мне составят компанию пес,
кот и птички, а главное - меня ждет большая интересная библиотека. Чего еще
может пожелать себе человек.
- Кстати, основная часть книг сосредоточена в Длинной Галерее в южном
крыле здания. Я не стану тебя провожать туда... сам найдешь, а мне уже пора
уезжать, - сказал Гидеон, направляясь к лестнице, ведущей в холл.
По пути наверх он извлек из кармана огромную связку старинных ключей.
- Ключи от королевства, - произнес он с тусклой улыбкой. - Не думаю,
что какие-то помещения заперты, но если найдутся такие, отпирай. Я скажу
Франсуа, чтобы он вернулся заботиться о тебе, как только жизнь его жены
окажется вне опасности, и сам постараюсь приехать через месяц. К тому
времени, надеюсь, ты управишься.
- Запросто, - ответил я. - Больше того, если управлюсь раньше, извещу
тебя телеграммой.
- Право, Питер, - он крепко пожал мне руку, - я чрезвычайно обязан
тебе. Никогда не забуду твою отзывчивость.
- Ерунда, дружище, - ответил я. - Мне приятно как-то помочь тебе.
Стоя в дверях вместе с шумно дышащим псом и котом, который, громко
мурлыкая, терся о мои ноги, я смотрел, как Гидеон забирается на козлы
двуколки, кутается в плед и дергает поводья. Лошадь затрусила к выходу,
Гидеон приветственно помахал мне кнутом и скрылся за воротами. Приглушенный
снегом стук копыт звучал все слабее и вскоре вовсе стих. Я поднял на руки
шелковистого теплого кота, свистнул пса, с громким лаем провожавшего
двуколку до ворот, вошел в дом и запер дверь на засов.
Первым делом надлежало осмотреть дом, чтобы знать, где помешаются
книги, с которыми мне предстояло работать, и соответственно решить, какие
комнаты следует отпереть. На столике в холле стоял шестисвечный серебряный
канделябр, рядом лежал коробок спичек. Как раз то, что мне было нужно: свечи
избавляли меня от необходимости отворять и затворять несметное множество
ставен. Итак, я вооружился канделябром и, сопровождаемый суматошным псом,
чьи когти стучали, будто кастаньеты, по голым полам, приступил к осмотру.
Весь первый этаж занимали три очень большие комнаты и одна поменьше, а
именно: гостиная, столовая, рабочий кабинет и салон. Почему-то лишь
последний (я буду называть его голубым салоном, поскольку он был расписан
различными оттенками синего цвета и золотом) был заперт, и я не сразу
подобрал нужный ключ. Салон примыкал к одному из торцов здания и представлял
собой этакую длинную узкую коробку с большими окнами в противоположных
концах.
Вход в салон помещался посередине одной из длинных стен, и прямо
напротив двери висело одно из самых больших зеркал, какие мне когда-либо
приходилось видеть. Высотой около трех метров, считая почти от пола до
потолка, в длину оно достигало десяти метров с лишним. Стекло чуть
потускнело, отчего приобрело голубоватый оттенок, напоминая поверхность
тихого озера, однако это никак не сказывалось на четкости отражения. Резьба
на широкой золоченой раме изображала нимф и сатиров, единорогов, грифонов и
прочих мифических тварей. Эта рама сама по себе была произведением
искусства. Сидя можно было видеть в этом замечательном зеркале отражение
всего салона, так что узкая комната казалась весьма просторной.
Учитывая небольшие размеры, удобства и - не стану скрывать - необычный
вид салона, я решил сделать его своей гостиной. И вот уже сняты с мебели все
чехлы, а в камине пылает жаркий огонь. Затем я перенес сюда клетку с
канарейками и вьюрками, поместив ее в одном конце комнаты вместе с попугаем
Октавием, коему переселение явно пришлось по душе, потому что он взъерошил
перья и насвистел несколько строф "Марсельезы". Собака и кот немедленно
простерлись на полу перед камином и погрузились в блаженный сон. Покинутый
своими спутниками, я взял канделябр и в одиночку продолжил разведку.
Второй этаж был почти целиком занят спальнями и ванными комнатами,
однако в том крыле, которое замыкало квадрат вокруг двора, я увидел огромное
помещение - то самое, что Гидеон называл Длинной Галереей. По одну сторону
Галереи располагались высокие окна, и напротив каждого из них висело по
зеркалу; они были похожи на зеркало в салоне, но намного уже. Между
зеркалами стояли книжные шкафы из полированного дуба, и на полках внутри
были кое-как, вперемешку свалены книги. Мне с первого взгляда стало понятно,
что немало времени уйдет на то, чтобы расставить их по темам, прежде чем я
смогу заняться каталогизацией и оценкой.
Я не стал пока открывать ставни и снимать чехлы в Длинной Галерее, а
продолжил восхождение по лестнице и очутился на чердаке. В одной из мансард
я увидел позолоченную раму от зеркала, и меня пробрала дрожь при мысли о
том, что, вероятно, здесь-то и был найден мертвым дядюшка Гидеона. Рама была
намного меньше той, что поразила меня в салоне, но оформлена в том же стиле.
Те же сатиры, единороги, грифоны и гиппогрифы, но, кроме того, наверху
поместился медальон с надписью: "Я твой слуга. Корми и вызволяй меня. Я есть
ты". Бессмыслица какая-то... Я закрыл дверь мансарды и, обозвав себя трусом,
тщательно запер ее, после чего у меня отлегло от души.
В голубом салоне собака и кот кинулись ко мне с таким восторгом, точно
я отсутствовал несколько дней. Я сообразил, что они голодны, и сам
почувствовал, что основательно проголодался. Увлеченный исследованием замка,
я даже не перекусил в положенное время, а теперь шел уже седьмой час вечера.
Сопровождаемый нетерпеливыми спутниками, я спустился на кухню, чтобы
состряпать нам что-нибудь. Для пса потушил несколько кусочков баранины, для
кота - цыпленка, добавил вареный рис и картофель, и оба моих подопечных
остались довольны таким меню. Себе поджарил хороший бифштекс с овощным
гарниром и добыл в погребе бутылку отменного красного вина.
Приготовив свою трапезу, я отнес ее наверх в голубой салон, пододвинул
кресло поближе к камину и, удобно устроившись, набросился на еду. Вскоре,
сытые и довольные, ко мне присоединились кот и собака. Они улеглись на пол
перед камином, а я встал и плотно закрыл дверь, поскольку из холла с его
мраморным полом тянуло холодом, как из морозильника. Завершив трапезу, я
принял в кресле полулежачее положение, потягивая вино и созерцая пляшущие
над каштановыми корнями языки голубого пламени. На душе было покойно, и под
действием изысканного крепкого вина я задремал. Проспал я около часа, когда
вдруг проснулся, чувствуя, как каждый нерв напрягся, словно меня кто-то
окликнул. Я прислушался. Ничего, только тихое посапывание спящего пса да
довольное мурлыканье кота, свернувшегося калачиком на соседнем кресле. В
полной тишине чуть слышно потрескивали в камине догорающие дрова. Решив, что
мне почудилось, я подбросил в камин новое полено и приготовился еще
подремать, хотя меня не покидала непонятная тревога.
И тут, посмотрев в зеркало передо мной, я увидел, что дверь за моей
спиной, которую я так тщательно закрыл, приоткрыта. Странно... Я повернулся
- ничего подобного, закрыта, ни малейшей щелочки. Снова поглядел в зеркало -
может быть, глаза под действием вина сыграли со мной шутку? Но нет, дверь,
отраженная зеркалом, была чуть приоткрыта.
Я продолжал смотреть, пытаясь понять, каким образом преломление лучей
с...
