Петр Межирицкий. Читая маршала Жукова
страница №10
...повезло, прорвались. Среди них были генералы Добыкин, Данилов, Панюхов.Тупикова среди них не было. Он пал в чистом поле, в двух километрах от рощи
Шумейково. 24 сентября немцы подобрали на поле боя тела павших командиров.
Один из немногих уцелевших в чистке умов Красной Армии был одним из
ненавистных Сталину умов. Вождь не терпел людей с аналитическими
способностями и уничтожал их прицельно. Мало до чего додумаются эти
аналитики... Но всех не перебьешь, и Тупиков уцелел, чтобы в наше время,
стать одним из безмолвных свидетелей обвинения вождя.
Выше отмечено было, что толковых докладов вразрез с его мнением Сталин
не переносил. Тупиков снискал его неприязнь обстоятельными докладами из
Берлина о приготовлениях вермахта. А теперь и просьбами об отводе войск на
левый берег и организации линии обороны за Днепром. Донесения Тупикова вождь
иначе, как паническими, не называл и здравого смысла в них в упор не видел.
Стравнно, что положение не изменилось и после Сталина. Герой,
удостоенный воинских почестей противником, не удостоен соотечественниками: в
третьем (и последнем!) издании Большой Советской Энциклопедии (где есть
слово троцкист, но ни слова не только о Троцком, но даже о реабилитированных
Рыкове и Бухарине) не помянут и Тупиков. Лишь из мемуаров его подчиненного,
маршала И.Х.Баграмяна, можно что-то узнать об этом человеке. Баграмян же
дает понять, что утечка информации из штаба Юго-Западного фронта шла через
члена Военного совета Бурмистенко, секретаря Киевского обкома, твердого
партийца, человека большого мужества и малого понимания в военном деле. У
него была своя линия связи с вождем, а на тот период голос члена Военного
совета был громче голоса командующего.
Между тем, события развивались катастрофически — для обеих сторон.
Группа армий "Юг" с самого начала уступала в численности Юго-Западному
фронту в соотношении 4:5. Одолеть Киев фронтальными атаками не просто, город
на высотах, и Гитлер принял свое роковое решение — наступление на Москву
отложить, а танки Гудериана забрать у фон Бока и в помощь фон Рунштедту
бросить в обход Киева с севера. Совещание по этому вопросу с фюрером, фон
Браухичем и Гальдером состоялось 4 августа в Борисове. В нем приняло участие
руководство группы армий "Центр". Фон Боку, Готу и Гудериану дано было
высказаться так, чтобы этого не слышали другие. Все единодушно выразили
мнение, что первостепенной задачей является взятие Москвы. Гот сказал, что
будет готов к 20 августа. Гудериан назвал 15-е, лишь попросил смены моторов,
съеденных пылью русских дорог. Гитлер колебался, в приоритетах называл
Ленинград, Украину, Крым, угрожавший бомбежками нефтепромыслов Плоешти...
Все же совещание завершилось не без надежды на московский вариант, и
последующие дни генералы заняты были подготовкой и улучшением позиций войск
на исходных рубежах.
Далее слово Гудериану, быстроходному Гейнцу:
"На 23 августа я был вызван в штаб группы армий "Центр" на совещание, в
котором принимал участие начальник генерального штаба сухопутных войск. Он
сообщил нам, что Гитлер решил наступать в первую очередь не на Ленинград и
не на Москву, а на Украину и Крым. Для нас было очевидно, что начальник
генерального штаба генерал-полковник Гальдер потрясен тем, что его план
развития наступления на Москву потерпел крах... Мы все были глубоко уверены
в том, что планируемое Гитлером наступление на Киев неизбежно приведет к
зимней кампании со всеми ее трудностями, которую ОКХ хотело избежать, имея
на то все основания...
Фельдмаршал фон Бок... внес предложение, чтобы я отправился вместе с
генерал-полковником Гальдером в ставку фюрера и в качестве фронтового
генерала доложил непосредственно Гитлеру наши взгляды в отношении
дальнейшего развития операций... Мы вылетели в ставку и к вечеру
приземлились на аэродроме Летцен (Луганы) в восточной Пруссии.
Я немедленно отправился к главнокомандующему сухопутными силами.
Фельдмаршал фон Браухич встретил меня следующими словами: "Я запрещаю вам
поднимать перед фюрером вопрос о наступлении на Москву. Имеется приказ
наступать в южном направлении, и речь может идти только о том, как его
выполнить. Дальнейшее обсуждение вопроса является бесполезным." В ответ на
это я попросил разрешения вылететь обратно в свою танковую группу, ибо при
таких условиях не имеет смысла вступать с Гитлером в какие-либо объяснения.
Однако фельдмаршал фон Браухич не согласился с этим. Он приказал мне
отправиться к Гитлеру и доложить ему положение своей танковой группы, не
упоминая, однако, ничего о Москве!
Я отправился и в присутствии большого круга лиц — Кейтеля, Иодля,
Шмундта и других — доложил Гитлеру обстановку на фронте перед моей танковой
группой, положение самой группы, а также о характере местности; к сожалению,
при моем докладе не было ни Браухича, ни Гальдера, ни какого-либо другого
представителя ОКХ. После того, как я закончил свой доклад, Гитлер задал мне
вопрос: "Считаете ли вы свои войска способными сделать еще одно крупное
усилие при их настоящей боеспособности?" Я ответил: "Если войска будут иметь
перед собой настоящую цель, которая будет понятна каждому солдату, то да!"
Гитлер: "Вы, конечно, подразумеваете Москву!" Я ответил: "Да. Поскольку вы
затронули эту тему, разрешите мне изложить свои взгляды по этому вопросу."
Гитлер дал свое разрешение, и я подробно и убедительно изложил ему все
доводы, говорящие за то, чтобы продолжать наступление на Москву, а не на
Киев... Я пытался объяснить Гитлеру, что после достижения военного успеха на
решающем направлении и разгрома главных сил противника будет значительно
легче овладеть экономически важными районами Украины, так как захват Москвы
— узла важнейших дорог — чрезвычайно затруднит русским перебрасывать свои
войска с севера на юг. Я напомнил ему также, что войска группы армий "Центр"
уже находятся в полной готовности для перехода в наступление на Москву, в то
время как предполагаемое наступление на Киев связано с необходимостью
произвести переброску войск на юго-запад, на что потребуется много времени;
причем в последующем, при наступлении на Москву, танковым войскам придется
пройти еще раз это же расстояние, т. е. от Рославля до Лохвицы, равное 450
км, что вызовет повторный износ материальной части и усталость личного
состава. На опыте передвижения наших войск в направлении на Унечу я
обрисовал ему состояние дорог в районе, указанном мне для переброски своих
войск, и обратил его внимание на те трудности в организации снабжения,
которые неизбежно должны будут увеличиваться с каждым днем, если нас
повернут на Украину... В заключение я обратился к Гитлеру с просьбой
отодвинуть назад все остальные соображения, подчинив их прежде всего решению
основной задачи — достижению решающего военного успеха. Все остальные
задачи будут тем самым решены впоследствии (выделено мной. — П.М.).
Гитлер дал мне возможность высказаться, не прервав ни разу. Затем он
взял слово, чтобы подробно изложить нам свои соображения относительно того,
почему именно он пришел к другому решению... Я впервые услышал от него
фразу: "Мои генералы ничего не понимают в военной экономике". Гитлер
закончил свою речь строгим приказом немедленно перейти в наступление на
Киев, который является его ближайшей стратегической целью. При этом мне
впервые пришлось пережить то, с чем впоследствии приходилось встречаться
довольно часто: после каждой фразы Гитлера все присутствующие молча кивали
головой в знак согласия с ним, а я оставался со своим мнением в единственном
числе. Очевидно, он уже не раз произносил такие речи для обоснования своих
более чем странных решений.
После того как решение о переходе в наступление на Украину было еще раз
подтверждено, мне ничего не оставалось, как наилучшим образом его
выполнить...."{59}
Что и говорить, выполнен приказ был наилучшим образом, как всегда. Но
ничего не понимавшие в военной экономике генералы понимали в стратегии, о
которой не имел понятия фюрер. В конце августа Киевский экспресс покатился.
Для этого, правда, вермахту пришлось затеять два больших прорыва намного
ниже и выше Киева по течению Днепра. Зато и полоса захвата расширилась, а с
нею и размеры катастрофы. Ну и что? Блицкриг-то опочил.
В конце ноября, когда захват Москвы казался делом дней, Гитлер на
совещании в свойственном ему мессианском стиле сделал следующее заявление:
"Эпоха танков может вскоре завершиться... Если мы успешно завершим свою
европейскую миссию, нашу историческую эволюцию можно считать обеспеченной. И
тогда, в защиту наших завоеваний, мы воспользуемся преимуществами триумфа
обороны над танками для защиты против любых посягательств."
Сколько всего в этих словах... Тут и чудовищное непонимание природы
современной войны, и неспособность осознать одолимость любой обороны, и даже
неверие в то, что СССР может быть повержен, словно бы целью вторжения было
лишь ограбить страну, отобрать территории с ресурсами, а остальное
отбросить, отгородиться от русских орд стеной поперек континента, как
римляне от непокорной Каледонии и ее кельтов, и пусть остатки этого СССР
догнивают себе в ничтожестве по ту сторону Урала с нелепыми попытками
поколебать своими танками стальную оборону рейха... Одного нет здесь — веры
в армию, которая уже совершила чудеса и совершила бы больше...
Мои генералы ничего не понимают в экономике. Похоже, этот алчный буржуа
понимал в экономике куда меньше генералов, если полагал, что Россия,
отброшенная за Урал, более не представит опасности для рейха. Он вдохновил
генералов на молниеносную войну, и они поверили ему и осуществляли этот план
с поразительным успехом. Но он не поверил своим генералам! Какой парадокс!
И вот еще что: он не поверил способности вермахта завершить войну до
зимы — и он же не приготовил вермахт к зиме. Нервическое свойство фюрера
менять планы сказалось в полной мере и здесь. И поколебать его решения было
невозможно. Ведь, казалось, нельзя было изложить разумные доводы вермахта
лучше, чем сделал это Гудериан.
Так же тверд оставался и Сталин. Свою некомпетентность он не раз еще
проявит столь же непоколебимо. Потери? Что ему Гекуба....
Слово маршалу А.М.Василевскому:
"...Было принято половинчатое решение. При одном упоминании о жестокой
необходимости оставить Киев Сталин выходил из себя и на мгновение (-- ? Не
навсегда? Входил обратно? Интересно, однако, что вопрос все же муссировался
и после удаления Жукова...) терял самообладание. Нам же, видимо, не хватало
необходимой твердости, чтобы выдержать эти вспышки неудержимого гнева, и
должного понимания всей степени нашей ответственности за неминуемую
катастрофу на юго-западном направлении".
Честное признание. Все как в ставке Гитлера...
Эпизод 9 сентября. Катастрофа неминуема, меры запоздали — а вождь еще
и теперь гневаться изволит, едва кто дело говорит.
Теперь и Жуков не одинок. Уже и Буденный настаивает в выражениях почти
истерических, за что снят 11 сентября с должности главкома Юго-Западного
направления и заменен Тимошенко. Обычная в панике чехарда...
А Жуков еще успевал, когда, продолжая звездный час, слал в Ставку из
ельнинского сидения свою телеграмму:
"Противник, убедившись в сосредоточении крупных сил наших войск на пути
к Москве, имея на своих флангах Центральный фронт и великолукскую
группировку наших войск, временно отказался от удара на Москву и, перейдя к
активной обороне против Западного и Резервного фронтов, все свои ударные
подвижные и танковые части бросил против Центрального, Юго-Западного и
Южного фронтов. Возможный замысел противника: разгромить Центральный фронт
и, выйдя в район Чернигов, Конотоп, Прилуки, ударом с тыла разгромить армии
Юго-Западного фронта. После чего главный удар на Москву в обход Брянских
лесов и удар на Донбасс. Я считаю, что противник очень хорошо знает всю
систему нашей обороны, всю оперативно-стратегическую группировку наших сил и
знает ближайшие наши возможности... Для противодействия противнику и
недопущения разгрома Центрального фронта и выхода противника на тылы
Юго-Западного фронта считаю своим долгом доложить свои соображения о
необходимости как можно скорее собрать крепкую группировку в районе Глухов,
Чернигов, Конотоп. Эшелон прикрытия сосредоточения сейчас же выбросить на р.
Десна..."
Ответ из Ставки последовал в тот же день:
"Ваши соображения насчет вероятного продвижения немцев в сторону
Чернигова, Конотопа, Прилук считаем правильными. В предвидении такого
нежелательного казуса и для его предупрежждения создан Брянский фронт во
главе с Еременко. Принимаются и другие меры, о которых сообщим особо.
Надеемся пресечь продвижение немцев. Сталин, Шапошников".
Я знал, что собой представляют в боевом отношении войска создаваемого в
спешке Брянского фронта... "
Знал, что собой представляют в боевом отношении войска. Знал и
сослуживца, назначенного командующим этим с позволения сказать фронтом. В
такой узел повострее бы кого-то... Но кого? Даже и Еременко вытащили с
Дальнего Востока и в Чите пересадили с поезда на бомбардировщик, чтобы
доставить в Москву побыстрее. Поминать об этом в мемуарах? Опять намекать на
радикальность чистки? Это дело потомков.
О командующем маршал умолчал, но о войсках все же высказался. Можно
представить его настроение тогда, в 41-м, едва он узнал о новом фронте и его
командующем.
11 сентября. Катастрофа неминуема. Снова разговор между Ставкой и
штабом Юго-Западного фронта. У аппарата в Киеве Кирпонос, Бурмистенко,
Тупиков. В Москве Сталин, Шапошников, Тимошенко.
Сталин. Ваше предложение об отводе войск на рубеж известной вам реки
мне кажется опасным...
Чего уж, теперь отвод невозможен. Поэтому задним числом мудрый вождь
перечисляет, что надо сделать, чтобы такой отвод осуществить и предотвратить
разгром, который предотвратить нельзя. Следуют здравые "во-первых",
"во-вторых", "в-третьих", которые повторяют — с поправкой на обстановку,
конечно, — предложения Жукова и которых единственный недостаток в том, что
в момент этого словоговорения они стали припарками мертвому телу бывшего
Юго-Западного фронта.
Но и теперь, когда все, что осталось делать Герою Союза несчастному
генерал-полковнику М.П.Кирпоносу, — это послать крепкое словцо вождю, он
трусливо отвечал:
"У нас даже мысли не было об отводе войск до получения предложения дать
соображения..."
Сказался недавний полковник. Голоса командирского не хватило. Будь на
его месте Якир, в дуло выкрикнувший "Да здравствует Сталин!", что до
посинения разъярило вождя, в осажденном Киеве он действовал бы иначе и 650
тысяч войска окружению не обрек бы.
Да могла ли сложиться такая обстановка при живых Якире и Уборевиче... А
Кирпонос молчал. Молчал, зная, что станет с ним и с фронтом через неделю. С
кем было говорить? И то: 11-го — а конец наступил 19-го! — в упомянутом
разговоре, заключая его после "во-первых"-"во-вторых", вождь бросает:
"Перестать, наконец, заниматься исканием рубежей для отступления, а
искать пути для сопротивления".
Браво! Вот фраза, достойная самого Л.З.Мехлиса.
Слово Баграмяну:
"В аппаратной наступила тишина. Своей железной логикой ( — ?! Да где
же здесь логика? — П.М.) Верховный Главнокомандующий мог обезоружить кого
угодно. Даже Тупиков растерялся. Впоследствии он говорил мне (Какое там
впоследствии? Тупикову жить оставалось десять дней? Через день-два и сказал,
как подчиненному, начальнику оперативного отдела штаба фронта. Обычная для
военных и их литпомощников небрежность в обращении с русским языком...), что
у него возникла мысль (в процессе разговора со Ставкой): надо
воспользоваться предложением, для начала отвести на рубеж по реке Псел
пять-шесть дивизий и значительные силы артиллерии. Это и явилось бы началом
отвода войск фронта на новый рубеж... Но всех ошеломили последние слова
Верховного: "Перестать заниматься исканием рубежей для отступления..." По
свидетельству Захватаева, побледневший Кирпонос дважды вслух зачитал эту
фразу. Спросил членов Военного совета:
— Ну, что скажете, товарищи?
Бурмистенко тихо произнес:
— Раз нельзя, мы и не будем настаивать на уходе с Днепра.
Время шло, а на другом конце провода Сталин ждал ответа.
Кирпонос стремительно повернулся к бодистке:
— Передавайте!
Говорил он медленно, словно процеживал каждое слово:
— У нас и мысли об отводе войск не было до получения предложения дать
соображения об отводе...
Захватаев потом рассказывал, что Тупиков, слушая Кирпоноса, схватился
за голову.
Снова застучал аппарат. Слова на ленте тяжелые, как слитки:
"...Киева не оставлять и мостов не взрывать без особого указания
Ставки. До свидания."
В тот же день А.М.Василевский флегматично заметил: "Думаю, мы уже
крепко опоздали с отводом войск за Днепр."
А в Киеве было тихо. В последнем письме, отправленном в эти дни жене и
дочери, работник штаба фронта майор Р.Каневский сообщал, что в городе
спокойно, в школах начался учебный год. Положение дел скрывалось не только
от жителей, но и от работников штаба.{60}
Волей обстоятельств звездный час Жукова совпал с часом великой трагедии
сотен тысяч людей.
Но не Жуков тому виной.
38. Ельня
Ельня. Первое отступление вермахта в прямом столкновении с Красной
Армией. Первое достижение. Кровавое, но несомненное. Бросок вермахта на
Москву состоялся не с Ельнинского рубежа, а западнее. Сыграло это роль? нет?
Под Ельней Жуков не переставал думать о Киеве. Киевской трагедии
активность на ельнинском участке не оттянула. Шапошников не стал вслед за
Жуковым повторять подобный доклад. Шапошников и впредь много раз не станет,
не посмеет, понимая обстановку не хуже, а то и лучше Жукова, что и дает
право называть его — наряду с Жуковым — в числе людей, оказавших решающее
влияние на ход войны — -- — увы, бездействием. Но как взыскать с человека,
понимавшего свою ущербность в сравнении с уничтоженными коллегами, с
больного, стремящегося продлить дни свои...
Хоть о запуганном Шапошникове сказано, казалось бы, достаточно, о нем
придется говорить снова в связи с кампанией лета 1942 года.
О боях за Ельню Жуков пишет скупо.
Есть своя эстетика в военном деле. Продумать операцию хотя бы на
ход-два — это стихия артиста войны. А наступать необученными войсками с
неопытными командирами, нередко вчерашними энкаведистами, вести без
авиационной поддержки кровопролитные бои по прогрызанию обороны — это не
то, чему его учили. Впрочем, благодаря плодотворной деятельности своего
кровавого патрона, таким путем Жуков вынужден был воевать столь долго, что в
конце концов выучился воевать только так. (Патрона потери не интересовали.)
Так что в зачет полководцу идет здесь прежде всего выбор точки удара. А
также то, что, даже с учетом многократных по сравнению с немецкими потерь,
Красная Армия вынудила вермахт к отступлению в кампании, в которой
отступательные маневры и не планировались.
Тут сразу заработала идеология: лучшим соединениям было присвоено
звание гвардейских.
Вот Жуков при Ельне глазами его шофера А.Н.Бучина:
"Последние дни перед взятием Ельни бои шли круглосуточно, так
спланировал операцию Жуков. Круглосуточно он был на ногах. Признаюсь, что в
те дни я иной раз побаивался Жукова, больно он был суров и неразговорчив. Он
внезапно, волшебно изменился, когда под натиском наших войск немцы ночью
бежали из Ельни...
Георгий Константинович бегло осмотрел разрушенный и сожженный немцами
при отступлении город. Картина была тяжелая. Единственная "новостройка" --
немецкое военное кладбище, за которым под угрозой расстрела заставляли
ухаживать. Жителей, не торопившихся украшать цветами березовые кресты с
немецкими касками, оккупанты убивали.
Разгневанный Жуков, обращаясь к группе командиров и местных жителей,
сказал, что история никогда не забудет злодеяний немцев. Он бережно снял с
креста немецкую каску, пробитую пулей, внимательно осмотрел ее,
удостоверился по краям отверстия, что пуля была бронебойная, и так же
бережно повесил ее на место". (выделено мной. - П.М.)
Жесткий. Но ведь не без понятия о чести.
Лучшего в себе мы обычно не замечаем. Что ж, так и быть должно.
39. Сталин и его генералы
Всегда затруднительно в книге нахождение места для отступления от темы.
Забавный эпизод жуковских мемуаров толкнул эту главу на место,
предназначенное Ленинграду.
Об участии Жукова в обороне великого города нет нужды говорить. Жуков в
Ленинграде проявил неумолимость. Но маневрировать у стен города было негде.
И нечем. Ленинград — это героизм голодного отчаяния и ледяного исступления.
В главе о Ленинграде, говоря о принятых им мерах по взаимодействию
фронтов, Жуков приводит эпизод из тех, какие и рассмешить могли бы, если бы
речь не шла, в конечном счете, о человеческих жизнях.
Среди сталинских маршалов лишь один мельком помянут в этой печальной
повести — Григорий Иванович Кулик. Осенью 1941 года маршал Кулик, фанфарон
и невежа, командовал 54-й армией Волховского фронта. Ленинград был уже в
кольце. Жуков при непрерывном нажиме вермахта пытался деблокировать город,
пока немцы еще не врылись в землю.
"Условия деблокирования Ленинграда в сентябре 1941 г. требовали, чтобы
54-я армия действовала более энергично и в полном взаимодействии с частями
Ленинградского фронта. Я позволю себе привести телеграфный разговор с
маршалом Г.И.Куликом, который состоялся в ночь на 15 сентября 1941 г. Текст
его дается с небольшим сокращением.
У аппарата Кулик.
У аппарата Жуков.
Жуков. Приветствую тебя, Григорий Иванович! Тебе известно о моем
прибытии на смену Ворошилову? Я бы хотел, чтобы у нас с тобой побыстрее
закипела работа по очистке территории, на которой мы могли бы пожать друг
другу руки. Прошу коротко доложить об обстановке. В свою очередь хочу
проинформировать, что делается под Ленинградом. (Под пунктами "Первое" и
"Второе" следует сводка довольно грустных, в общем, событий...)
Т р е т ь е. На всех участках фронта организуем активные действия.
Возлагаем большие надежды на тебя. У меня пока все. Прошу коротко сообщить
обстановку на твоем участке.
Кулик. Здравия желаю, Георгий Константинович! Очень рад с тобой вместе
выполнять почетную задачу по освобождению Ленинграда. Также жду с
нетерпением момента встречи. Обстановка у меня следующая...
(Также под тремя пунктами следует описание событий дня, из которых
Жуков делает свои выводы): "Из рассуждений Г.И.Кулика, таким образом,
следовало, что в течение ближайшего времени его армия наступать не
собирается. Это нас никак не устраивало, так как положение под Ленинградом
становилось критическим. Помимо прямых действий со стороны 54-й армии, я
рассчитывал также на привлечение авиации этой армии для ударов по важным
районам на подступах к Ленинграду. Надо было объяснить это моему
собеседнику.
Жуков. Григорий Иванович, спасибо за информацию. У меня к тебе
настойчивая просьба — не ожидать наступления противника, а немедленно
организовать артподготовку и перейти в наступление в общем направлении на
Мгу.
Кулик. Понятно. Я думаю, 16-17-го.
Жуков. 16-17-го поздно! Противник мобильный, надо его упредить. Я
уверен, что, если развернешь наступление, будешь иметь большие трофеи..."
Ох, не хватало одного из репрессированных на другом конце провода.
Кулика никакими трофеями на наступление было не заманить.
Но и Кулика понять можно. Он — не Жуков. Он — Кулик. Он — маршал.
Правда, уже не уполномоченный Ставки, но тем более — к чему рисковать?
Наступление — риск. А у него и таланта такого нет — наступать. А хозяин
строг, ух строг! Чуть что — в расход, как Павлова с Климовских. Вот если
сам хозяин прижмет — ну, тогда другое дело. А так — это у Жукова горит, не
у Кулика. Если артиллерию подтянут, если взаимодействие на местности
отработаем, если противник в наступление не перейдет, тогда...
"Кулик. Завтра перейти в наступление не могу, так как не подтянута
артиллерия, не проработано на месте взаимодействие и не все части вышли на
исходное положение. Мне только что сообщили, что противник в 23 часа перешел
в наступление в районе Шлиссельбург-Синявино-Гонтовая Липка. Наступление
отбито. Если завтра противник не перейдет в общее наступление, то просьбу
твою о действиях авиации по пунктам, указанным тобой, выполню.
...Уже не скрывая раздражения, я сказал:
Противник не в наступление переходил, а вел ночную силовую разведку!
Каждую разведку или мелкие силовые действия врага некоторые, к сожалению,
принимают за наступление... (Может, и не Жуковым, но, по крайней мере, и не
Куликом быть надо, чтобы понять, что, если в 1941-м немецкое наступление
отбито, то это не наступление было, а разведка.) Ясно, что вы прежде всего
заботитесь о благополучии 54-й армии и, видимо, вас недостаточно беспокоит
создавшаяся обстановка под Ленинградом. (Верно, Егорий! И первое верно, и
второе. Да уж, знаешь, своя рубаха ближе к телу. — Маршал Г.И.Кулик). Вы
должны понять, что мне приходится прямо с заводов бросать людей навстречу
атакующему противнику, не ожидая отработки взаимодействия на местности. (Ну,
даешь, Егор, уел, ничего не скажешь... Люди есть на заводах? Ну и бросай.
Бадаевские-то склады сгорели, кормить их все равно нечем. Бросай! — Маршал
Г.И.Кулик). Понял, что расчитывать на активный маневр с вашей стороны не
могу. Буду решать задачу сам. Должен заметить, меня поражает отсутствие
взаимодействия между вашей группировкой и фронтом. По-моему, на вашем месте
Суворов поступил бы иначе. (Суворов? Это фельдмаршал, что ли? Ну, на то он и
фельдмаршал, а я только маршал. Будь здоров, Егорий! — Г.И.Кулик.) Извините
за прямоту, но мне не до дипломатии. Желаю всего лучшего!"
Войну маршал Кулик окончил майором (случай, вероятно, единственный в
истории), но окончил. Не попал в штрафбат, не был назначен командовать 2-й
Ударной армией, дабы быть брошенным в авантюрное, безнадежное дело. После
войны жалован генерал-майором и сразу затем расстрелян, не то мы и о его
деятельности из уст Жукова ничего не узнали бы, как не узнали его мнения о
Голикове, представлявшим разведсводки с такими комментариями, чтобы не
сердили вождя. Когда Голикову, уже маршалу, в его высоком служебном кабинете
главнокомандующего сухопутными силами, во времена разоблачений предъявили
его же давнюю резолюцию на телеграмме Зорге, Голиков залез на стол и, как
утверждают Рапопорт и Геллер, симулировал сумасшествие. Думаю, не
симулировал, думаю, и впрямь потрясен был до потери рассудка. Годы прожить в
страхе столкнуться со своими резолюциями — и столкнуться-таки с ними... Это
ведь естественно. Естественнее, чем успеть додуматься до симуляции.
Но из угодливости слагались наши военные потери. Из самими же созданной
внезапности. Из пренебрежения техникой. Из необученности солдат. Мальчишки,
очкарики-профессора, да ополченцы с заводов, я сам заводской, знаю их,
умельцев-слесарей и скрупулезных нормировщиков, упорных, да, ответственных,
да, но что там они знали в окапывании и перебежках, они, привыкшие двигаться
степенно и дискутировать по любому вопросу... Они стояли насмерть, это все,
что они могли. — Они сделали это.
Вне связи с Куликом хочется привести другое место "Воспоминаний", где
Жуков говорит о противнике:
"Из опроса пленных стало очевидно, что немецкое командование и войска
действуют сугубо по шаблону, без творческой инициативы, лишь слепо выполняя
приказ. Поэтому как только менялась обстановка, немцы терялись, проявляя
себя крайне пассивно, ожидая приказа высшего начальника, который (приказ --
П.М.) в создавшейся боевой обстановке не всегда мог быть своевременно
получен. Лично наблюдая за ходом боя и действиями войск, убедился, что там,
где наши войска не просто оборонялись, а при первой возможности днем и ночью
контратаковали противника, они почти всегда имели успех, особенно ночью. В
ночных условиях немцы действовали крайне неуверенно, и, я бы сказал, плохо".
Комментарии? На усмотрение читателя.
Как по мне — какие там ночные бои... Если немцы терялись ночами, то
наши в 41-м терялись и днем. А в 42-м не терялись? А зимой 43-го в горах
Кавказа и калмыцких степях? (См. воспоминания маршала А.А.Гречко о
соответствующем периоде войны на Кавказе).
Название главы обещало читателю больше, чем возможно охватить.
Но есть аспект, который непременно должен быть оценен. Это аспект
созидания Сталиным атмосферы недоверия и зависти. Для этого мемуары Жукова
дают материал, как ничьи другие, хотя маршал не щедр, так что не грешно
привлекать ради благой цели и другие источники.
Были у сталинских выдвиженцев характерные черты — мнительность,
злопамятность, недоброжелательство, недоверчивость, свойственные во все
времена выдвиженцам, людям, как правило, без корней и уверенности в
завтрашнем дне, без твердых понятий о чести. Эти, назовем их, качества могут
быть и врожденными, а обстоятельства способны существенно их усугубить.
Любой выскочка, не умеющий ни повернуться, ни разговор поддержать, да еще и
профессионально неподготовленный (а уж это всякий знал доподлинно — пробелы
в своих знаниях и зависимость от какого-нибудь замухрышки начальника тыла,
или связи, или штаба), был закомплексован. Откуда было ему взять
вальяжности, которая лишь вельможе придает снисходительности к уколам?
Выскочка понимает случайность взлета и страшится падения. А уж после такой
чистки!.. В этом страхе следует искать корни распрь и недолговечность дружб.
И крайнюю чуткость к прикосновениям. Сталин пользовался этим в полной мере с
алчной радостью.
Сходная тема уже рассматривалась — при раздаче первых маршальских
званий. Вот еще эпизод.
"В своей книге "Накануне" адмирал Н.Г.Кузнецов пишет в связи с моим
назначением начальником Генерального штаба: "Сперва я думал, что только у
меня отношения с Г.К.Жуковым не налаживаются и что с ним найдет общий язык
его коллега, начальник Главного морского штаба И.С.Исаков. Однако у Исакова
тоже ничего не вышло".
Я сейчас уже не помню, то ли у названных товарищей со мной "ничего не
вышло", то ли у меня с ними "ничего не получилось", — это не имеет ровным
счетом никакого значения. Но в целях исторической достоверности (курсив мой.
— П.М.) я должен сказать, что вообще на обсуждение флотских вопросов у
И.В.Сталина ни нарком обороны С.К.Тимошенко, ни начальник Генерального штаба
не приглашались".
Ну, флот и армия в России традиционно не мирились. А флоты между собой?
Свояк мой - свидетель потасовок между черноморцами и североморцами,
дразнившими южных коллег курортниками. И в данном случае валить на великого
вождя не стоит. Но свидетельство маршала обнаруживает капитальнейший провал
в организации обороны страны. Сухопутные не приглашались на совещания к
флотским, флотских не звали на совещания сухопутных... Да это ж Порт-Артур
какой-то! И не столько черты характеров осложняли отношения, сколько
созданный Сталиным разрыв между родами войск. Впрочем, и здесь еще можно
искать оправдание вождю: это могло случиться не по желанию, а по невежеству
его, по неумению понять важность контактов между армией и флотом. Но это --
еще одно свидетельство его аматорства в военных вопросах. На фронтах это
проявило себя вполне. Взаимодействие армии (особенно авиации) и флота
наладилось разве что к самому концу войны. Рассогласованность действий дала
немало горьких плодов. Осенью 1943-го, в разгар побед, после Курской дуги и
форсирования Днепра, грянул черный день советских ВМФ. В несколько минут на
траверсе Феодосии потеряны были три боевых корабля Черноморского флота,
шедших вдоль занятых противником берегов без воздушного прикрытия, — лидер
"Харьков" и эсминцы "Беспощадный" и "Способный". В составе экипажей плавали
моряки, в страшные дни обороны Крыма и Кавказа спешенные и воевавшие в
составе батальонов морпехоты. Эти герои совершили неправдоподобные подвиги,
большей частью не отмеченные и не удостоенные наград{61}. Скромные труженики
войны умерли, как жили, — не уходя от опасности, стремясь помочь
пораженному кораблю, там гибли их боевые друзья, не раз с риском для жизни
приходившие им на выручку. Так их и потопили всех вместе. Результатом был
приказ не об улучшении взаимодействия авиации и флота, не о запрете на выход
кораблей в море без воздушного прикрытия, а о запрете помощи тонущему
кораблю во избежание больших потерь.
Ошибочно думать, что война расширила возможности вождя или изощрила его
искусность. Она просто дала больше поводов для ссор.
"В конце июля мне позвонил А.Н.Поскребышев:
— Где Тимошенко?
— В Генеральном штабе, мы обсуждаем обстановку на фронте.
— Товарищ Сталин приказал вам и Тимошенко немедленно прибыть к нему на
дачу! — сказал А.Н.Поскребышев.
Мы считали, что Сталин хочет посоветоваться с нами о дальнейших
действиях. Но оказалось, что вызов имел совсем другую цель. Когда мы вошли в
комнату, за столом сидели почти все члены Политбюро. Сталин был одет в
старую куртку, стоял посредине комнаты и держал погасшую трубку в руках.
(Все важно, все заметить надо, все признаки дурного расположения
владыки...)
— Вот что, — сказал Сталин, — Политбюро обсудило деятельность
Тимошенко на посту командующего Западным фронтом и решило освободить его от
обязанностей. Есть предложение на эту должность назначить Жукова. (Это за
несколько дней до смещения самого Жукова. Первым — наркома, потом его
заместителя, бунтарей 3 июля... ) Что думаете вы? — спросил Сталин,
обращаясь ко мне и к наркому.
С.К.Тимошенко молчал.
— Товарищ Сталин, — сказал я, — частая смена командующих фронтами
тяжело отражается на ходе операций. Командующие, не успев войти в курс дела,
вынуждены вести тяжелейшие сражения. Маршал Тимошенко командует фронтом
менее четырех недель. В ходе Смоленского сражения хорошо узнал войска,
увидел, на что они способны. Он сделал все, что можно было сделать на его
месте, и почти на месяц задержал противника в районе Смоленска..."
В сущности, опала и даже смерть и Тимошенко и самого Жукова были бы
неизбежны, если бы у Сталина имелась хоть какая-то замена. Спасло их полное
отсутствие контактов с политическим руководством. Ведь именно уничтожение
военных с качествами политиков с одновременным разрушением связей между
военными и политиками было главной целью чистки. Но и просто решительных
людей Сталин опасался. Их - даже больше, чем аналитиков, потому и Жукова
желал держать вне Москвы. Не это ли была первая попытка удаления?
Жуков повел себя безупречно. Но каково было Тимошенко? Унижение было
налицо перед множеством свидетелей.
Сталинград. Роль А.И.Еременко в Сталинградской эпопее известна. И вот
победоносный итог битвы, в которую страна вложила все.
"В конце декабря в Государственном Комитете Обороны состоялось
обсуждение дальнейших действий. Верховный предложил:
— Руководство по разгрому окруженного противника нужно передать в руки
одного человека. Сейчас действия двух командующих фронтами мешают ходу
дела."
Присутствующие члены ГКО поддержали это мнение, и Сталин тут же
спросил, кому поручить окончательную ликвидацию противника. Он всегда так
делал, мудрый вождь, — спрашивал. Авось умный найдется, угадает его
желание, и это исходить будет уже якобы не от него...
Умный, конечно, нашелся. Кто-то предложил передать командование
Рокоссовскому — новому любимцу, восходящей звезде. Между тем, ликвидация
котла — это то, чего, затаив дыхание, до последнего мига боясь и не веря
себе, ждала вся страна. Жила этим. Об этом лишь и говорили, и думали в
каждой семье, в каждом воинском подразделении: неужели?.. когда же?.. Ясно,
что имя, связанное с этой победой, войдет в душу народа накрепко и навсегда.
Так вошло имя красавца и кавалера Константина Константиновича Рокоссовского
— битого в застенках победителя Паулюса, несомненно взявшего бы и Берлин,
кабы Верховный позволил.
Можно по-разному относиться к Еременко и его талантам. А все же каково
было ему, отстоявшему от начала до конца Сталинградскую оборону?
" — А вы что молчите? — обратился Верховный ко мне.
— Оба командующих достойны, — ответил я. — Еременко будет, конечно,
обижен, если передать войска Сталинградского фронта под командование
Рокоссовского.
— Сейчас не время обижаться, — отрезал И.В.Сталин и приказал мне: --
Позвоните Еременко и объявите ему решение Государственного Комитета
Обороны".
Вот так. Не Сталина, а ГКО решение.
Желающие могут прочесть, как там было дальше, и представить себе всю
степень еременковской незаслуженной обиды длиною в жизнь и его чувства --
также в жизнь длиною — к ни в чем не повинному Рокоссовскому, а заодно и к
передавшему приказание Жукову.
Этот способ так вождю понравился, что он ввел его в обиход: начинает
операцию один — завершает другой. Подобный эпизод состоялся при ликвидации
Корсунь-Шевченковской группировки. На сей раз вождь столкнул Конева и
Ватутина. Опять был аналогичный приказ номер 22022 от 12 февраля 1944 года.
"Ватутин был очень впечатлительный человек. Получив директиву, он
тотчас позвонил мне и, полагая, что я был инициатором этого перемещения, с
обидой сказал:
— Товарищ маршал, кому-кому, а вам-то известно, что я, не смыкая глаз
несколько суток подряд, напрягал все силы для осуществления
Корсунь-Шевченковской операции. Почему же сейчас меня отстраняют и не дают
довести эту операцию до конца? Я тоже патриот войск своего фронта и хочу,
чтобы столица нашей Родины Москва отсалютовала бойцам 1-го Украинского
фронта...
Столица нашей Родины 18 февраля отсалютовала войскам 2-го Украинского
фронта. А о войсках 1-го Украинского фронта не было сказано ни одного слова.
Я думаю, что это была непростительная ошибка Верховного."
Ах, Георгий Константиныч, Георгий Константиныч... Нам, глупцам, годы
понадобились, чтобы увидеть смысл в поступках вашего властелина. Но вы-то в
штабных кознях свору собак съели, вам-то ведом был смысл этих движений, что
же вы и по смерти выгораживали своего начальника? О мертвых либо хорошее,
либо ничего? Не о Сталине же.
Впрочем, в шестидесятые, в противостоянии диссидентам, власть полна
была решимости поддержать авторитет государственности, даже сталинской, и
цензура давила любое замечание об ошибках великого вождя. Так что и такое
замечание Жукова изрядным вольтерьянством было.
Но и то надо признать, что в этих делах вождь ошибок не допускал. Все
было расчислено. Генералов надо ссорить, а славу делить так, чтобы не
создать ореола вокруг какого-нибудь нового Гениального Полководца и
потенциального — на основе военной, славнейшей из слав, особенно после
такой войны — нового Великого Вождя и Учителя. Уж и с Жуковым не знаешь,
что делать, а тут Ватутин. Ватутину и взятия Киева заглаза хватит, столица
Советской Украины, да в канун праздника Октября, понимаешь. Если ему и
Корсунь-Шевченковскую операцию отвалить, тогда и вовсе...
Словом, НЕ НАДО!
Несправедливость потрясла эмоционального Ватутина. А вот еще такая
спекуляция: полагаю, что поездка командующего 1-м Украинским фронтом в 13-ю
и 60-ю армии, стоившая ему жизни, была им предпринята 28 и 29 февраля 1944
года с целью лично — не по телефону же, прямо смершевцам в уши! --
переговорить с командующими армиями, с боевыми соратниками своими, как и он,
не спавшими ночей и обделенными заслуженной славой за проведение тяжелейшей
операции, поплакаться на судьбу и, как говорится, залить горе. Это
безрассудство по-человечески понятно. События в створе фронта развивались
нормально, оперативной надобности в поездке не было. Но командующие фронтами
— и они всего только люди. И они под одеждой голые — менее, кстати,
безобразно, чем их вождь и главнокомандующий. (Не надо также забывать, что
Сталин, великий врач, как и полководец, как и корифей языкознания и всех
других наук, запретил ампутировать Ватутину ногу против настояния
распознавших гангрену врачей. А когда разрешил, то операция по
своевременности сравнима могла быть лишь с операцией по эвакуации Киевского
укрепрайона.)
Наконец, так же развел Сталин самого Жукова с Коневым и даже с
Рокоссовским. 1-й Белорусский фронт Рокоссовского был нацелен на Берлин.
Перед штурмом Рокоссовского перевели на 2-й Белорусский, а на 1-й поставили
Жукова. Это и положило конец сердечным отношениям двух старых товарищей. Их
дружба, перенесшая многое, этого перенести не могла. (Не уверен, что
озлобленность возникла. Скорее, просто неловкость в отношениях.) А 1-му
Украинскому фронту Конева в штурме Берлина не отвели створа для наступления.
Лишь в последние дни апреля Сталин раздраженно стер разграничительную линию
на шестидесятикилометровом участке, и то после многократных представлений
начальника Генштаба А.И.Антонова. Антонову эта настойчивость стоила
маршальского звания.
Наверное, на взятие Берлина Жуков напросился сам - себе на беду. А
умный Сталин не предостерег и не отказал. Неудивительно, что сразу после
победы, уже в 45-м, Жуков оказался в изоляции. Он был хорошим полководцем и
худым дипломатом. Сталин вполне насладился как одним, так и другим его
качеством, безжалостно, как нацист-летчик, расстреливавший на бреющем полете
метавшихся на поляне красноармейцев.
Пользуясь ключом интригантства, можно наново прочесть все поступки
Сталина на его посту Верховного и на многих других, опрометчиво доверенных
ему товарищами по партии до того, как он сам стал назначать себя на посты.
Никто из них так и не взял на себя миссии последнего дружеского объятия с
динамитным поясом на собственном теле. От многих проблем был бы избавлен
народ одной шестой части обитаемой суши.
Конечно, учили нас верно, персональный террор — не метод борьбы. А
массовый — метод? Да и кто учил-то? Те, кто учением этим о своей
безопасности радели?
Не в ту цель ударили пули Гамарника, Горячева и других. Не нашлось
Штауффенберга в Кремле до войны, до террора, до всего. Вот только портфель
оставлять не надо было. Надо было самому оставаться с портфелем. Просто
исключить себя из дальнейшего графика — и все.
Впрочем, теперь пропагандировать сей метод нелепо. Желающие умереть с
пластиковым поясом на теле ради того, чтобы унести с собой побольше невинных
жизней, толпятся в очереди.
Заключая эту беспорядочную и неожиданную для себя самого главу, обращаю
внимание читателя, что вождю не все удавалось. В частности, уничтоженные
полководцы были друзья между собой. За эту дружбу и погибали: Гамарник,
Якир, Блюхер... Блюхер был в подчинении у Якира в Киевском округе,
присвоение звания маршала вывело его вперед, но и это не расстроило дружбы,
на что Сталин рассчитывал. А если и не друзьями были, то приятелями:
Гамарник, Тухачевский... И тоже до конца. А если и не приятелями, как
Тухачевский и Егоров, то единомышленниками. Во всяком случае, верили в
порядочность коллеги, и эту уверенность не поколебать было досье и
подглядыванию в замочную скважину.
Приведу выдержку из воспоминаний о Яне Гамарнике, начальнике Главного
Политуправления РККА в пору, когда мехлисами или щербаковыми там пахнуть не
могло. Ян Гамарник, "человек с мрачным лицом и добрыми глазами", слег с
диабетом сразу же после первомайского праздника 1937 года. Диабет --
болезнь, подбадриваемая стрессом. А стресс был что надо: лучшие друзья,
чистейшие люди, подозреваются. Иные уже арестованы и повидаться с ними
нельзя даже ему, начальнику Главполитупра.
"Нередко кто-нибудь из нас, секретарей, приезжал к нему домой с
бумагами, а иногда и сам он приходил и допоздна засиживался в своем
кабинете. Однажды к нему зашел попрощаться маршал М.Н.Тухачевский, уезжавший
на новое место службы, в Приволжский военный округ.
Помню, они стояли в проеме дверей, такие не похожие друг на друга и
каждый по-своему красив.
— Счастливого пути, Михаил Николаевич...
— Поправляйтесь, Ян Борисович...
Это была их последняя встреча..."
Это из книги воспоминаний о Гамарнике.
Что стояло за словами прощания? О чем они думали — два честных
служаки? О том, что зря колебались, не предвидели случившегося? Уничтожить
цвет армии!.. Аресты шли, а они все еще не могли себе этого представить.
Не к их чести. Непростительно было не предвидеть им, людям с
образованием, со знанием истории... Впрочем, одно дело — знание истории, и
совсем другое — творение ее в стране, где вождь стал отцом народа, и ты,
выступая против него, выступаешь против народа. Вот что заставило нас
колебаться. Прощай, Михаил Николаевич. Лубянским спецам я живым в руки не
дамся.
31 мая этот человек-легенда, человек-прототип, которому подражать было
кощунственной мечтой, Яков Борисович Гамарник застрелился, когда лубянские
воины поскреблись в дверь. Он уже все понял, и рука его не дрогнула. Еще
одна личность, еще одна жизнь.
Систему подлых отношений между людьми заложил Сталин. Не мог быть
вершиной — взорвал вершины. Ликвидация личностей стала основой
государственной деятельности. Сопки стали называть горами. Он стал самой
высокой сопкой. Упал уровень мышления. Места предоставлены были
посредственностям, они-то и правили бал.
Война снова стала производить отбор. Потребовались яркие фигуры, и
запросы войны приходилось удовлетворять, хотелось этого вождю или нет.
Явились новые имена. Ошибочно думать, что уж на сей раз маршалами стали все
те, кто проявил выдающиеся качества. Выдвижения и награждения проводились с
учетом главного качества — управляемости. Если генерала можно толкнуть на
неподготовленное наступление, в котором войска его понесут тяжкие потери, --
это хороший, управляемый генерал. Если упрямится и настаивает на своих
сроках, это неуправляемый генерал, он плохой. Конев стал маршалом и был
осыпан наградами, почти как Жуков, а Толбухин, хоть и стал маршалом, но
Героя Союза от Сталина так и не дождался. А стратег А.И.Антонов, начальник
Генштаба, не стал маршалом.
Репрессии в армии, утихшие после катастрофы Западного фронта, ибо
некого уже стало репрессировать (да и нельзя же в войну воевать еще и со
своими генералами), возобновились после войны. Стреляли свидетелей кошмара
сорок первого года — генералов, попавших в плен и имевших достаточно
времени для раздумий о том, как же все случилось. Эти особенно были опасны,
даром что остались верны присяге и не примкнули к власовскому движению.
Карали и тех, кто остался недоволен Сталиным, как Кулик. Давили близких к
Жукову людей. Расправе с Жуковым помешало то, что он был популярен, а армия,
покорная владыке, была все же армией-победительницей и снова обрела
гордость. Потому-то Высший Военный совет 1946 года, на котором решалась
судьба маршала, спасшего Родину, отличался от Высшего Военного совета 1937
года, на котором решилась судьба командармов. Хотя среди созванных на совет
немало было завистников и даже врагов маршала, в критический момент
прозвучала фраза, которая девять лет назад могла предотвратить всю трагедию
Великой Отечественной войны: "Армия больше не позволит решать свои дела!"
Вразрез отважным лишь на войне, но не перед ликом вождя, так рубанул маршал
танковых войск Павел Семенович Рыбалко. Пол не рухнул, потолок не
провалился, и стены устояли, а лубянские стрельцы не ворвались и не стали
заламывать руки. В зале было теперь двое, готовых стать спина к спине.
П.С.Рыбалко, командующий бронетанковыми войсками советской армии, умер
два года спустя, в августе 1948 года. Ему было всего 54 года...
Нет доказательств, что Сталин и впрямь собирался уничтожить Жукова
физически. В войну он уразумел цену военному таланту. Мировое господство еще
манило, а результаты чистки еще сказывались. Даже после такой войны жуковых
оказалось мало. Возможно, вождь всего лишь ломал характер маршала и
редуцировал его славу до соразмерности с собственной. Овладев армией и
помня, какого страха это ему стоило сперва в 37-м, а затем в 41-м (о народе
он не кручинился, народ женщины народят), господством он дорожил и упускать
его не собирался. Но фраза Рыбалко прозвучала, ее слышали все, и последствия
ее и несомненны, и неизвестны.
Впрочем, в войну до этого было еще далеко, и генералы, разобщенные
лично преданными Сталину комиссарами, в общении были осторожны.
Но иногда — иногда! — даже страх не срабатывал, и в отношениях между
военными сохранялся элемент доверия. Неискоренимы людские потребности. Хоть
кому-то надо же доверять! с кем-то советоваться!
К счастью для самого вождя.
Если бы не дружба по крайней мере между двумя его выдвиженцами, многое
в войне могло сложиться иначе.
Об этом в свое время.
40. Москва... как много в этом звуке...
В застольных беседах, касаясь личности Сталина, фюрер сделал немало
занятных замечаний. Они все достойны внимания: оба злодея, никогда в жизни
не встретясь, понимали друг друга. Фюрер, в частности, заметил, что Сталину
идеологическая сторона правления безразлична, он более всего олицетворяет
Россию царей и так справляется с делом, что именно ему целесообразно было бы
поручить гауляйтерство над оста...
