Альберт Шпеер. Воспоминания
страница №11
...а. Мы были отрезаныот мира, мой отлет домой приходилось откладывать. Время заполняли приходы
моих строителей, устраивались товарищеские вечера, распевались песни, Зепп
Дитрих витийствовал и горячо воспринимался присутствующими. Я же при этом
помалкивал, не отваживаясь, при моей риторической бездарности, сказать
несколько слов своим людям. Распечатанные командованием группы войск песни
все были какие-то печальные, о тоске по родине и унылости русских просторов.
В этом неприкрыто проглядывало то душевное напряжение, которое давило на
наши аванпосты. И все же это были, сами по себе довольно выразительные,
полюбившиеся в армии песни.
Тем временем общее положение давало пищу для невеселых размышлений.
Небольшая танковая колонна русских прорвала фронт и приближалась к
Днепропетровску. На заседаниях обсуждалось, что мы можем двинуть против них.
У нас почти ничего не было для обороны: несколько винтовок и одно брошенное
кем-то орудие без снарядов. Русские подошли на 20 километров и беспорядочно
кружили по степям. Произошла одна из обычных на войне ошибок: они не
использовали свое преимущество. Небольшой бросок к длинному мосту через
Днепр и его поджог — он был ценой тяжких трудов восстановлен из дерева --
на все зимние месяцы отрезал бы от снабжения армию, стоявшую юго-восточнее
Ростова.
Я отнюдь не расположен к геройству, а поскольку я за семь дней своего
пребывания все равно ничего бы не мог наладить, а только проедать скудные
запасы моего инженерного состава, я решил отправиться с поездом,
собиравшимся прорваться на Запад через все снежные заносы. Мой штаб устроил
мне дружеские — и я думаю, не без чувства облегчения — проводы. Всю ночь
мы ползли со скоростью десяток-другой километров в час, потом
останавливались, расчищались пути, двигались дальше. Мы должны были уже бы
быть намного западнее, когда под утро наш состав прибыл на какой-то
заброшенный вокзал.
Странным образом мне все показалось знакомым: обгоревшие пакгаузы,
дымок над несколькими спальными вагонами и вагонами-ресторанами, солдатские
патрули. Оказывается, мы вернулись в Днепропетровск, вынудили заносы. В
подавленном настроении прибрел я к вагону-ресторану с моим штабом. Мои
сотрудники были не только ошарашены, но на их физиономиях читалось, пожалуй
даже раздражение. Разве они не опустошили по случаю отъезда шефа, а затем и
до раннего утра все свои запасы спиртного?
В тот же день — это было 7 февраля 1942 г. — в обратный полет должна
была отправиться машина, с которой Дитрих прибыл сюда. Командир Найн,
ставший вскоре пилотом моего персонального самолета, готов был забрать меня.
Уже только дорога до аэродрома была тяжелой. При температуре много ниже нуля
и ясном небе бушевал буран, гоня огромные снежные массы. Русские в ватниках
тщетно пытались расчистить метровые сугробы. Мы уже были более часа --
шагали по снегам, когда несколько русских окружили меня и стали мне что-то
возбужденно объяснять. Наконец, видя, что я не понимаю ни единого слова,
один из них начал растирать мое лицо снегом. "Обморозился,"- сообразил я.
Благодаря путешествиям в горах настолько я разбирался. Мое изумление еще
больше возросло, когда другой вытащил из своего грязного ватника белоснежный
и тщательно сложенный носовой платок, чтобы обтереть меня.
Не без трудностей около одиннадцати вечера мы все же взлетели с кое-как
расчищенного аэродрома. Пунктом назначения машины был Растенбург в Восточной
Пруссии, где базировалась авиа-эскадрилья фюрера. Мне то нужно было в
Берлин, но самолет был не мой, и я был рад, что меня подбросят на приличное
расстояние. Благодаря этой случайности я впервые попал в восточно-прусскую
ставку Гитлера.
В Растенбурге я дозвонился до кого-то из его адъютантов. Не доложит ли
он Гитлеру о моем местопребывании на случай, если тот захочет переговорить
со мной. Я не видел его с начала декабря, и для меня было бы большой
наградой услышать от него лично несколько приветственных слов. Машина из
гаража при ставке доставила меня в нее. Прежде всего я досыта наелся в
столовой, в которой вместе садились за стол Гитлер, его генералы,
политические сотрудники и адъютанты. Гитлера не было видно. В это время ему
делал доклад д-р Тодт, министр вооружения и боеприпасов, и они обедали
вдвоем в личных помещениях фюрера. Не теряя времени, я обсудил с начальником
транспорта сухопутных сил генералом Герке и командующим железнодорожными
войсками наши проблемы на Украине.
После ужина, на котором на этот раз присутствовал и Гитлер, совещание с
Тодтом продолжилось. Последний освободился лишь поздно вечером, выглядел,
после долгого и, по-видимому, нелегкого совещания, напряженным и очень
усталым. Он казался просто подавленным. Мы посидели вместе несколько минут,
он молча тянул бокал вина, ни словом не упоминая о причинах своего
огорчения. Из вяло текущего разговора выяснилось, что Тодт на следующий день
утром летит в Берлин и что в самолете есть одно свободное место. Он охотно
согласился взять меня с собой, и я был рад избегнуть долгого
железнодорожного пути. Мы договорились о времени вылета ранним утром, и д-р
Тодт попрощался в надежде сколько-нибудь поспать.
Ко мне подошел адъютант Гитлера. Было около часа пополуночи, время в
которое мы и в Берлине нередко обсуждали наши планы. Гитлер выглядел не
менее переутомленным и расстроенным, чем Тодт. Обстановка его кабинета была
подчеркнуто скупой; он не позволил себе здесь даже удобных мягких кресел. Мы
заговорили о берлинском и нюрнбергском строительстве, и Гитлер как-то сразу
приободрился, оживился. На его землистом лице появились краски. В конце
беседы он попросил меня поделиться моими южно-русскими впечатлениями и,
заинтересованно подбрасывая вопросы, помогал мне. Трудности
восстановительных работ на железнодорожном транспорте, снежные бураны,
непонятное поведение русских танков, товарищеские посиделки с их горестными
песнями — все это постепенно выливалось из меня. При упоминании песен он
насторожился и осведомился об их содержании. Я вынул из кармана подаренную
мне брошюрку с текстами. Я видел в этих песнях вполне понятное выражение
общей депрессивной ситуации. Гитлер же моментально углядел в них
сознательную и злокозненную вражескую работу. Он почувствовал, что мой
рассказ выводит его прямо на след. Много позднее после войны, я слышал, что
лицо, ответственное за издание песенника, предстало перед военным
трибуналом.
Этот эпизод очень показателен для постоянной подозрительности Гитлера.
Старательно избегая правды, он полагал, что способен делать важные выводы из
таких вот частных наблюдений. Поэтому он всегда охотно расспрашивал
нижестоящих, даже если у них заведомо не могло быть широкого угла зрения.
Подобная подозрительность, лишь отчасти оправданная, была у Гитлера
прямо-таки в крови, она окрашивала многое, вплоть до мелочей, в его
поведении. Здесь был, вне всякого сомнения, один из корней его отрыва от
событий и настроений на фронте, потому что его окружение по возможности не
позволяло пробиться нежелательной информации.
Когда часа в три утра я доложил Гитлеру о своем убытии в Берлин, то я
все же отказался от самолета Тодта, который должен был вылететь через пять
часов (2). Я слишком устал и сначала хотел выспаться. В маленькой спальне я
размышлял, а кто из окружения Гитлера не делал этого после двухчасовой, с
глазу на глаз, беседы ?), какое впечатление у него осталось от меня. Я был
доволен: я снова уверился в том, что удастся возвести вместе с ним
задуманные постройки, в чем я уже подчас сомневался перед лицом положения на
фронтах. В эту ночь мы снова воплотили в жизнь наши планы минувших дней, еще
раз взвинтились до галлюцинаторного оптимизма.
Утром меня разбудил телефон. Д-р Брандт возбужденно доложил: "Доктор
Тодт только что погиб в авиационной катастрофе." С этой минуты все для меня
переменилось.
За последние годы мое отношение к д-ру Тодту стало намного теснее. В
его лице я потерял старшего вдумчивого коллегу. Нас многое объединяло: оба
мы происходили из состоятельных буржуазных семей, были земляками из Бадена и
оба получили высшее техническое образование. Мы оба любили природу, жизнь в
крестьянских домах, прогулки на лыжах, нас объединяла и сильная нелюбовь к
Борману. Тодт рассорился с ним уже из-за одного того, что партсекретарь
Гитлера своим дорожным строительством изуродовал весь ландшафт вокруг
Оберзальцберга. Частенько мы с женой бывали у него в гостях. Тодты жили в
маленьком, скромном доме, чуть в сторону от озера Хинтерзее в
берхтесгаденской местности. Никто из тамошних жителей не подозревал, что это
знаменитый дорожно-строительный инженер и создатель автобанов.
Д-р Тодт был одним из немногих скромных, ненавязчивых людей в
правительстве, человеком, на которого всегда можно было положиться, от
которого невозможно было ожидать интриг. С характерным для него сочетанием
тонкокожести и трезвости, столь частым именно среди инженерной
интеллигенции, он с трудом вписывался в руководящий слой
национал-социалистского государства. Он вел одинокий, уединенный образ
жизни, без личных контактов с партийными кругами. Даже к трапезам у Гитлера
он появлялся чрезвычайно редко, хотя ему там всегда были рады. Именно его
сдержанность придавала ему особый авторитет; куда бы он ни пришел, он всегда
оказывался в центре всеобщего внимания. Даже Гитлер демонстрировал ему и его
деятельности свое высочайшее уважение, доходившее до обожания, тогда как
Тодт сохранял по отношению к нему личную независимость, оставаясь, конечно,
лояльным партейгеноссе из первой когорты.
В январе 1941 г., когда у меня возникли трудности с Борманом и
Гисслером, Тодт написал мне необычно откровенное письмо, в котором
проглядывалось разочарование методами работы национал-социалистских
руководящих кругов: "Возможно, мой опыт и горькие разочарования, вынесенные
из общения с людьми, с которыми, собственно, следовало бы тесно
сотрудничать, позволили бы Вам взглянуть на Ваши неприятности как на
преходящие и, возможно, Вам внутренне могла бы помочь точка зрения, к
которой я постепенно пробился: а именно, что в столь великих делах... любая
активность вызывает и противодействие; всякий, кто не сидит сложа руки,
сталкивается со своими соперниками и, к сожалению, со своими противниками.
Но это происходит не потому, что люди просто хотят враждовать друг с другом,
а потому, что в основе всего этого лежат поставленные перед ними задачи и
обстоятельства, вынуждающие других людей занимать иные позиции. Возможно,
что Вы еще в юные годы сумели избрать лучший путь, т.е. все это стряхнуть с
себя, тогда как я с этим мучаюсь"(3).
В столовой ставки за завтраком оживленно обсуждалось, кто мог бы
наследовать Тодту. Все сходились на том, что его не заменишь: ведь д-р Тодт
занимал сразу посты трех министров. В ранге министра он был начальником
всего дорожного стороительства, начальником всех водных путей рек и
мелиоративных сооружений, а также всех электростанций и кроме того — личным
уполномоченным Гитлера, министром по производству вооружений и боеприпасов.
В рамках четырехлетнего плана Геринга он возглавлял строительную отрасль и
сверх того создал Организацию Тодт, которая возвела Западный вал, строила на
побережье Атлантики базы-бункеры для подводных лодок, да еще — и дороги в
оккупированных странах — от Северной Норвегии до Южной Франции и России.
Таким образом Тодт сосредоточил в последние годы жизни в своих руках
важнейшие технические программы. Поначалу еще сохраняя видимость различных
ведомств, его создание представляло собой будущее министерство по делам
техники, тем более, что в партии он возглавлял главный отдел техники и
одновременно еще и председательствовал в головном объединении всех
технических объединений и союзов.
Уже в первые часы после гибели Тодта мне стало ясно, что на меня падает
какая-то из важных областей всеобъемлющих задач Тодта. Потому как еще весной
1939 г. во время одной из своих поездок к Западному валу Гитлер заметил
вскользь, что, если с Тодтом что случится, то он подумывает о передаче мне
его задач по строительству. Позднее, летом 1940 г., Гитлер официально принял
меня в своем кабинете в рейхсканцелярии и поведал мне, что Тодт перегружен.
Поэтому он решил передать мне все строительные программы, включая и
строительство на побережье Атлантики. Тогда мне удалось убедить Гитлера, что
будет лучше, если строительство и вооружение останутся в одних руках,
поскольку они тесно связаны друг с другом. Гитлер к этому вопросу не
возвращался, а я ни с кем не поделился. Это предложение могло не только
чувствительно задеть Тодта, но и повредить его престижу (4).
Поэтому я был подготовлен к поручению такого рода, когда примерно в час
дня меня пригласили к Гитлеру. Выражение лица его шеф-адъютанта Шауба было
особо многозначительно. Гитлер принял меня, в отличие от вчерашнего вечера,
официально как фюрер Империи. Стоя, серьезно и протокольно он принял мои
соболезнования, ответил на них немногими словами, а затем произнес напрямик:
"Господин Шпеер, я назначаю Вас преемником министра Тодта во всех его
должностях." Я был ошарашен. Он уже протянул мне руку и хотел отпустить
меня. Я подумал, что он неточно выразился и ответил, что приложу все усилия
для того, чтобы заменить д-ра Тодта в его обязанностях по строительству.
"Нет, во всех его должностях, включая и вооружение." — "Но ведь я ничего не
понимаю...,"- вставил я. "Я верю, что Вы потянете,-- перебил меня Гитлер,--
кроме того, у меня никого другого нет! Немедленно свяжитесь с министерством
и принимайтесь за дело!" — "Тогда, мой фюрер, Вы должны облечь это в форму
приказа, потому что я не могу поручиться, что я справлюсь с этой задачей."
Гитлер отдал краткий приказ, выслушанный мной молча.
Не произнеся ни единого неформального слова, столь до сих пор между
нами обычных, он принялся за свои бумаги. Это было проверкой нового рабочего
стиля, который отныне должен был установиться между нами. До этой минуты
Гитлер как архитектор дарил мне свое, в известном смысле коллежское
расположение. Теперь же начинался совсем другой этап, с первого же мгновения
которого он возводил дистанцию служебных отношений с подчиненным ему
министром.
Когда я направился к двери, вошел Шауб: "Прибыл господин рейсмаршал и
хотел бы, мой фюрер, срочно с Вами переговорить. Вы его не вызывали." Гитлер
взглянул на него с раздражением и тоской: "Пригласите". И, обращаясь ко мне:
"Задержитесь". В энергичном порыве в кабинет вступил Геринг и после
нескольких слов соболезнования сказал с большим запалом: "Лучше всего, если
функции д-ра Тодта в рамках четырехлетнего плана я возьму на себя. Это
снимет шероховатости и проблемы, которые возникали из-за его вмешательства."
По-видимому, Геринг прибыл на личном поезде из своего охотничьего имения в
Роминтене, удаленного километров на сто от ставки. Учитывая, что несчастье
произошло в половине десятого, он, вероятно, весьма поспешал.
Гитлер ни словом не откликнулся на инициативу Геринга: "Я уже назначил
преемника Тодта. Вот господин имперский министр Шпеер с этой минуты принял
на себя все функции д-ра Тодта." Сказанное было настолько недвусмысленно,
что исключало всякие возражения. Геринг казался испуганным и озадаченным.
Через несколько секунд он собрался с собой, но, расстроенный и сразу
какой-то отчужденный, ни единым словом не прореагировал на новость,
сообщенную Гитлером: "Вы мой фюрер, разумеется, не возражаете, если я не
приму участия в похоронах д-ра Тодта? Вам известно, какие острые расхождения
у нас с ним были. Для меня невозможно присутствовать при сем." Теперь я уже
не могу с полной отчетливостью вспомнить ответ Гитлера, поскольку я, вообще
был ошеломлен этой первой дискуссией о моей министерской стезе. Насколько
помню, Геринг в конце-концов согласился участвовать в церемонии с тем, чтобы
его конфликт с Тодтом не вышел наружу. При том значении, которое система
придавала декорациям, было бы в высшей степени необычно и заметно, если бы
второй человек в государстве не появился на государственном акте в честь
погибшего министра.
Не может быть ни малейших сомнений в том, что Геринг попытался с налету
взять Гитлера на абордаж, и я тогда уже предполагал, что Гитлер этого ожидал
и потому провел мое назначение в столь спешном порядке.
Выполнять свои, Гитлером ему доверенные задачи в качестве министра
вооружений д-р Тодт мог только прямыми приказами промышленности. Геринг же
как уполномоченный фюрера по делам четырехлетки считал себя ответственным за
военный хозяйственный комплекс в целом. Он и его аппарат поэтому всегда
принимали в штыки самостоятельные действия Тодта. В середине января 1942 г.,
недели за две до гибели, Тодт участвовал в одном из совещаний по
военно-экономическим вопросам; Геринг набросился на него тогда настолько
резко, что Тодт еще в тот же самый день заявил Функу о невозможности
сотрудничества. В подобный ситуациях Тодту очень вредила его униформа
генерал-майора люфтваффе, из-за которой он, несмотря на свой министерский
пост, в военной иерархии оказывался в подчинении Геринга.
После этого краткого обсуждения мне ясно было только одно:- Геринг не
будет моим союзником, а Гитлер, казалось, склонен был поддержать меня, если
у меня с Герингом возникнут трудности.
Внешне Гитлер демонстрировал после катастрофы стоическое спокойствие
человека, который в своей деятельности должен быть готов к подобным
неожиданностям.
Не упоминая конкретно о каких-либо доказательствах, в первые же дни он
высказал подозрения, что с этой аварией дело нечисто; он не исключает
возможности того, что это была успешная акция секретных служб. Эти
предположения, однако, сменились вскоре раздраженной, по временам прямо-таки
нервной реакцией на всякое упоминание в его присутствии этой темы. В такие
минуты он мог очень резко сказать: "Я ничего не желаю об этом слышать. Я
запрещаю копаться в этом." А иногда он еще и добавлял: "Знаете меня и
сегодня еще слишком огорчает эта потеря, чтобы я мог о ней разговаривать."
По приказу Гитлера Имперское министерство авиации провело расследование
по версии террористического акта. Следствие установило, что из самолета на
высоте в 20 метров вырвался язык пламени и он взорвался. Заключение
военно-полевого суда, в котором по столь важному случаю председательствовал
генерал, пришло к оригинальному выводу: "В частности, устранено подозрение в
акте саботажа. Поэтому дальнейшее расследование излишне и не предполагается"
(5). Между прочим, не очень задолго до гибели д-р Тодт положил в свой
служебный сейф значительную сумму денег, предназначенную для его многолетней
личной секретарши. На случай, если что приключится, очевидно, думал он.
Какой риск и какое легкомыслие заключались в спонтанном выборе и
назначении меня Гитлером в качестве руководителя трех или даже четырех
министерств, от которых зависела судьба его государства! Я был типичный
аутсайдер, как для армии, так и для партии и экономики, я никогда в своей
жизни не имел ни малейшего отношения к вооружению, я даже не служил солдатом
и ни разу не применял, хотя бы в качестве охотника, огнестрельное оружие.
Только особой склонностью Гитлера к дилетантизму можно объяснить подбор им
непрофессиональных сотрудников. Ведь еще ранее он назначил виноторговца
министром иностранных дел, своего партфилософа — министром по делам
восточных территорий, а военного летчика — хозяином над всей экономикой. А
теперь он еще сделал архитектора министром вооружений! Совершенно ясно, что
Гитлер предпочитал доверять ключевые посты любителям. Специалистам, как
например, Шахту, он не доверял всю жизнь.
То, что накануне меня занесло в ставку и что я отказался от совместного
полета с Тодтом, а также и то, что второй раз в моей жизни — как ранее в
связи с кончиной профессора Троотса — моя карьера определялась уходом
предшественника, имело в глазах Гитлера значение особо примечательного
поворота проведения. Когда мне впоследствии удалось добиться первых успехов,
он нередко подчеркивал, что несчастье должно было постигнуть Тодта, чтобы
производство вооружений вышло на новый уровень.
По сравнению с не очень удобным д-ром Тодтом Гитлер заполучил в свои
руки очень, особенно на первых порах, послушный инструмент. В этом смысле
происшедшая смена вполне отвечала закону негативного отбора, которым и
определялось окружение Гитлера. Поскольку каждое противоречие решалось им
через выбор более услужливого кандидата, постепенно, в ходе многолетнего
процесса, он создал себе окружение, которое со все большей готовностью
отзывалось на его предначертания и все бездумней претворяло их в жизнь.
Историки уделяют моей деятельности на посту министра определенное
внимание и склонны рассматривать мои берлинские и нюрнбергские стройки по
сравнению с ней как нечто очень второстепенное. Для меня же моя
архитектурная работа и впредь оставалась задачей жизни. Свое ошеломительное
возвышение я рассматривал как невольный перерыв в ней на время войны, как
своего рода воинскую службу. Я надеялся как архитектор Гитлера добиться
признания и даже славы, тогда как значение даже очень важного министра
должно было без остатка раствориться в лучах славы, исходящей от Гитлера.
Поэтому я скоро потребовал от Гитлера обещания, что после войны он назначит
меня своим архитектором (6). Тот факт, что я посчитал необходимым заручиться
такого рода обещанием, показывает, в какой зависимости мы чувствовали себя
от Гитлера, даже при решениях самого личного характера. Гитлер ответил
положительно без всяких колебаний, высказав свою уверенность в том, что я
как его первый архитектор окажу еще немало ему и его Рейху ценнейших услуг.
Говоря о своих планах на будущее, он часто выражался мечтательно: "Вот тогда
мы уединимся на пару месяцев, чтобы пройтись еще разок по всем нашим
градостроительным планам." Однако, вскоре такие замечания стали чрезвычайно
редкими.
Первой реакцией на мое назначение на пост министра был прилет 9 февраля
в ставку из Берлина личного референта Тодта обер-регирунгсрата Конрада
Хааземана. У Тодта имелись более влиятельные и высокопоставленные
сотрудники, поэтому я истолковал направление личного референта как попытку
подвергнуть мой авторитет испытанию. Хааземан с самого же начала обратил мое
внимание на то, что с его помощью я мог бы познакомиться с качествами моих
будущих сотрудников. На это я коротко ответил, что намереваюсь сам составить
себе о них впечатление. В тот же вечер я отправился ночным поездом в Берлин.
Охота к полетам у меня была на некоторое время отбита.
Когда на следующее утро мы проезжали окраины столицы Империи с их
заводами и железнодорожным хозяйством, меня мучила тревога, справлюсь ли я с
этими мне чуждыми и огромными техническими задачами. У меня были немалые
сомнения, гожусь ли я для новой должности, осилю ли содержательные проблемы,
соответствую ли я личным качествам, требуемым от министра. Когда наш поезд
вползал на Силезский вокзал, у меня сильно билось сердце и мне было не по
себе.
Нужно же было так случиться чтобы именно я во время войны занял один из
ключевых постов, хотя в общении с незнакомыми людьми был скорее скован, у
меня не было дара легко выступать на собраниях, и даже на заседаниях мне
нелегко было формулировать свои мысли точно и понятно для всех.Что скажут
армейские генералы, когда я, несущий клеймо несолдата и художника, должен
буду быть их партнером? И правда, в начале вопрос о том, как я выгляжу со
стороны и не роняю ли я свой авторитет, доставлял мне не меньше забот, чем
собственно деловые проблемы.
Серьезная трудность ожидала меня в управленческом аппарате моей новой
сферы работы. Я отдавал себе отчет, что в глазах старых сотрудников Тодта
неизбежно должен был выглядеть самозванцем. Им, хотя и было известно, что я
был добрым знакомым их шефа, но они знали меня и как просителя, который
иногда заглядывал к ним по вопросам снабжения стройматериалами. На
протяжении многих лет они самым тесным образом были связаны с д-ром Тодтом.
Сразу же после прибытия в министерство я обошел комнаты всех
ответственных сотрудников, избавив их таким образом от необходимости
формального визита-представления. Я также распорядился, чтобы в кабинете
д-ра Тодта, хотя его обстановка и была не совсем в моем вкусе, за время
моего пребывания на этом посту ничего не менялось (7).
Утром 11 февраля 1942 г. я должен был участвовать в торжественной
встрече останков д-ра Тодта на Анхальтском вокзале. Меня эта церемония, так
же как и состоявшаяся в построенном мной мозаичном зале Рейхсканцелярии
панихида с прослезившимся Гитлером потрясли. Во время скромного прощания над
могилой Дорш, один из ближайших сотрудников Тодта, торжественно заверил меня
в лояльности. Двумя годами позднее, когда я был тяжело болен, он ввязался в
интригу, затеянную Герингом против меня.
Работа началась немедленно. Статс-секретарь министерства авиации,
генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх приглашал меня на совещание, которое должно
было состояться в большом зале его министерства 13 февраля и на котором
предстояло с частями всех трех родов войск вермахта, а также с
представителями экономических кругов обсудить общие вопросы производства
вооружений. На мой вопрос, нельзя ли это совещание чуть отодвинуть, чтобы я
мог хоть немножко оглядеться, Мильх ответил в свойственном ему несколько
задиристом тоне, впрочем, соответствовавшем нашим хорошим отношениям:
промышленники со всей страны уже съезжаются и не собираюсь ли я праздновать
труса. Пришлось согласиться. За день до совещания меня вызвали к Герингу.
Это был мой первый визит к нему в ранге министра. Он начал с теплых слов о
своем отношении ко мне, своему бывшему архитектору. Он надеется, что в этом
ничто не изменится. Геринг, если хотел, мог быть покоряюще, хотя и несколько
преувеличенно, любезным. А затем вдруг он выложил свое требование: с моим
предшественником у них было письменное соглашение. Аналогичный документ
заготовлен и для меня и будет мне переслан для подписи. В нем записано, что
я, отвечая за армию, не вмешиваюсь в вопросы четырехлетнего плана. Нашу
беседу он закончил довольно темным намеком, что дальнейшее я узнаю на
совещании у Мильха. Я ничего на все это не ответил и завершил разговор в том
же сердечном тоне. Поскольку четырехлетний план охватывал всю экономику, то
с подписанием заготовленного Герингом соглашения я становился бы просто
недееспособным.
Я предчувствовал, что на совещании у Мильха меня ожидает что-то
необычное. Чувствуя себя еще далеко неуверенно, я не скрыл своих опасений и
сомнений от Гитлера, находившегося в Берлине. По тому впечатлению, которое
Геринг должен был оставить у Гитлера в связи с моим назначением я мог
рассчитывать на понимание. "Хорошо,-- сказал Гитлер,-- если против Вас будет
что-то затеваться или Вы столкнетесь с трудностями, прервите заседание и
пригласите его участников в зал заседаний кабинета. Я скажу господам
необходимое."
Зал заседаний считался "святым местом", быть в нем принятым — это
должно было произвести сильное впечатление. Намерение Гитлера обратиться к
кругу людей, с которыми мне предстояло работать — лучшего старта я не мог
себе пожелать. Большой пленарный зал министерства авиации был полон.
Присутствовали тридцать участников: важные фигуры от промышленников, среди
них генеральный директор Альберт Феглер, руководитель Имперского союза
германской промышленности Вильгельм Цанген, начальник сухопутных войск
резерва генерал-полковник Эрнст Фромм вместе с подчиненным ему шефом отдела
вооружений генералом Леебом, генерал-адмирал ( так в тексте — В.И.)
Витцель, начальник отдела вооружений ВМФ, генерал Томас в качестве
начальника отдела Верховного командования вермахта по вопросам военной
экономики и вооружений, а также несколько уполномоченных, отвечающих за
различные разделы четырехлетнего плана и другие ответственные сотрудники
Геринга. Мильх по праву хозяина дома занял место председателя, пригласив
Функа сесть справа, а меня — слева от него. В кратком вступительном слове
он рассказал о трудностях в экономике вооружения и неразберихе, порождаемой
конкуренцией трех родов войск вермахта. За ним выступил Феглер от
"Ферейнигте Штальверке" с очень разумными рассуждениями о том, как военная
экономика страдает от приказов и контрприказов, от споров вокруг степеней
срочности той или иной продукции, от постоянной смены приоритетов. У нас
есть еще нераскрытые резервы, которые при таком раздоре просто не видны, так
что необходимо срочно оздоровить обстановку. Решения должен принимать кто-то
один, кто этот один — промышленности все равно.
Следующими взяли слово генерал-полковник Фромм от армии и
генерал-адмирал Витцель от ВМФ и с некоторыми оговорками присоединились к
Феглеру. И другие участники высказались в том же духе; при этом ясно
прозвучало желание иметь дело с одним начальствующим лицом, который взял бы
руководство. Еще во время моей работы на авиапромышленность я осознал всю
остроту этого требования.
Наконец поднялся Имперский министр экономики Функ и обратился
непосредственно к Мильху. Мы все, сказал он, здесь сходимся во мнении, ход
совещания это показал. Поэтому речь может лишь идти о том, кто будет этот
руководитель. "И кто мог бы лучше, чем Вы, дорогой Мильх, подойти для этой
роли? Вы, пользующийся полным доверием нашего высокочтимого рейхсмаршала. Я
полагаю что говорю от имени всех присутствующих, когда прошу Вас взять эту
задачу на себя",-- несколько патетично для этой аудитории воскликнул он.
Все это было, несомненно, обговорено заранее. Функ еще продолжал
говорить, когда я прошептал Мильху на ухо: "Совещание будет продолжено в
зале заседаний кабинета. Фюрер выразил желание высказаться о моих задачах."
Мильх, человек умный и с быстрой реакцией, ответил на предложение Функа, что
он высоко ценит выраженное доверие к нему, но что он не может принять на
себя общее руководство ( 8).
Тут я в первый раз взял слово: я передал приглашение фюрера и
одновременно заявил, что дискуссия будет продолжена в четверг 18 февраля в
здании моего министерства, поскольку предположительно в зале кабинета речь
пойдет о моих задачах. Мильх закрыл заседание.
Позднее Функ признался мне, что накануне заседания Билли Кернер,
статс-секретарь Геринга и одна из ключевых фигур в четырехлетнем плане,
настойчиво просил его предложить кандидатуру Мильха на роль уполномоченного
принимать центральные решения. Функ считал само собой разумеющимся, что
Кернер просил его об этом не без ведома Геринга.
Уже приглашение Гитлера само по себе должно было дать почувствовать
всем посвященным в прежнее соотношение сил, что я получил более сильную
позицию, чем та, которую мой предшественник когда-либо имел.
Теперь Гитлер должен был выполнить свое обещание. Он в своем кабинете
предложил мне кратко проинформировать его о совещании, затем попросил меня
оставить его на несколько минут одного, так как ему надо сделать заметки.
Затем он вместе со мной прошел в зал заседаний кабинета и сразу же взял
слово.
Гитлер говорил около часа. Он пространно порассуждал о задачах военного
сектора экономики, подчеркнул, насколько важно увеличение объемов
производства вооружений, упомянул о ценных кадрах, которые следует
активизировать в промышленности и с удивительной открытостью коснулся
конфликта с Герингом: "Этот человек не может в рамках четырехлетнего плана
разглядеть "промышленность вооружения". Необходимо,-- так продолжал
Гитлер,-- вычленить эти задачи из четырехлетнего плана и передать мне. Да,
посты даются, но посты и берутся, это случается. Мощности для наращивания
продукции налицо, но много просто халатности. В тюрьме Функ мне рассказал,
что во время Нюрнбергского процесса Геринг затребовал из архива это
заявление Гитлера, равносильное смещению, чтобы отвергнуть обвинения в
использовании принудительного труда.
Гитлер осторожно обошел проблему единой инстанции для всей
промышленности вооружений: он говорил о вооружении армии и военно-морского
флота, сознательно исключая ВВС. Я бы также поостерегся отстаивать перед ним
иную точку зрения, так как речь шла бы при этом о политическом решении, и по
порядкам этой системы это повело бы только к путанице. Гитлер завершил свою
речь обращением к присутствующим: сначала он расписал мои организационные
достижения в строительстве ( что вряд ли могло убедить участников совещания
), охарактеризовал мою новую деятельность как личную жертву ( что в этом
кругу перед лицом критической обстановки на фронте казалось, наверное,
естественным ) и выразил надежду, что я при решении поставленных задач буду
везде встречать не только поддержку, но и спортивно-честное отношение:
"Ведите себя по отношению к нему как джентельмены!"- слова необычные для
Гитлера. Что же касается собственно моих задач, то тут он не высказался со
всей определенностью, а для меня это было даже и к лучшему.
Так Гитлер еще никогда не вводил нового министра в должность. И в менее
авторитарной системе подобный дебют означал бы неоценимую помощь. В нашем же
государстве последствия были просто поразительными, даже для меня самого.
Длительное время я двигался в своего рода пустом пространстве, не встречая
ни малейшего противодействия и мог практически делать все, что считал
необходимым.
Функ, который вместе со мной провожал Гитлера в его апартаменты в
Рейхсканцелярии, по дороге растроганно и клятвенно обещал предоставить все в
мое распоряжение и оказать любую помощь. И он сдержал свое обещание, если не
принимать во внимание незначительные исключения.
Борман и я постояли, беседуя уже о пустяках, еще несколько минут с
Гитлером в его жилой комнате. Прежде чем удалиться в свои верхние помещения,
он еще раз дал мне совет по возможности более полно использовать возможности
промышленности, потому что именно там я найду ценнейшие силы. Мысль эта была
для меня не нова, потому что Гитлер и до этого часто подчеркивал, что
крупные задачи лучше всего решаются непосредственно экономикой, а
министерская бюрократия, против которой у него были предубеждения, только
сковывает ее инициативу. Я воспользовался удобным случаем в присутствии
Бормана заверить его, что я собираюсь добиваться выполнения своих задач
главным образом, привлекая специалистов из промышленности. Но для этого
необходимо, чтобы партийная принадлежность не была бы предварительным
условием, потому что, как известно, очень многие из них далеки от партии.
Гитлер согласился, поручил Борману учесть мое пожелание. И, в самом деле, по
крайней мере до покушения 20 июля 1944 г. мое министерство было избавлено от
неприятных проверок партканцелярии Бормана.
Вечером того же дня я договорился с Мильхом, который пообещал мне
перейти от завистливого соперничества между производством вооружения для ВВС
и армии, которым до сих пор определялись отношения "вооруженцев" ВВС к
вооружению армии и ВМФ. Именно в первые месяцы мне были важны его советы, из
этого вскоре выросла сердечная дружба, длящаяся до сего дня.
Глава 15.
Организованная импровизация.
До совещания в моем министерстве оставалось пять дней, до него я должен
был сформулировать свои представления. Как ни странно это может показаться:
самое главное, принципиальное мне было ясно. С самого первого дня я, как
лунатик, брел по направлении к системе, которая только и могла обеспечить
успех в производстве вооружений. Впрочем, как уже говорилось, еще во время
моей двухлетней работы на вооружения удалось заглянуть снизу "во многие
принципиальные недостатки, которые я не увидел бы сверху"(1).
Я разработал организационный план, вертикальные линиикоторого
изображали готовую продукцию — танки, самолеты или подлодки, т.е.
вооружения всех трех родов войск вермахта. Вертикальные столбы были опоясаны
многочисленными кольцами, каждое из которых должно было изображать
определенный контингент поставок, необходимых для всех орудий, танков,
самолетов и иных видов вооружения. Здесь, в этих кружках и я представлял
себе сведенными воедино производство, например, кованых изделий или
подшипников или электротехнического оборудования. Профессиональное мышление
в трех измерениях подтолкнуло меня к изображению этой новой организационной
схемы в объеме и перспективе.
В бывшем зале заседаний Академии искусств снова встретились ведущие
фигуры военной промышленности и управленческих инстанций, ответственных за
вооружение. После моего часового доклада моя схема была принята к сведению
без каких-либо дискуссий. Не было также возражений и против полномочий
единого руководства производством вооружений. Это закрепляло требования
совещания 13 февраля и замыкало его на моей персоне. Я даже осмелился
предложить присутствующим пустить по кругу для подписи мое заявление --
весьма необычная процедура во взаимоотношениях Имперских ведомств.
Впечатление от речи Гитлера было, однако, еще достаточно свежо. Первым
о своей полной поддержке моего предложения заявил Мильх и не раздумывая
долго, подписал испрашиваемые мною полномочия. У остальных участников
совещания возникли оговорки формального характера, которые Мильх, тем не
менее, используя свой авторитет, быстро развеял. Только представитель
военно-морских сил генерал-адмирал Витцель упорствовал до последнего и дал
свое согласие только условно.
На следующий день, 19 февраля, я вместе с фельдмаршалом Мильхом,
генералом Томасом и генералом Ольбрихтом, представлявшим генерал-полковника
Фромма, отправился в ставку фюрера, чтобы изложить Гитлеру мои
организационные планы и доложить ему о положительном ходе совещания. Гитлер
был согласен со всем.
Сразу же после моего возвращения Геринг потребовал меня к себе, в свой
охотничий замок Каринхалл, удаленный более, чем на семьдесят километров к
северу от Берлина, в шорфхайдской пустоши. После того, как Геринг в 1935 г.
увидел новую резиденцию Гитлера "Бергхоф", он распорядился возвести вокруг
своего старого, скромного охотничьего дома замок, по размерам превосходящий
новостройку Гитлера. Со столь же огромной главной жилой комнатой, только с
еще большим раздвижным окном. Гитлер тогда расстроился, из-за такого
размаха. Однако, его архитектор нашел способ как обратить во благо тягу
Геринга к роскоши: без долгих слов было решено, что Каринхалль будет
одновременно и ставкой рейхсмаршала.
Из-за вызовов к Герингу всегда терялся полноценный рабочий день. И на
этот раз я мог, прибыв после долгой езды своевременно, к 11 часам, еще битый
час рассматривать картины и гобелены в геринговской гостиной. В отличие от
Гитлера Геринг был в вопросах пунктуальности более, чем вельможен. Наконец,
он спустился по лестнице из своих личных покоев второго этажа в
развевающемся зеленом бархатном халате, романтично и картинно. Наши
приветствия прозвучали довольно холодно. Мелкими шагами он впереди нас
направился в свой зал-кабинет и занял место за гигантским письменным столом.
Я скромно опустился напротив. Геринг был в высшей мере раздражен, горько
посетовал, что я его не пригласил на заседание в зале кабинета министров и
протянул мне подготовленное его министериаль-директором по четырехлетнему
плану Эрихом Нойманом через стол заключение о юридических последствиях
возникшего по моей инициативе документа. С проворностью, которой я при его
грузности никогда в нем не предполагал, он вскочил возмущенно на ноги и,
потеряв от возмущения контроль над собой, начал бегать туда-сюда по
огромному помещению. Все его уполномоченные — бесхарактерные трусы.
Поставив свои подписи, они навеки попали в подчинение ко мне, и это — даже
не спросив его! Мне невозможно было вставить и словечко, что в данной
ситуации я почитал за благо. Косвенно его горькие упреки адресовались и мне,
однако то, что он не посмел сделать мне упрек в некорректном поведении,
намеком говорило об ослаблении его позиции. Подобное выхолащивание своей
власти он не потерпит,-- заявил он в заключение. Он немедленно отправится к
Гитлеру и сложит с себя должность "уполномоченного по четырехлетнему плану"
( 2).
Впрочем, к этому времени, это не было бы потерей, потому что Геринг,
который поначалу, вне всякого сомнения, с большой энергией продвигал
четырехлетний план, к 1942 г имел уже устойчивую репутацию сонливого,
питающего отвращение к работе человека. Даже чисто внешне он производил
какое-то ненадежное впечатление, без разбору ухватывался за новые и слишком
многие идеи, изливал свою энергию толчками и мыслил нереалистично.
Бесспорно, что, принимая во внимание политические последствия, Гитлер
не принял бы отставку Геринга, а заключил бы компромисс. Вот это-то и надо
было упредить, потому что его компромиссов боялись все стороны: трудности
ими не устранялись, а обстановка становилась еще неопределеннее и сложнее.
Я понимал, что я должен что-то сделать, чтобы подкрепить пошатнувшийся
престиж Геринга. Во всяком случае я, не сходя с места, стал уверять его, что
нововведения, появившиеся по желанию Гитлера и одобренные его, Геринга,
генеральными уполномоченными, ни в коей мере не покушаются на его позиции
как руководителя четырехлетнего плана. Мое предложение устроило Геринга: я
заявил о своей готовности подчиниться ему и выполнять свою долю работы в
рамках четырехлетнего плана.
Уже через три дня я снова был у Геринга и положил ему на стол проект, в
соответствии с которым, я становился "генеральным уполномоченным по
вооружениям в рамках четырехлетнего плана". Геринг был согласен, хотя он и
счел необходимым обратить мое внимание на то, что я слишком много на себя
беру и что в моих же собственных интересах было бы ставить себе более
скромные цели. Еще два дня спустя, 1 марта, он подписал распоряжение. Я был
уполномочен "обеспечить производству вооружений... в общехозяйственной жизни
тот приоритет, который ему подобает во время войны. (3). Я добился большего,
чем документом от 18 февраля, вызвавшим такой протест Геринга.
16 марта, вскоре после того, как Гитлер, очень довольный тем, что он
был избавлен от всяких личных трудностей в отношении с Герингом, подтвердил
эту формулировку, я дал сообщение о своем назначении в прессу. Для этого я
разыскал старую фотографию, на которой Геринг в восторге от моего проекта
здания ведомства Рейхсмаршала дружески возлагает свои руки на мои плечи. Я
хотел тем самым показать, что кризис о котором начали поговаривать, миновал.
Правда, пресс-бюро Геринга обратило мое внимание на то, что только Геринг
имел право опубликовать фотографию и распоряжение.
Новые огорчения не заставили себя ждать. Вдруг став очень тонкокожим,
Геринг пожаловался мне, что от итальянского посла ему стало известно о
комментариях зарубежной прессы, в которых подчеркивалось, что новый министр
объехал его в четырехлетнем плане. Подобные публикации могут погубить его
авторитет в промышленности. После этого могло считаться тайной Полишнеля,
что Геринг роскошества своего образа жизни покрывал за счет финансовых
поступлений от промышленности; у меня возникло ощущение, что он опасался в
случае ущерба для своего авторитета в этом мире и соответствующего
сокращения поступлений. Тогда я предложил пригласить крупнейших
промышленников в Берлин на совещание, во время которого я по всей форме
признаю свою ему подчиненность. Это предложение ему необыкновенно пришлось
по душе, к нему моментально вернулось хорошее расположение духа.
Вскоре около полусотни промышленников были вызваны Герингом в Берлин. Я
открыл заседание кратким вступлением, в котором выполнил обещанное Герингу,
тогда как он в своей пространной речи распространялся о важности вооружений,
вменял присутствующим в обязанность помогать изо всех сил и т.д. и т.п. Мои
полномочия и задачи не были упомянуты ни в положительном, ни в отрицательном
смысле. Какая-то вялая сонливость, определявшая поведение Геринга в те годы,
позволяла мне и впредь работать свободно, без помех. Надо полагать, он не
раз ревниво отзывался у Гитлера о моих успехах, но в последующие два года он
почти не пытался что-либо изменить прямым вмешательством.
Полномочия, полученные мной от Геринга, при его снижавшемся авторитете
представлялись мне недостаточными. Поэтому уже вскоре, 21 марта, я дал
Гитлеру на подпись документ со следующей констатацией: "Любые интересы
немецкой экономики должны быть подчинены необходимостям производства
вооружений." Этот указ Гетлера в условиях авторитарной системы был
равносилен предоставлению мне высшей экономической власти.
Государственно-правовые формы нашей организации были — как, впрочем, и
все остальное — довольно неопределенными и несли черты импровизации. Сфера
моей деятельности и мои обязанности так и не были точно зафиксированы. Да я
и не считал это целесообразным и не без успеха уклонялся от этого. В
результате мы могли определять круг нашей компетенции от случая к случаю, по
мере надобности и находчивости сотрудников. Юридическое закрепление прав,
которые можно было бы вывести из моей почти неограниченной власти, Гитлером
по личной склонности слегка прикрываемой, только повело бы к спорам о
компетенциях с другими министерствами, без шансов на достижение
удовлетворительного взаимопонимания.
Неопределенности такого рода были своего рода раковым новообразованием
в гитлеровской системе правительственного правления. Но я с этим мирился в
той мере, в которой они шли мне на пользу и до тех пор, пока Гитлер
подписывал все документы, которые я ему представлял. Когда же он перестал
слепо удовлетворять мои требования — а в частных вопросах он уже довольно
скоро перестал делать это --, мне ничего не оставалось, как либо
бездействие, либо хитрости.
Вечером 2 марта 1942 г., ровно через месяц после моего назначения, я
пригласил в ресторан "Хорхер" своих коллег-архитекторов, работавших в моем
подчинении над реконструкцией Берлина. В небольшом обращении к ним я сказал:
то, чему со всей силой противишься, то в один прекрасный день на тебя и
обрушится. Своего рода трогательным открытием для меня явилось то, что новая
моя работа, оказывается, не столь уж и чужеродная. "Со студенческих
времен,-- продолжал я,-- мне известно: чтобы во всем разобраться, следует
основательно подходить к делу. В настоящее время я вникаю в вооружение
бронетанковых войск, потому что тем самым я себе расчищаю путь ко многим
иным задачам." Как человек осторожный я определил для себя программу на
целых два года вперед! Но я сохраняю надежду и на более скорое возвращение к
нашей работе. И как раз в будущем мне очень пригодится опыт моей работы на
войну: именно мы, технари, призваны решать проблемы будущего. "А руководство
развитием техники,-- так я заключил несколько экзальтированно,-- примет на
себя архитектор" ( 4).
С предоставленными мне Гитлером полномочиями, с миролюбиво настроенным
Герингом за спиной я смог приступить к построению задуманной мной
"самоответственности промышленности", которую я изобразил на своей схеме.
Сегодня практически общепризнано, что неожиданно быстрый рост производства
вооружений был обеспечен внедрением этой системы организации, принципы
которой сами по себе не были новыми. Генерал-фельдмаршал Мильх, как и мой
предшественник Тодт, уже начали поручать руководство отдельными
направлениями промышленности вооружений крупным организаторам производства
из ведущих предприятий. Но и Тодт воспринял уже готовую идею: подлинным
новатором "самоответственности промышленности" был выдающийся еврейский
организатор германской военной экономики в Первую мировую войну Вальтер
Ратенау. Из своего опыта он понял, что значительный рост производства
достигается благодаря обмену между предприятиями технологическими новинками,
разделению труда между ними, унификации и стандартизации продукции. Это и
позволило ему еще в 1917 г. прийти к обобщению принципиального характера:
создание вышеуказанных предпосылок "обеспечивает удвоение роста продукции на
том же оборудовании и неизменных трудовых затратах" (5). На чердачном этаже
министерства Тодта сидел один из старых сотрудников Ратенау, работавший у
последнего в отделе добычи и поставок сырья и составивший впоследствии отчет
о его структуре и деятельности. Именно отсюда почерпнул д-р Тодт опыт.
Мы сформировали "главные комитеты" по отдельным видам вооружений и
"главные кольца" для обеспечения поставок. Тринадцать главных комитетов
образовали в итоге вертикальные элементы, "столбы" моей вооруженческой
организации. Они были связаны между собой равным числом главных колец (6).
Помимо главных комитетов и колец я учредил еще комиссии перспективных
разработок, в которых армейские офицеры заседали вместе с лучшими
конструкторами. Эти комиссии должны были держать под контролем новые
конструкторские разработки, вносить предложения по технологии еще на стадии
конструирования и приостанавливать работу над ненужными новшествами.
Руководителям главных комитетов и главных колец вменялось в обязанность
( для обеспечения наипервейшей предпосылки рационализации ) наблюдать за
тем, чтобы по возможности на каждом предприятии производился бы только один
вид продукции, зато в максимальном количестве. Постоянная обеспокоенность
Гитлера и Геринга, находившая свое выражение в непрестанных и быстрых
пересмотрах производственных программ, заставляла предприятия гнаться за
четырьмя или пятью одновременными з...
