Альберт Шпеер. Воспоминания
страница №2
...рахтелку и поехал с максимальной скоростью, на несколько минут опрежаяколонну Гитлера. В Бранденбурге по краям дороги вблизи от стадиона стояли
социал-демократы и коммунисты, и мы — мой спутник был в партийной форме --
вынуждены были пробираться мимо раздраженной живой цепи. Когда спустя
несколько минут прибыл Гитлер со своей свитой, толпа превратилась в
клокочущую яростную массу, заполнившую улицу. Машине пришлось протискиваться
со скоростью пешехода, Гитлер, выпрямившись, стоял рядом с водителем. В тот
момент я отдал должное его мужеству и до сих пор испытываю это уважение к
нему. Негативное впечатление, возникшее у меня на аэродроме, вновь исчезло
под воздействием этого зрелища.
Вместе со своим автомобилем я ждал за пределами стадиона. Поэтому я не
слышал речь, зато я слышал бурные овации, на несколько минут прерывавшие
речь Гитлера. Когда партийный гимн возвестил конец, мы снова пустились в
путь. Потому что Гитлер в этот день выступал еще и на третьем митинге на
берлинском стадионе. Здесь тоже все было переполнено. Снаружи на улицах
стояли тысячи людей, которым не удалось войти. Толпа терпеливо ждала уже
несколько часов, Гитлер опять прибыл с большим опозданием. Мое сообщение
Ханке, что он вскоре прибудет, немедленно передали через громкоговоритель.
Раздались неистовые аплодисменты — первый и единственный случай, когда их
вызвал я.
Следующий день определил мой дальнейший путь. Байдарки уже были в
камере хранения на вокзале, билеты в Восточную Пруссию куплены, отъезд
назначен на вечер. Но днем раздался телефонный звонок. Руководитель
национал-социалистического автомобильного клуба Нагель передал мне, что меня
хочет видеть Ханке, ставший заведующим организационным отделом берлинского
гау. Ханке встретил меня радушно: "Я повсюду искал вас. Не хотите ли
перестроить здание берлинской организации НСДАП? — спросил он, едва я
вышел. — Я прямо сегодня предложу это Доктору. 1 < > Дело очень спешное".
Еще несколько часов — и я сидел бы в поезде, и никто бы в течение многих
недель не смог найти меня среди уединенных восточно-прусских озер; гау
пришлось бы подыскать другого архитектора. Долгие годы я считал этот случай
счастливым поворотом в моей жизни. Веха была поставлена. Спустя два
десятилетия я в Шпандау прочитал у Джеймса Джинса: "Ход поезда на
подавляющем большинстве отрезков пути определяет только то, как проложены
рельсы. Но время от времени встречаются узловые пункты, где сходятся
различные пути, где можно перевести стрелку в одном, а можно в другом
направлении, затратив на это совершенно ничтожную энергию, необходимую для
установки вех".
Новый партийный дом находился на фешенебельной Фосс-штрассе в окружении
представительств немецких земель. Из задних окон я видел прогуливающегося в
прилегающем парке восьмидесятилетнего рейхспрезидента, нередко его
сопровождали политические деятели и военные. Партия, как мне сказал Ханке,
хотела уже зрительно выдвинуться в непосредственную близость центра
политической силы и, таким образом, заявить о своих политических претензиях.
Моя задача была скромнее: я опять выложился на покраске стен и косметическом
ремонте. Зал заседаний и кабинет гауляйтера также были обставлены
относительно просто, частично из-за недостатка средств, частично потому, что
я все еще находился под влиянием Тессенова. Но эта скромность
компенсировалась помпезной лепниной и деревянными панелями времен
грюндерства. Я работал день и ночь и очень спешил, потому что партийная
организация настаивала на очень жестких сроках. Геббельса я видел редко.
Боевая кампания по подготовке выборов 6 ноября 1932 г. отнимала у него все
время. Замученный и совершенно охрипший, он несколько раз осмотрел
помещение, не проявив особого интереса.
Перестройка была закончена, смета значительно превышена, выборы
проиграны. Число членов партии сократилось, казначей ломал руки при виде
поступавших к оплате счетов, мастерам он мог предъявить только пустую кассу,
а те, будучи членами партии, вынуждены были согласиться на многомесячную
отсрочку.
Через несколько дней после официального открытия Гитлер также посетил
названный в его честь партийный дом. Я слышал, что ремонт он одобрил. Это
известие наполнило меня гордостью, хотя не было ясно, относились ли его
похвалы к простоте, к которой я стремился, или к перегруженности
вильгельмовской постройки.
Вскоре после этого я вернулся в свое мангеймское бюро. Все оставалось
по-старому: экономическое положение и тем самым перспективы получения
заказов скорее еще ухудшились, политическая обстановка становилась все более
запутанной. Один кризис следовал за другим, а мы этого даже не замечали по
той причине, что ничего не менялось. 30 января 1933 г. я прочел о назначении
Гитлера рейхсканцлером, но и этому я вначале не придал значения. Вскоре
после этого я участвовал в собрании мангеймской организации НСДАП. Мне
бросилось в глаза, насколько ничтожен социальный статус и интеллектуальный
уровень людей, объединившихся в партию. "С такими людьми нельзя управлять
государством", — мелькнуло у меня в голове. Я напрасно беспокоился. Старый
чиновничий аппарат и при Гитлере бесперебойно продолжал вести дела. 2 < >
Потом наступили выборы 5 марта 1933 г. и спустя неделю мне позвонили из
Берлина. Звонил заведующий орготделом берлинского "гау" Ханке. "Хотите
приехать в Берлин? Здесь для Вас обязательно найдется дело. Когда Вы сможете
приехать?" — спросил он. Мы смазали свой маленький спортивный БМВ, собрали
чемоданы и всю ночь без остановки ехали в Берлин. Невыспавшись, явился я
утром в партийный дом и предстал перед Ханке: "Немедленно поезжайте с
Доктором. Он хочет осмотреть свое министерство". Так я вместе с Геббельсом
очутился в прекрасном здании на Вильгельмсплатц, построенном Шинкелем.
Несколько сотен человек, ожидавших там чего-то, может быть, приезда Гитлера,
приветствовали нового министра. Не только здесь я почувствовал, что в Берлин
вошла новая жизнь — после продолжительного кризиса люди выглядели
посвежевшими и обнадеженными. Все знали, что на этот раз речь шла не об
обычной смене правительства. Казалось, все понимали величие момента. Люди
группами собирались на улицах. Не будучи знакомыми друг с другом, они
обменивались ничего не значащими замечаниями, смеялись и выражали
политическую поддержку происходящему, в то время как где-то вдали от
человеческих глаз аппарат беспощадно сводил счеты с противниками в
многолетней борьбе за власть, сотни тысяч дрожали от ужаса из-за своего
происхождения, своей религии, своих убеждений.
После осмотра здания Геббельс поручил мне перестройку своего
министерства и создание интерьеров различных помещений, таких, как его
кабинет и залы заседаний. Он дал мне четкое задание немедленно начать
работу, не дожидаясь предварительной сметы и не выясняя, имеются ли для
этого средства. Как выяснилось позднее, это было в некотором роде
самоуправство, потому что не был еще составлен бюджет вновь созданного
министерства пропаганды, не говоря уже об этой перестройке. Я постарался
выполнить свое задание, по возможности не нарушив интерьеры Шинкеля. Однако
Геббельс нашел обстановку недостаточно представительной. Несколько месяцев
спустя он поручил Объединенным мастерским в Мюнхене переоборудовать
помещения в стиле "океанских лайнеров".
Ханке обеспечил себе в министерстве влиятельную должность "секретаря
министра" и энергично и умело управлялся в его приемной. У него я увидел в
те дни проект города Берлина для массового ночного митинга на Темпельхофском
поле, который собирались проводить по случаю 1 Мая. План возмутил как мои
революционные, так и профессиональные чувства: "Это выглядит как декорация к
показательной стрельбе". На это Ханке: "Если Вы можете сделать лучше,
пожалуйста!"
В ту же ночь родился проект большой трибуны, позади которой
предполагалось натянуть между деревянными опорами три огромных флага, каждый
выше десятиэтажного дома, два из них черно-бело-красные, в середине флаг со
свастикой. С точки зрения устойчивости это было рискованно, потому что при
сильном ветре эти флаги превращались бы в паруса. Они должны были
подсвечиваться сильными прожекторами, чтобы, как на сцене, еще более
подчеркнуть впечатление приподнятого центра. Проект был тут же принят, и
опять я продвинулся еще на этап.
Исполненный гордости, я показал готовое произведение Тессенову; но тот
обеими ногами остался на твердой почве "ремесленного" стиля: "Вы считаете,
что чего-то добились? Это эффектно и все". Гитлер, напротив, как мне
рассказал Ханке, пришел в восторг от этого сооружения — впрочем, плоды
успеха пожал Геббельс.
Через несколько недель Геббельс переехал на служебную квартиру министра
продовольствия. Не обошлось без некоторого применения силы; потому что
Гугенберг требовал, чтобы она осталась за ним, ??? продовольствия. Но этот
спор вскоре разрешился сам собой, поскольку Гугенберг уже 26 июня вышел из
состава кабинета. Мне не только было поручено обставить квартиру министра,
но и пристроить большой жилой холл. Я несколько легкомысленно пообещал через
два месяца сдать дом и пристройку. Гитлер не поверил, что мне удастся
выдержать этот срок, и Геббельс, чтобы подзадорить меня, рассказал мне об
этом. Я организовал работу круглые сутки в три смены, работы на различных
участках были согласованы до мельчайших деталей, в последние дни я
использовал большую сушилку и, наконец, дом был меблирован и сдан точно в
обещанный срок.
У Эберхарда Ханфштенгеля, директора Берлинской национальной галереи, я
одолжил несколько акварелей Нольде для украшения геббельсовской квартиры.
Геббельс и его жена приняли их с восторгом, пока не явился Гитлер, чтобы
осмотреть квартиру, и выразил свое самое решительное неодобрение по их
поводу. Министр тут же подозвал меня: "Немедленно уберите картины, они
просто невозможны!"
В эти первые месяцы после прихода к власти по крайней мере некоторые
направления современной живописи, на которые затем в 1937 г. также навесили
ярлык "выродившиеся", еще имели шанс. Потому что Ганс Вейдеман, старый член
партии из Эссена, имевший золотой партийный значок, руководил в министерстве
пропаганды отделом изобразительного искусства. Ничего не зная об этом
эпизоде с акварелями Нольде, он составил каталог большого числа картин,
примерно направления Нольде-Мунха, и рекомендовал их министру как образец
революционного, национального искусства. Геббельс, получивший урок, приказал
немедленно убрать компрометирующие картины. Когда Вейдеман отказался
участвовать в этом огульном осуждении современного искусства, он вскоре был
переведен на второстепенную работу в министерстве. На меня тогда произвел
очень тяжелое впечатление такой симбиоз власти и покорности; зловещим был
также тот безусловный авторитет, которым Гитлер пользовался даже в вопросах
вкуса даже у давних и ближайших сотрудников. Геббельс проявил свою
безоговорочную зависимость от Гитлера. Так было со всеми нами. И я, которому
было близко современное искусство, молча принял решение Гитлера.
Едва я выполнил заказ Геббельса, как в июле 1933 г. мне позвонили из
Нюрнберга. Там шла подготовка к первому съезду теперь уже правящей партии.
Завоеванная власть победившей партии должна была найти свое выражение уже в
архитектуре кулисы; однако местный архитектор не смог предложить
удовлетворительный проект. Меня доставили самолетом в Нюрнберг, и я сделал
свои наброски. Они не отличались богатством замысла и походили на убранство
по случаю 1 Мая, только вместо парусовфлагов я увенчал Цеппелиново поле
огромным орлом с размахом крыльев в 30 метров, которого я, как бабочку в
коллекции, приколол к лесам.
Нюрнбергский заведующий орготделом не решился самостоятельно принять
решение относительно этого предложения и послал меня в Мюнхен ???. Я получил
сопроводительное письмо, потому что за пределами Берлина я все еще не был
известен. В "коричневом доме", по всей видимости, очень всерьез относились к
архитектуре или, лучше сказать, к праздничному убранству. Уже спустя
несколько минут я со своей папкой с чертежами стоял перед Гессом в роскошно
обставленной комнате. Он не дал мне сказать: "По такому вопросу решение
может принять только сам фюрер". Он коротко переговорил по телефону и
сказал: "Фюрер у себя на квартире, я велю отвезти Вас". Впервые я получил
представление о том, что при Гитлере означало волшебное слово "архитектура".
Мы остановились перед многоэтажным домом недалеко от театра принца
регента. Квартира Гитлера находилась на высоте двух лестничных маршей.
Сначала меня впустили в переднюю, всю уставленную безвкусными сувенирами или
подарками. Мебель также свидетельствовала о плохом вкусе. Вошел адъютант,
открыл дверь, бесцветно произнес: "Пожалуйста", и вот я оказался перед
Гитлером, могущественным рейхсканцлером. Перед ним на столе лежал
разобранный пистолет, который он как раз, по-видимому, чистил. "Положите
Ваши рисунки сюда", — бросил он. Не взглянув на меня, он отодвинул пистолет
в сторону, с интересом, но молча рассмотрел мой проект: "Согласен". Ни слова
больше. Поскольку он опять занялся своим пистолетом, я, немного смущенный,
покинул помещение.
В Нюрнберге меня встретили с удивлением, когда я доложил, что Гитлер
лично утвердил проект. Если бы тамошние организаторы знали, какое
воздействие окажет проект на Гитлера, в Мюнхен поехала бы большая депутация,
а меня в лучшем случае включили бы в последний эшелон. Однако тогда
пристрастие Гитлера к любимчикам еще не было повсюду известно.
Осенью 1933 г. Гитлер поручил своему мюнхенскому архитектору Паулю
Людвигу Троосту, создавшему интерьеры океанского лайнера "Европа" и
перестроившему "Коричневый дом", основательно перестроить и заново обставить
теперь уже квартиру рейхсканцлера в Берлине. Строительные работы следовало
завершить в кратчайший срок. Производитель работ Трооста был из Мюнхена и
вследствие этого не ориентировался в берлинских строительных фирмах и
порядках. Тут Гитлер вспомнил, что какой-то молодой архитектор в неожиданно
короткий срок закончил пристройку у Геббельса. Он решил, что я буду помогать
мюнхенскому архитектору подбирать фирмы, ориентироваться на рынке
строительных материалов и, по мере необходимости, буду подключаться сам,
чтобы как можно скорее закончить перестройку.
Это сотрудничество началось с внимательного осмотра квартиры
рейхсканцлера Гитлером, его архитектором и мной. Через шесть лет он весной
1939 г. в одной статье описал, в каком состоянии находилась тогда эта
квартира: "После революции 1918 г. дом постепенно начал ветшать. Прогнила не
только значительная часть стропильной фермы, но и полы полностью
превратились в труху... Поскольку мои предшественники в целом могли
рассчитывать продержаться на своем посту от трех до пяти месяцев, они не
считали нужным ни убрать за теми, кто до них жил в этом доме, ни
позаботиться о том, чтобы их преемнику жилось лучше, чем им самим. Им не
нужно было представлять свою страну перед иностранцами, потому что заграница
ими и так не интересовалась. Поэтому здание полностью пришло в упадок,
потолки и пол превратились в труху, обои и полы сгнили, в квартире едва
можно было дышать".
Конечно, это было преувеличение. И тем не менее, просто невероятно, в
каком состоянии находилась эта квартира. На кухне почти не было света, плиты
давно технически устарели. Для всех обитателей квартиры во всем доме была
единственная ванная, оборудованная к тому же где-то на рубеже веков. Было
также много безвкусицы: двери, выкрашенные под дерево, и мраморные поддоны
под цветы, которые на самом деле были сделанными под мрамор жестяными
ящиками. Гитлер торжествовал. "Полюбуйтесь на это разложение старой
республики. Даже дом рейхсканцлера нельзя показать иностранцу; я бы
постеснялся принять здесь кого бы то ни было".
Во время этого основательного обхода, продолжавшегося чуть ли не три
часа, мы зашли также на чердак. Управляющий объяснял: "А вот дверь, ведущая
в соседний дом". — "То есть как?" — "Есть ход, ведущий через чердаки всех
министерств отсюда в отель "Арлон"". — "Почему?" — "Во время беспорядков в
начале Веймарской республики выяснилось, что восставшие могут изолировать
рейхсканцлера в его квартире от внешнего мира. Этот путь должен в любое
время обеспечить его эвакуацию". Гитлер приказал открыть дверь, и мы
действительно оказались в соседнем Министерстве иностранных дел. "Дверь
замуровать. Нам ничего подобного не надо", — решил он.
Когда начались работы, Гитлер почти каждый день появлялся в обеденное
время на стройке. Сопровождаесый адъютантом, он смотрел, как продвигается
дело и радовался тому, как возникают готовые помещения. Многочисленные
рабочие вскоре уже дружески и непринужденно приветствовали его. Несмотря на
двух эсэсовцев в штатском, неприметно державшихся сзади, во всем этом была
какая-то идиллия. Было заметно, что Гитлер чувствовал себя на стройке "как
дома". При этом он избегал дешевой популярности.
Производитель работ и я сопровождали его во время этих обходов.
Любезно, но кратко задавал он нам вопросы: "Когда оштукатурят эту комнату?"
— "Когда будут окна?" — "Уже прибыли подробные чертежи из Мюнхена? Еще
нет? Я сам спрошу об этом у профессора". — Так он называл Трооста. Мы
осматривали новое помещение: "Здесь уже оштукатурили. Вчера еще нет. До чего
красивая лепнина на потолке. Такие вещи профессор делает замечательно". --
"Когда Вы предполагаете закончить? Я очень спешу. У меня сейчас только
маленькая квартирка государственного секретаря в мансарде. Туда я никого не
могу пригласить. Просто смешно, до чего скаредной была республика. Вы видели
подъезд? А лифт? В любом магазине лучше". Лифт действительно время от
времени выходил из строя и мог поднять только троих.
Итак, таким вот образом держался Гитлер. Легко себе представить, что
эта естественность произвела на меня впечатление; во всяком случае, он был
не только рейхсканцлером, но и тем человеком, благодаря которому все в
Германии начало оживать, который дал работу безработным и начал осуществлять
масштабные экономические программы. Только значительно позже, по
незначительным мелочам, до меня начало доходить, что во всем этом была
хорошая доза пропагандистского расчета.
Я сопровождал его, наверное, уже в двадцатый или в тридцатый раз, когда
он пригласил меня во время обхода: "Не пообедаете ли Вы с нами сегодня?"
Конечно, я был счастлив такому неожиданному проявлению личной симпатии, к
тому же я никогда не мог рассчитывать на это, он держался слишком
официально.
Я часто лазил по лесам строек, но именно в этот день мне на костюм
опрокинулся ковш штукатурки. Наверное, у меня было очень огорченное лицо,
потому что Гитлер заметил: "Пойдемте со мной, там наверху мы все приведем в
порядок".
В квартире ожидали гости; среди них Геббельс, немало удивленный моему
появлению в этом кругу. Гитлер увел меня в свои апартаменты, появился его
слуга и был послан за темно-синим пиджаком самого Гитлера: "Вот так,
наденьте пока это!" Так я пошел за Гитлером в столовую, сидел, избранный из
всех гостей, рядом с ним. Я явно ему понравился. Геббельс обнаружил то, что
я в своем волнении совершенно не заметил. "У Вас же значок фюрера 4 < > Это
ведь не Ваш пиджак?" Гитлер ответил за меня: "Это тоже мой!"
Во время этого обеда Гитлер впервые задал мне некоторые вопросы личного
характера. Только теперь он обнаружил, что я был автором проекта декораций к
1 Мая. "Так, а Нюрнберг, это тоже Вы сделали? Тогда ко мне приходил
архитектор с планами! Точно, это были Вы... Что Вы в срок управитесь с
квартирой Геббельса, я никогда бы ни поверил". Он не спросил, состою ли я в
партии. Когда речь шла о художниках, ему, как мне казалось, это было
довольно безразлично. Вместо этого ему как можно больше хотелось узнать о
моем происхождении, моей карьере архитектора, о том, что строили мой отец и
дед.
Годы спустя Гитлер вспомнил это приглашение. "Я обратил на Вас внимание
во время осмотров. Я искал архитектора, которому я когда-нибудь смог бы
доверить свои строительные планы. Он должен быть молод, Вы же знаете, эти
планы ориентированы далеко в будущее. Мне нужен человек, который и после
моей смерти продолжил бы их осуществление, авторитет которого был бы связан
с моим именем. Такого я увидел в Вас".
После нескольких лет неудач я был одержим желанием работать и мне было
двадцать восемь лет. За крупный заказ я, как Фауст, продал бы душу. И вот я
нашел своего Мефистофеля. Выглядел он не менее обаятельно, чем у Гете.
Глава 4
Мой катализатор
Я был от природы прилежен, но мне всегда был необходим определенный
толчок, чтобы открыть новые способности и высвободить новую энергию. И вот я
нашел свой катализатор, более мощный и сильнодействующий я не смог бы найти.
Я должен был полностью выкладываться, темп все ускорялся, и нагрузки
постоянно увеличивались.
Тем самым я лишился того, вокруг чего и протекала моя жизнь: семьи.
Гитлер привлекал и воодушевлял меня, я полностью попал под его влияние, и
вот уже я принадлежал работе, а не она мне. Гитлер умел заставить ? своих
сотрудников с максимальным напряжением. "Человек растет по мере того, как
возрастают его задачи", — считал он.
В течение двадцати лет, проведенных мной в тюрьме Шпандау, я часто
спрашивал себя, что бы я сделал, если бы распознал действительное лицо
Гитлера и истинную природу установленного им господства. Ответ был банальным
и одновременно удручающим: я вскоре уже не мог отказаться от своей должности
архитектора Гитлера. Мне еще даже не было тридцати и мне рисовались самые
волнующие перспективы, о которых только может мечтать архитектор.
Кроме того, моя жажда деятельности вытесняла проблемы, с которыми я
неизбежно должен был бы столкнуться. В будничной суете отступала всякая
нерешительность. Когда я писал эти мемуары, я все больше и больше удивлялся,
а потом был просто поражен, что до 1944 г. так редко, собственно, почти
никогда, не находил времени, чтобы поразмыслить о себе самом, о том, что я
делаю, что никогда не размышлял о своем существовании. Сейчас, когда я
предаюсь воспоминаниям, у меня возникло ощущение, что что-то подняло меня
тогда над землей, лишило меня всех корней и подчинило многочисленным чужим
силам.
Если оглянуться назад, почти больше всего меня пугает то, что в то
время я в основном беспокоился, каким путем я, как архитектор, пойду, я
отходил от уроков Тессенова. Напротив, я, по-видимому, считал, что лично
меня не касается, когда я слышал, как люди моего круга говорят об евреях,
масонах, социал-демократах или свидетелях Иеговы, как о стоящих вне закона.
Я считал, что достаточно было не участвовать в этом самому.
Рядовым членам партии внушали, что большая политика слишком сложна,
чтобы они могли иметь о ней свое суждение. Вследствие этого каждый всегда
чувствовал себя ответственным, и в то же время никогда не аппелировали к
личной ответственности. Вся структура системы была направлена на то, чтобы
не дать возникнуть конфликтам со своей совестью. Следствием этого была
полная стерильность всех разговоров и споров между единомышленниками. Было
неинтересно взаимно поддерживать стандартные мнения.
Еще более сомнительным было подчеркнутое ограничение ответственности
рамками своей компетенции. Круг общения ограничивался своей группой,
например, архитекторами, врачами, юристами, техниками, солдатами или
крестьянами. Профессиональные организации, в которые каждый входил
автоматически, назывались палатами (палата врачей, палата искусств), и это
название очень метко определяло обособление в отдельные, словно отделенные
друг от друга стеной области жизни. Чем дольше существовала система Гитлера,
тем в меньшей степени даже представления выходили за пределы таких отдельных
палат. Если бы это упражнение было растянуто на несколько поколений, то уже
это иссушило бы систему, потому что мы пришли бы к своего рода "кастовости".
Меня всегда ошарашивало противоречие с провозглашенной в 1933 г. "народной
общностью", потому что интеграция, к которой оно стремилось, таким образом
отрицалась или же ей чинились препятствия. В конечном счете это была
общность изолированных. В отличие от того, как это, может быть, звучит
сегодня, для нас ведь не было пустой пропагандистской формулой то, что надо
всем "думает и управляет фюрер".
Восприимчивость к таким явлениям мы получили в юности. Наши принципы мы
получили от иерархического государства, а именно в то время, когда законы
военного времени еще более усугубили его субординационный характер. Может
быть, этот опыт подвел нас как солдат к такому мышлению, с которым мы вновь
столкнулись в гитлеровской системе. Жесткий порядок был у нас в крови; по
сравнению с ним либерализм Веймарской республики казался нам гнилым,
сомнительным и уж ни в коем случае не достойным подражания.
Чтобы всегда быть под рукой у моего хозяина, я снял для архитектурного
бюро ателье художника на Беренштрассе в нескольких сотнях метров от
рейхсканцелярии. Мои сотрудники, все без исключения молодые люди, работали,
забыв о личной жизни, с утра до поздней ночи; обедом нам обычно служила пара
бутербродов. Только около десяти часов вечера мы, обессиленные, завершали
свой рабочий день легким ужином в находящемся поблизости Пфальцском винном
погребке, где мы еще раз обсуждали все, что успели сделать за день.
Правда, крупных заказов все еще не было. Гитлер по-прежнему давал мне
разовые горящие поручения, по всей видимости, моей наиболее сильной стороной
для него была способность быстро выполнять заказы: кабинет его
предшественников на втором этаже рейхсканцелярии тремя окнами выходил на
Вильгельмсплатц. В эти первые месяцы 1933 г. там почти всегда собиралась
толпа, скандировавшая "фюрер", вызывая его. Поэтому в комнате стало
невозможно работать; Гитлер этого не хотел и по другой причине: "Слишком
мал! Шестьдесят квадратных метров — это площадь, достаточная для одного из
моих сотрудников! А где мне прикажете присесть с каким-нибудь иностранным
гостем? Может, в этом закутке? А за письменным столом такого размера сидеть
только моему директору конторы".
Гитлер поручил мне оборудовать под новый кабинет зал, расположенный за
садом. В течение пяти лет его удовлетворяло это помещение, хотя он считал
его временным. Но и кабинет в новой рейхсканцелярии, построенной в 1938 г.,
вскоре также перестал удовлетворять его. К 1950 г. в соответствии с его
указаниями и моими планами должен был быть осуществлен окончательный проект
рейхсканцелярии. Там для Гитлера и его преемников грядущих столетий
предусматривался рабочий зал площадью 960 квадратных метров, в 16 раз больше
кабинета его предшественников. Впрочем, я, переговорив с Гитлером, пристроил
к этому залу личный кабинет, его площадь опять составила около 60 кв.м.
Старым кабинетом больше нельзя было пользоваться, потому что отсюда он
хотел свободно выходить на "новый исторический балкон", спешно пристроенный
мной, чтобы оттуда являться толпе. "Окно было для меня слишком неудобным, --
довольно заявил мне Гитлер, — я не был виден со всех сторон. Не могу же я,
в конце концов, свешиваться оттуда". Автор проекта первого нового здания
рейхсканцелярии, профессор Берлинского Технического института Эдуард Йобст
Зидлер заявил протест против таких изменений, а Ламмерс, начальник
рейхсканцелярии, подтвердил, что наши действия являются нарушением
авторского права. Гитлер с издевкой отвел претензии: "Зидлер испоганил всю
Вильгельмсплатц. Это выглядит как офис мыловаренного концерна, а не как
центр империи. Что он там думает! Что он мне еще и балкон построит?!" Но он
согласился дать профессору заказ на строительство в качестве компенсации.
Через несколько месяцев мне поручили возвести барачный лагерь для
строителей только что начатого автобана. Гитлеру не нравилось, как их до сих
пор размещали, и он хотел, чтобы я разработал типовой проект для всех таких
лагерей. С нормальными кухнями, прачечными и душевыми, клубными помещениями
и комнатами на двоих, он, без сомнения, выгодно отличался от существовавших
до этого строительных городков. Гитлер входил в мельчайшие детали этого
образцового сооружения и спрашивал меня, какое впечатление оно произвело на
рабочих. Таким я представлял себе национал-социалистического вождя.
Пока шли работы в квратире канцлера, Гитлер жил в квартире своего
госсекретаря Ламмерса, на самом верхнем этаже административного здания.
Здесь я часто принимал участие в его обедах и ужинах. Вечерами чаще всего
собирались люди, постоянно сопровождавшие Гитлера, многие годы возивший его
шофер Шрек, командир лейбштандарта СС Зепп Дитрих, заведующий отделом печати
доктор Дитрих, оба адъютанта, Брюкнер и Шауб, а также Генрих Гофман,
фотограф Гитлера. Поскольку за стол могли сесть одновременно не более десяти
человек, свободных мест уже почти не оставалось. Напротив, за обедом
собирались преимущественно старые мюнхенские соратники, такие как Аман,
Шварц и Эссер, или гауляйтер Вагнер, часто также Верлин, руководитель
мюнхенского филиала Даймлер-Бенца и поставщик автомобилей Гитлера. Министры
приходили, видимо, редко; Гиммлера я также встречал редко, как и Рема и
Штрайхера, зато очень ? Геббельса и Геринга. Уже тогда исключались все
чиновники из окружения рейхсканцлера. Так, например, бросалось в глаза, что
даже Ламмерс, хотя он и был хозяином этой квартиры, никогда не оказывался в
числе приглашенных; конечно, это было не случайно.
Потому что в этом кругу Гитлер часто анализировал события дня. Без
особых претензий, он просто завершал таким образом свою дневную программу.
Он любил рассказывать, как он сумел избавиться от бюрократии, грозившей
захлестнуть его в его деятельности в качестве рейхсканцлера: "В первые
недели мне докладывали ну буквально о каждой мелочи. Каждый день я находил
на своем столе груды бумаг, и сколько бы я ни работал, они не уменьшались.
Пока я радикально не положил конец этой бессмыслице! Если бы я продолжал так
работать, я никогда не пришел бы к положительным результатам, потому что они
просто не оставляли мне времени на размышления. Когда я отказался
просматривать бумаги, мне сказали, что я задерживаю принятие важных решений.
Но только благодаря этому я и смог поразмыслить о важных вопросах, по
которым я принимал решение. Так я стал задавать ритм, а не чиновники --
определять, что мне делать".
Иногда он рассказывал о своих поездках: "Шрек был лучшим шофером,
какого я только могу себе представить, а наш автомобиль делал 170
километров. Мы всегда ездили очень быстро. Но в последние годы я приказал
Шреку ездить со скоростью не более 80 километров. Подумать только, если бы
со мной что-нибудь случилось. Мы особенно любили гонять большие американские
машины. Всегда плелись в конце, пока у них не взыграет самолюбие. Эти
америкашки, если их сравнить с мерседесом, ведь просто дрянь. Их мотор не
выдерживал, через какое-то время начинал захлебываться, и они с вытянутыми
лицами оставались на обочине. Так им и надо!"
Вечерами регулярно устанавливали примитивный кинопроектор, чтобы после
кинохроники показать один-два художестваенных фильма. Поначалу слуги очень
неумело обращались с аппаратурой. Часто картинка была вверх ногами или
рвалась пленка; Гитлер тогда еще относился к этому спокойнее, чем его
адъютанты, которые слишком уж любили демонстрировать своим подчиненным
власть, которой они были обязаны своему шефу.
При выборе фильмов Гитлер совещался с Геббельсом. Чаще всего это были
фильмы, которые в то же самое время шли в берлинских кинотеатрах. Гитлер
предпочитал безобидные развлекательные фильмы, а также фильмы о любви и о
жизни высшего общества. Как можно скорее следовало также доставлять все с
Яннингсом и Рюманом, с Хенни, Портен, Лил Даговер, Ольгой Чеховой, Зарой
Леандер или Женни Юго. Фильмам-ревю с большим количеством голых ног был
гарантирован успех. Нередко мы смотрели заграничные фильмы, в том числе
такие, которые были недоступны немецкому зрителю. Напротив, почти полностью
отсутствовали фильмы о спорте и альпинизме, никогда также не
демонстрировались фильмы о животных, ландшафтные фильмы и фильмы,
рассказывающие о других странах. Он также не понимал гротескные фильмы,
которые я тогда так любил, например, с Бастером Китоном или даже с Чарли
Чаплиным. Немецкая кинематография никак не могла покрыть нашу потребность в
двух новых фильмах ежедневно. Поэтому многие из них мы смотрели по два раза
и чаще: бросалось в глаза то, что никогда это не были трагедии, зато часто
феерии или фильмы с его любимыми актерами. Этому выбору, а также обычаю
каждый вечер просматривать по одному-два фильма он сохранил верность до
начала войны.
На одном из таких обедов зимой 1933 г. я сидел рядом с Герингом. "Над
Вашей квартирой работает Шпеер, мой фюрер? Он Ваш архитектор?" Я, правда, им
не был, но Гитлер ответил утвердительно. "В таком случае разрешите ему
перестроить и мою квартиру". Гитлер согласился, и Геринг, не
поинтересовавшись, хочу ли я этим заняться, сразу же после обеда усадил меня
в свой большой открытый автомобиль и, как драгоценную добычу, увлек меня в
свою квартиру. Он подобрал себе бывшую резиденцию прусского министра
торговли, находившуюся в одном из садов за Лейпцигской площадью, дворец, с
большой пышностью воздвигнутый государством перед 1914 г.
Всего за несколько месяцев до этого эта квартира была перестроена в
соответствии с указаниями самого Геринга, прусскому государству это влетело
в копеечку. Гитлер осмотрел ее и неодобрительно заметил: "Темно! И как
только можно жить в темноте! Сравнить с этим работу моего профессора! Везде
светло, ясно и просто!" И действительно, я однаружил романтический
запутанный лабиринт маленьких комнат с темными застекленными и тяжелыми
бархатными обоями, обставленных громоздкой мебелью в стиле ренессанс. Нечто
вроде часовни было увенчано свастикой, в других комнатах новый символ также
помещался на потолках, стенах и полах. Вид был такой, как будто в этой
квартире постоянно должно было происходить что-то особенно
торжественно-трагическое.
Характерным для системы, как, пожалуй, и для всех авторитарных
общественных форм, было то, что критика и пример Гитлера моментально меняли
настроение Геринга. Потому что он немедленно отвернулся от своего только что
законченного сооружения, хотя там он себя, наверное, чувствовал бы лучше,
потому что оно было ближе его естеству: "Не обращайте на все это внимания. Я
и сам не могу это видеть. Делайте, как считаете нужным. Я даю Вам заказ;
только пусть все будет, как у фюрера". Это был прекрасный заказ, как и
всегда, у Геринга с затратами не считались. Так, сломали стены, чтобы из
многочисленных комнатушек первого этажа сделать четыре больших помещения;
самое большое из них, его кабинет, имело площадь около 140 кв.м, почти как у
Гитлера. Была пристроена стеклянная веранда из легких бронзовых конструкций.
Правда, бронза была очень дефицитной, распределялась по фондам и за ее
нецелевое использование полагались высокие штрафы, но это ни в малейшей
степени не беспокоило Геринга. Он был в восторге, радовался каждый раз,
осматривая свою квартиру, сиял, как именинник, потирал руки и смеялся.
Мебель Геринга соответствовала его комплекции. Старый письменный стол в
стиле ренессанс был громаден, как и рабочее кресло, спинка которого
возвышалась над его головой, оно могло бы служить княжеским троном. На
письменном столе он приказал установить два серебряных светильника с
несоразмерно большими пергаментными абажурами и, кроме того, огромную
фотографию Гитлера: подаренный Гитлером оригинал был для него недостаточно
импозантен. Поэтому он приказал увеличить его во много раз и каждый, кто
приходил к нему, удивлялся такому особому расположению Гитлера. Дело в том,
что в партийных и правительственных кругах было известно, что Гитлер дарил
своим паладинам свою фотографию всегда одного и того же формата в серебряной
рамке, выполненной по специальному эскизу госпожи Троост.В холле огромную
картину поместили на потолке, чтобы не загораживать окошки расположенной за
стеной кинобудки. Картина показалась мне знакомой. И действительно, Геринг,
как я узнал, без особых церемоний приказал "своему" прусскому директору
Музея им. Кайзера Фридриха доставить к себе домой знаменитое творение
Рубенса "Диана на оленьей охоте", бывшее одним из самых замечательных
шедевров этого музея.
Пока шли работы, Геринг жил во дворце председателя рейхстага напротив
здания рейхстага, построенном в начале двадцатого века под сильным
эпигонским влиянием рококо. Здесь мы обсуждали интерьеры его постоянной
резиденции. Часто при этом прсутствовал один из директоров изысканных
"Объединенных мастерских" г-н Пэпке, пожилой, седой господин, очень
старавшийся понравиться Герингу, но запуганный резкостью и бесцеремонностью,
с какой Геринг обращался с подчиненными.
Однажды мы с Герингом сидели в комнате, стены которой в стиле
вильгельмовского неорококо сверху донизу были покрыты плоскими рельефами в
виде розовых гирлянд — воплощение мерзости. Геринг тоже так считал, начав:
"Как Вы находите эти украшения, господин директор? Не плохо, не правда ли?"
Вместо того, чтобы сказать: "Это отвратительно", старик почувствовал себя
неуверенно, ему не хотелось портить отношения со своим высокопоставленным
заказчиком и клиентом, и он дал уклончивый ответ. Геринг тут же
почувствовал, что можно сыграть с ним шутку и подмигнул мне, ища поддержки:
"Но господин директор, неужели Вам не нравится? Я хочу, чтобы Вы украсили
так все помещения. Мы говорили об этом, не так ли, господин Шпеер?" — "Да,
чертежи уже в обработке". — "Ну вот, господин директор, видите ли, это наш
новый стиль. Я уверен, что он Вам нравится". Директор увертывался, от
разлада со своей совестью художника у него выступила испарина на лбу, его
острая бородка дрожала от волнения. А Геринг рашил во что бы то ни стало
вырвать одобрение у старика: "Итак, посмотрите-ка внимательно на эту стену.
Как чудесно она увита розами. Как будто сидишь на воздухе в розовой беседке.
И это не приводит Вас в восторг?" — "Что Вы, что Вы!" — с отчаянием
промямлил тот. — "Вы ведь известный знаток искусства, такой шедевр уж
конечно вызывает Ваше восхищение. Скажите, не правда ли, это прекрасно?"
Игра продолжалась долго, пока директор не уступил и не изобразил восторг,
которого от него добивались.
"Все они такие!" — презрительно заметил потом Геринг, и действительно,
такими были все, не в последнюю очередь это относилось к самому Герингу,
который во время обедов у Гитлера без умолку рассказывал, какой светлой и
просторной теперь будет его квартира, "точно такая, как Ваша, мой фюрер".
Если бы Гитлер приказал увить свои стены розами, Геринг бы потребовал
розы и себе.
Уже зимой 1933 г., то есть через несколько месяцев после решившего мою
судьбу обеда у Гитлера, я был принят в круг наиболее близких ему людей.
Кроме меня, было еще немного таких, кого бы он баловал подобным образом. Я,
без сомнения, особенно понравился Гитлеру, хотя я по своей природе и был
сдержан и неразговорчив. Я часто задавался вопросом, не видит ли он во мне
воплощение своей юношеской мечты стать великим архитектором. И все же едва
ли можно найти удовлетворительное объяснение явной симпатии Гитлера в его
зачастую чисто интуитивном поведении.
Я еще был далек от моего позднейшего классицизма. Случаю было угодно,
чтобы сохранились чертежи, подготовленные к конкурсу на лучший проект
Имперской школы руководящих кадров НСДАП в пригороде Мюнхена Грюнвальде, в
котором осенью 1933 г. могли принять участие все архитекторы.
Гитлер в сопровождении Трооста и меня ознакомился с проектами,
представленными на конкурс еще до принятия решений. Проекты, как полагается
на конкурсе, были представлены анонимно. Конечно, я провалился. Только после
принятия решения, когда был объявлен победитель, Троост в беседе в ателье
отметил мой проект, и Гитлер, к моему удивлению, еще хорошо помнил его, хотя
он рассматривал мои чертежи среди сотен других не дольше нескольких секунд.
Он ответил молчанием на похвалу Трооста; наверное, он при этом понял, что я
еще далек от того, чтобы соответствовать его представлениям. Каждые две-три
недели Гитлер ездил в Мюнхен, все чаще он брал в эти поездки меня. По
прибытии он, как правило, прямо с вокзала направлялся в ателье профессора
Трооста. Еще по дороге в поезде он живо размышлял вслух, какие из чертежей
"профессор" уже, наверное, закончил: "Горизонтальную проекцию первого этажа
"Дома искусства" он, наверное, переделал. Там нужно было внести некоторые
изменения... Готов ли уже проект элементов внутреннего убранства столовой? А
потом мы, возможно, увидим наброски скульптур Ваккерле".
Ателье находилось в неухоженном заднем дворе на Терезиенштрассе,
недалеко от Высшей Технической школы. Нужно было подняться на два марша по
голой, давно не крашеной лестнице. Троост, сознавая свое положение, никогда
не встречал Гитлера на лестнице и никогда не провожал его вниз. Гитлер
приветствовал его в прихожей: "Я жду не дождусь, господин профессор!
Покажите, что у Вас нового!" И вот уже Гитлер и я оказывались в кабинете,
где Троост, как всегда уверенный в себе и сдержанный, показывал свои чертежи
и наброски идей. Однако первому архитектору Гитлера приходилось не лучше,
чем потом мне: Гитлер редко открыто проявлял свой восторг.
Затем "госпожа профессорша" демонстрировала нам образцы рисунков тканей
и тонов стен для комнат мюнхенского "Дома фюрера", неброско и изысканно
сочетающиеся друг с другом. Вообще-то они были слишком уж приглушенными для
вкуса Гитлера, любившего эффекты. Но ему нравилось. Буржуазная атмосфера
гармонии, бывшая в то время в моде в богатом обществе, видимо, импонировала
ему своей скромной роскошью. Так проходили всегда два или более часов, затем
Гитлер прощался коротко, но очень сердечно, чтобы только теперь уже поехать
к себе домой. И еще бросал мне: "Но мы обедаем в "Остерии".
В обычное время, около половины третьего, я ехал в "Остерию Баварию",
маленький ресторан деятелей искусства, который неожиданно прославился, когда
Гитлер стал его завсегдатаем. Здесь скорее можно было представить себе
компанию художников, группирующихся вокруг Ленбаха или Штука, с длинными
волосами и буйными бородами, чем Гитлера с его тщательно одетыми или
носящими форму спутниками. В "Остерии" он чувствовал себя хорошо, ему, как
"несостоявшемуся художнику" по-видимому нравилась среда, к которой он
когда-то стремился и вот, наконец, одновременно потерял и обогнал.
Нередко ограниченный круг приглашенных должен был часами ждать Гитлера:
адъютант, гайляйтер Баварии, Вагнер, при условии, что он проспался после
попойки, конечно, постоянно сопровождающий его придворный фотограф Гофман, к
этому времени дня иногда уже слегка навеселе, очень часто симпатичная мисс
Митфорд, временами, хотя очень редко, какой-нибудь художник или скульптор.
Затем еще д-р Дитрих, имперский ??? и всегда Мартин Борман, очень незаметный
секретарь Рудольфа Гесса. На улице ожидали несколько сот человек, которым
достаточно было нашего присутствия, чтобы знать, что "он" приедет.
Сплошное ликование снаружи: Гитлер направлялся к нашему углу
завсегдатаев, с одной стороны отгороженному полустеной; при хорошей погоде
мы сидели в небольшом дворе. Хозяина и обеих официанток приветствовали с
напускной любезностью: "Что сегодня хорошего? Равиоли? Если бы они не были
такими вкусными. Слишком уж они соблазнительны". Гитлер щелкал пальцами:
"Все было бы хорошо у Вас, господин Дойтельмозер, но моя фигура! Вы
забываете, что фюреру нельзя есть то, чего хочется". Затем он долго изучал
меню и выбирал равиоли.
Каждый заказывал, что хотел: шницель, гуляш, также бочковое венгерское
вино; несмотря на шутки, которые Гитлер время от времени отпускал по адресу
"пожирателей трупов" или "пьяниц", можно было без стеснения позволить себе
все. В этой компании все были среди своих. Было безмолвное соглашение: не
говорить о политике. Единственным исключением была мисс Митфорд, которая и
позднее, в годы напряженности агитировала за свою родную Англию и часто
буквально умоляла Гитлера все с ней уладить. Несмотря на холодную
сдержанность Гитлера, она не отступала все эти годы. Потом, в сентябре 1939
года, в день объявления Англией войны, она попыталась покончить с собой в
мюнхенском Английском парке при помощи слишклм маленького пистолета. Гитлер
сдал ее на попечение лучших специалистов Мюнхена и затем отправил ее в
спецвагоне через Швейцарию в Англию.
Основной темой во время таких обедов обычно были утренние визиты к
профессору. Гитлер рассыпался в похвалах тому, что он увидел; он без труда
запоминал все детали. Его отношение к Троосту было как у ученика к учителю,
он напоминал мне мое некритическое восхищение Тессеновым.
Эта черта очень нравилась мне; меня удивляло, что этот человек, на
которого молилось его окружение, был еще способен к чему-то похожему на
почитание. Гитлер, который сам себя чувствовал архитектором, в этой области
уважал превосходство специалиста, в политике он бы этого не сделал никогда.
Он откровенно рассказывал, как семья Брукман, одна из культурнейших
издательских семей Мюнхена, познакомила его с Троостом. У него словно
"пелена с глаз упала", когда он увидел его работы. "Я больше не мог терпеть
того, что рисовал до сих пор. Какое счастье, что я познакомился с этим
человеком!" Это было действительно так; невозможно себе представить, каким
был бы его архитектурный вкус без влияния Трооста. Один раз он показал мне
альбом с набросками, сделанными в начале двадцатых годов. В них сквозило
пристрастие к монументально-парадным сооружениям в стиле новое барокко 90-х
годов прошлого века, которые определяют облик венского Ринга; часто эти
архитектурные проекты странным образом перемежались на одной и той же
странице с эскизами оружия и военных кораблей.
По сравнению с этим архитектура Трооста была попросту скупой. Поэтому
его влияние на Гитлера также оказалось эпизодичным. До конца своих дней
Гитлер хвалил архитекторов и сооружения, которые служили ему примером для
его ранних набросков: Парижскую Гранд Опера (1861-1874) Шарля Гарнье: "Ее
лестница — самая красивая в мире. Когда дамы в своих дорогих туалетах
спускаются вниз, а лакеи стоят по обеим сторонам, а, господин Шпеер, мы тоже
должны построить что-то подобное! Он мечтательно говорил о Венской опере:
"Великолепнейшая опера в мире с превосходной акустикой. Когда я в молодости
сидел там на четвертом ярусе..." Об одном из двух архитекторов, построивших
это здание, ван дер Нюлле, Гитлер рассказывал: "Он считал, что опера ему не
удалась. Вы знаете, он был в таком отчаянии, что за день до открытия пустил
себе пулю в лоб. А открытие превратилось в его величайший триумф, весь мир
аплодировал архитектору!" Такие рассказы потом нередко переходили в
рассуждения, в каких тяжелых положениях и сам он уже находился и как тем не
менее всегда выходил из них благодаря счастливому повороту судьбы. Никогда
нельзя сходить с дистанции.
Особое пристрастие он питал к многочисленным позднебарочным театральным
зданиям Германа Гельмера (1849-1919) и Фердинанда Фельнера (1847-1916),
застраивавших ими по одной и той же схеме не только Австро-Венгрию, но и
Германию конца XIX века. Он знал, в каких городах есть их сооружения и
позднее приказал привести в порядок запущенный театр в Аугсбурге.
Но он также ценил более строгих зодчих XIX века, таких как Готфрид
Гемпер (1803-1879), построивший в Дрездене оперу и картинную галерею, а в
Вене Хафбург и ??? и Теофиль Хансен (1803-1883), воздвигнувший несколько
значительных построек в стиле классицизм в Афинах и Вене. Как только
немецкие войска в 1940 г. заняли Брюссель, мне пришлось поехать туда, чтобы
ознакомиться с огромным дворцом юстиции, построенным Пелером (1817-1879),
бывшим предметом его мечтаний, хотя он знал его, как и Парижскую оперу, лишь
по чертежам. После моего возвращения он заставил рассказать все до
мельчайших подробностей.
Это был архитектурный мир Гитлера. Но в конце концов его всегда тянуло
на вычурное необарокко, которое кулитивировал и Вильгельм II со своим
придворным архитектором Ине: в принципе, всего-навсего "упадочное барокко",
аналогичное стилю, сопровождавшему распад римской империи. Так Гитлер в
области архитектуры, точно также как и живописи и скульптуры застрял в мире
своей молодости: это был мир 1880-1910 г.г., придавший особые черты его
художественному вкусу, как и его политическим и идеологическим
представлениям.
Для Гитлера были характерны противоречивые склонности. Так, хотя он
открыто восторгался своими венскими кумирами, которые произвели на него
большое впечатление в его молодые годы, тут же заявлял: "Только благодаря
Троосту я понял, что такое архитектура. Как только у меня появились деньги,
я стал покупать у него один предмет обстановки за другим, осматривал его
сооружения, интерьеры "Европы" и всегда был благодарен судьбе, явившейся мне
в образе фрау Брукман и сведшей меня с этим мастером. Когда у партии
появились значительные средства, я заказал ему перестройку и отделку
"Коричневого дома". Вы его видели. Какие у меня из-за этого были трудности!
Эти мещане в партии сочли это расточительство...
