Габриель Гарсия Маркес. Любовь во время чумы
страница №11
...ся не таким, каким она хотелаего видеть; то же самое случалось и с городами, которые
оказывались не лучше и не хуже, а именно такими, какими она
сотворила их в своем сердце. Париж, несмотря на его постоянные
дожди, на алчных лавочников и чудовищную грубость извозчиков,
навсегда остался в ее памяти как самый красивый город на свете
не потому, что на самом деле был таким, просто в ее сердце он
навечно слился с тоскою по самым счастливым годам жизни. Доктор
Урбино, в свою очередь, прибегнул к тому же оружию, с которым
выступали против него, только обращался он с ним гораздо умнее
и с хорошо просчитанной церемонностью. Ничто теперь не
обходилось без них: городские гулянья, Цветочные игры,
театральные представления, благотворительные лотереи,
патриотические мероприятия, первый полет на воздушном шаре. И
везде были они, у истоков или во главе любого события. Никто и
представить себе не мог в эти годы их несчастливой супружеской
жизни, что может сыскаться человек счастливее или супружеская
пара столь же согласная, как они.
Дом, оставленный отцом Фермины Дасы, стал для нее
прибежищем от удушливой обстановки фамильного дворца. Как
только ей удавалось скрыться от чужих глаз, она тайком шла в
парк Евангелий и там принимала своих новых подруг или
старинных, еще школьных, с кем вместе занималась рисованием:
такой невинный способ замены супружеской неверности она нашла.
Там она проживала спокойные, одинокие часы, утопая в
воспоминаниях детских лет. Она снова купила пахучих воронов,
подбирала на улице бродячих кошек и оставляла их на попечение
Галы Пласидии, которая состарилась и страдала ревматизмом, но
все еще была полна желания восстановить дом. Она отперла
швейную комнату, где Флорентино Ариса впервые увидел ее и где
доктор Урбино заставил ее показать язык, пытаясь познать ее
сердце, и превратила эту комнату в храм - святилище прошлого.
Однажды зимним днем она стала закрывать балконное окно, чтобы
его не разбило ветром, и увидела Флорентино Арису на его скамье
в парке под миндалевым деревом, в том же самом перешитом
отцовском костюме, с открытою книгою на коленях, но увидела его
не таким, каким видела, случайно встретив несколько раз, а
каким он был прежде и каким память сохранила его. Она
испугалась, что это видение - предвестие смерти, и сердце
сжалось от боли за него. Она решилась подумать: как знать,
может, она была бы счастлива вдвоем с ним в этом доме, который
некогда перестраивала для него с такой же любовью, с какой он
перестраивал для нее свой, и эта мысль напугала ее, потому что
показала, до какой беды она докатилась. И тогда она собрала
последние силы и заставила мужа обсудить все без околичностей,
схлестнуться с ней и вместе с нею плакать горько по утраченному
раю, пока не откричались последние петухи и в кружевные окна
дворца не засочился свет, а когда вспыхнуло солнце, муж,
опухший от бесконечных разговоров, изнуренный бессонной ночью,
скрепя отвердевшее в плаче сердце, потуже завязал шнурки на
ботинках, подтянул ремень и все, что еще оставалось у него от
мужчины, и сказал ей: да, дорогая, и согласился, что они
отправятся отыскивать потерянную в Европе любовь завтра же и
навеки. Решение его было столь твердым, что он договорился с
Казначейским банком, распорядителем всего его имущества, о
немедленной ликвидации всех дел, в которые с незапамятных
времен вкладывалось семейное состояние, - всякого рода
предприятий, инвестиций и ценных бумаг, священных и
долгосрочных; обо всем этом сложном хозяйстве сам он точно знал
лишь одно: богатство его не столь несметно, как о том судачили,
но достаточно велико, чтобы о нем не думать. Все, что у него
было, следовало обратить в золото и постепенно перевести в
заграничные банки, дабы у них с супругой не осталось в этих
немилосердных краях даже пяди земли, где умереть.
А Флорентино Ариса - вопреки тому, что ей хотелось думать,
- все-таки существовал. Он находился на пристани, где стоял
океанский пароход из Франции, когда она с мужем и сыном прибыла
в ландо, запряженном золотистыми лошадьми; он видел, как они
выходили из экипажа, такие, какими он столько раз видел их на
людях: само совершенство. С ними был и сын, воспитанный так,
что уже можно было понять, каким он станет, когда вырастет:
именно таким. Хувеналь Урбино поздоровался с Флорентино Арисой,
весело приподняв шляпу: "Отправляемся завоевывать Фландрию".
Фермина Даса приветствовала его наклоном головы, а Флорентино
Ариса обнажил голову и поклонился ей; и она заметила, .не
выказав при этом никакого сострадания, несколько
преждевременную плешь на его голове. Он был таким, каким она
его видела: тенью человека, которого она так и не узнала.
Флорентино Ариса тоже переживал не лучшую свою пору.
Работа с каждым днем становилась все напряженней, тайная охота
измотала вконец, а пыл с годами поубавился, и вдобавок Трансито
Ариса вступила в последние тяжкие годы: в памяти стерлись почти
все воспоминания - чистый лист. Дошло до того, что, бывало,
спрашивала с недоумением сына, сидящего, как всегда, с книгой в
кресле: "А ты чей сын?" И он всегда отвечал ей чистую правду,
но она тотчас же снова прерывала его: - Скажи-ка, сынок, а я -
кто? Она так растолстела, что не могла двигаться и целый день
проводила в лавке, но уже ничего не продавала, а только
наряжалась и прихорашивалась, от первых петухов и до следующей
зари: спала она теперь очень мало. Она надевала на голову венок
из цветов, красила губы, пудрила лицо и руки, а потом
спрашивала того, кто оказывался рядом: ну, как? Соседи уже
знали, что она ждет одного и того же ответа: "Вылитая Таракашка
Мартинес". Это прозвище она позаимствовала у персонажа детской
сказки и соглашалась только на него. Некоторое время она сидела
в качалке, обмахиваясь, точно веером, пучком огромных розовых
перьев, а потом начинала все сначала: на голову - венок из
бумажных цветов, на губы - карминную помаду, на веки - мускус,
на лицо - штукатурку из цинковых белил. И снова вопрос к тому,
кто оказывался рядом: "Ну, как я?" Когда же она превратилась в
мишень для насмешек всей округи, Флорентино Ариса велел за ночь
разобрать прилавок, ящики и полки в галантерейной лавке,
наглухо заколотил дверь на улицу и обставил комнату так, как,
по ее рассказам, была обставлена спальня у Таракашки Мартинес,
и Трансито Ариса перестала спрашивать, кто она такая. По совету
дядюшки Леона XII Флорентино Ариса нашел пожилую женщину
ухаживать за матерью, но бедняга, казалось, засыпала на ходу,
и, по-видимому, тоже забывала, кто она такая. Теперь Флорентино
Ариса, возвратившись из конторы, сидел дома до тех пор, пока
мать не заснет. Он больше не ходил в коммерческий клуб играть в
домино и уже давно не видел своих немногих старинных подружек,
которых в прежние дни навещал частенько, - после ужасной
встречи с Олимпией Сулетой в сердце его произошли глубокие
изменения.
Все случилось внезапно и оглушительно. Флорентино Ариса
только что отвез домой дядюшку Леона XII - бушевали октябрьские
грозы, от которых словно выздоравливаешь, - и вдруг из экипажа
увидел девушку, очень обычную, шустренькую, в оборчатом платье
из органди, как у невесты. Она металась по улице вслед за
зонтиком, который ветер вырвал у нее из рук и гнал прямо к
морю. Он выручил ее - посадил в экипаж и сделал крюк, чтобы
отвезти домой, в старинную часовню, приспособленную под жилье,
у самой кромки моря; с улицы было видно, что весь двор забит
клетками с голубями. По дороге она рассказала ему, что еще года
не прошло, как она вышла замуж за рыночного торговца гончарными
изделиями, которого Флорентино Ариса много раз видел на судах
Карибского речного пароходства, когда тот сгружал ящики со
всевозможной утварью на продажу и множество голубей в плетеных
ивовых клетках, вроде тех, в каких мамаши носят грудных
младенцев во время плавания на речном пароходе. Олимпия Сулета,
похоже, принадлежала к роду ос, не только потому, что обладала
крепким, высоко посаженным задом и едва обозначенной грудью, но
и по всем остальным приметам: волосы точно медная проволока,
солнечные веснушки, необычно широко расставленные круглые живые
глаза и звучный голос, который раздавался лишь для того, чтобы
высказать что-то умное и занятное. Флорентино Ариса счел ее
скорее остроумной и забавной, нежели привлекательной, и забыл
тотчас же, едва довез до дому, где она жила вместе с мужем, его
отцом и прочими родственниками.
Несколько дней спустя он увидел ее мужа в порту, на этот
раз тот не сгружал, а грузил свой товар, и когда судно
отчалило, Флорентино Ариса совершенно отчетливо услыхал, как
дьявол шепнул ему на ухо. В тот же вечер, отвезя домой дядюшку
Лео-на XII, он как бы случайно поехал мимо дома Олимпии Судеты
и увидел, как за изгородью, во дворе, она давала корм
переполошившимся голубям. Он крикнул ей поверх изгороди, прямо
из экипажа: "Сколько стоит голубка?" Она узнала его и ответила
весело: "Не продается". Он спросил: "А как бы заполучить одну?"
Не переставая бросать голубям корм, она ответила: "Подбери
голубятницу под дождем в пятницу". В тот вечер Флорентино Ариса
вернулся домой с подарком от Олимпии Сулеты - почтовым голубем
с металлическим кольцом на лапке.
На следующий день в тот же час, час еды, прекрасная
голубятница увидела, что подаренный ею голубь возвращается на
голубятню, и решила, что он улетел из клетки Флорентино Арисы.
Но когда она взяла его в руки осмотреть, то заметила, что к
кольцу на лапке приклеена свернутая трубочкой бумажка: любовная
записка. Первый раз в жизни, и не последний, Флорентино Ариса
оставил письменный след, хотя осторожности все-таки хватило,
чтобы не подписывать записок своим именем.
На следующий день, в среду, когда он входил в дом,
мальчишка с улицы передал ему клетку с голубем, в которой сидел
тот же самый голубь, и устное послание, что, мол, голубя
посылает ему сеньора голубятница и просит его сделать одолжение
держать голубя в запертой клетке, чтобы не улетел, а то она,
мол, возвращает его в последний раз. Он не знал, как
истолковать это: то ли голубь потерял записку по дороге, то ли
голубятница прикидывалась дурочкой, то ли она посылала ему
голубя, чтобы он снова отослал его обратно. В последнем случае
естественно было бы вернуть голубя вместе с ответом.
В субботу утром, после долгих раздумий, Флорентино Ариса
послал голубя с новой запиской без подписи, На этот раз ему не
пришлось ждать. К вечеру тот же самый мальчишка принес ему еще
одну клетку и сказал, что велели передать: ему еще раз посылают
голубя, который опять улетел, и позавчера его возвратили из
вежливости, а сегодня возвращают из жалости, но уж теперь-то и
вправду больше не вернут, если он опять улетит. Трансито Ариса
допоздна забавлялась с голубем, вынимала из клетки, баюкала на
руках, пыталась усыпить его детской колыбельной песенкой и
вдруг обнаружила, что к колечку на лапке прикреплена записка в
одну строчку: "Анонимок в расчет не беру". Флорентино Ариса
прочитал записку, и сердце бешено заколотилось, точно это было
первое любовное приключение, а потом не спал всю ночь, крутился
в постели от нетерпения. На следующий день с утра пораньше,
прежде чем отправиться на службу, он снова выпустил голубя с
любовной запиской, подписанной полным именем, а вместе с
запиской прикрепил к колечку и розу- самую свежую, самую яркую
и самую благоухающую розу из своего сада.
Но дело оказалось нелегким. Три месяца длилась осада, а
прекрасная голубятница отвечала одно и то же: "Я не из таких".
Однако не оставляла без внимания ни одного послания и не
пропускала ни одного свидания, которые Флорентино Ариса
устраивал так, что они выглядели случайными встречами. Он
всегда оставался незнакомцем - любовник, никогда не открывающий
лица, невероятно жадный в любви и в то же время страшно скупой:
никогда ничего не давал, а сам хотел всего, никогда никому не
позволял оставить в своем сердце никакого следа; и вдруг этот
всегда таившийся охотник выскочил на свет Божий и стал
бросаться письмами, подписывая их полным своим именем,
ухаживать и дарить подарки, неосторожно кататься мимо дома
прекрасной голубятницы и даже два раза проделал это, когда муж
не был в отлучке - ни в поездке, ни на базаре. Впервые в жизни,
с давней поры своей первой любви, он почувствовал: пронзило
насквозь.
Через шесть месяцев после первого знакомства они, наконец,
встретились в каюте речного парохода, стоявшего на покраске у
причала. Это был чудесный вечер. Олимпия Сулета в любви
оказалась веселой, этакая шустрая ветреница, она с восторгом
провела несколько часов обнаженной, в долгом отдохновении,
которое доставляло ей не меньшее наслаждение, чем любовные
труды. Каюта была совершенно пустой, окрашенной только
наполовину, и очень кстати пахло скипидаром: этот запах можно
было унести с собой на память о счастливом дне. Внезапно, по
странному вдохновению, Флорентино Ариса раскрыл банку с красной
краской, стоявшую возле койки, обмакнул в краску указательный
палец и начертал на лобке прекрасной голубятницы кровавую
стрелу, смотрящую на юг, а на животе сделал надпись: "Эта
штучка - моя". В тот же день Олимпия Сулета, забыв про надпись,
стала раздеваться при муже, и тот, не сказав ни слова и даже
глазом не моргнув, пошел в ванную комнату, взял опасную бритву
и в то время, как она надевала ночную рубашку, одним махом
обезглавил жену.
Флорентино Ариса узнал об этом только много дней спустя,
когда беглого супруга выловили и он рассказал журналистам,
почему совершил такое преступление. Долгие годы потом
Флорентино Ариса, со страхом думая о том, что письма к ней он
подписывал своим именем, вел счет дням, оставшимся убийце до
выхода из тюрьмы: конечно же, тот хорошо знал его, поскольку
делами был связан с пароходством. Но боялся Флорентино Ариса не
столько того, что ему отрежут голову или что разразится
скандал, он боялся другого несчастья: Фермина Даса узнает о его
неверности. В тягостном ожидании шли годы, и однажды женщина,
ходившая за Трансито Арисой, задержалась на базаре дольше
обычного из-за не по сезону сильного ливня, а возвратясь домой,
нашла Трансито Арису мертвой. Та сидела в своей качалке, как
всегда накрашенная и разнаряженная, и глаза были открыты, как у
живой, а на лице застыла такая лукавая улыбка, что бедная
женщина еще несколько часов так и не догадалась, что Трансито
Ариса мертва. А незадолго до этого она раздала соседским
ребятишкам все свое состояние - золото и драгоценные камни,
которые долгие годы хранила в кувшинах у себя под кроватью:
мол, ешьте, это карамельки, - и некоторые, самые ценные, так и
не удалось вернуть. Флорентино Ариса похоронил ее в старинном
поместье Рука Господня, которое по старой памяти называли
Холерным кладбищем, и посадил на ее могиле розовый куст.
В одно из первых посещений кладбища Флорентино Ариса
обнаружил, что совсем рядом похоронена и Олимпия Сулета, на
могиле у нее не было плиты, а имя и даты были нацарапаны
пальцем на свежем цементе склепа, и он ужаснулся при мысли, что
это, должно быть, кровавая шуточка супруга. Когда розовый куст
зацвел, он стал приносить розу на ее могилу, если поблизости
никого не оказывалось, а потом взял отросток от материнского
куста и посадил на могиле Олимпии Сулеты. Оба куста так буйно
разрослись, что Флорентино Ариса должен был время от времени
приносить секатор и другой садовый инструмент - приводить кусты
в порядок. И все равно не мог сними справиться: через несколько
лет два розовых куста расползлись меж могил густыми зарослями,
так что старое доброе Холерное кладбище стали называть Розовым
кладбищем, и звали его так до тех пор, пока какой-то из мэров,
здравомыслием уступавший народной мудрости, повелел однажды
ночью вырубить розовые кусты, а над входом повесить
республиканскую вывеску: "Общее кладбище".
Смерть матери снова отбросила Флорентино Арису ко
всегдашним обязательствам, которые он выполнял с маниакальным
постоянством: контора, встречи в строгой очередности с
постоянными возлюбленными, домино в коммерческом клубе, старые
любовные книги, воскресные посещения кладбища. Ржавая рутина
жизни пугала и принижала, однако именно она охраняла его - не
давала осознать свой возраст. И тем не менее однажды
декабрьским воскресеньем, когда розовые кусты все-таки одержали
победу над своим врагом - садовым секатором, он заметил
ласточек на недавно проведенных электрических проводах и вдруг
осознал, сколько времени прошло со смерти матери, сколько - с
убийства Олимпии Сулеты и сколько с того далекого декабрьского
дня, когда Фермина Даса прислала ему письмо, в котором
говорила, что да, что будет любить его вечно. До тех пор он жил
так, словно время для него не проходило, а проходило только для
других. Всего неделю назад он встретил на улице одну из тех
пар, что поженились благодаря его письмам, и не узнал их
первенца, который был его крестником. Он вышел из неловкого
положения, прибегнув к обычному в таких случаях восклицанию:
"Черт побери, да он уже мужчина!" Он продолжал вести себя так,
даже когда тело начало подавать ему первые тревожные знаки, ибо
всю жизнь обладал железным здоровьем, свойственным хилым на вид
людям. Трансито Ариса, бывало, говорила: "За всю жизнь мой сын
болел только чумой". Разумеется, она путала чуму с любовью и
начала путать их задолго до того, как память у нее запуталась
окончательно. Однако же она ошибалась: ее сын тайком от нее
шесть раз переболел гонореей, правда, врач говорил, что это
была одна и та же гонорея, которая шесть раз возвращалась к
нему после каждого проигранного сражения. Еще у него был бубон
и шесть раз лишаи, но ни ему самому и никому другому в голову
бы не пришло считать их болезнями - то были военные трофеи.
Ему едва исполнилось сорок, когда пришлось обратиться к
врачу из-за непонятных болей во всем теле. Доктор проделал
множество анализов и сказал: "Это от возраста". Флорентино
Ариса всегда, возвращаясь домой, оставлял все за порогом, ибо
считал: ничто случившееся не имеет к нему никакого отношения.
Единственным стоящим в его прошлом была скоротечная любовь с
Ферминой Дасой, и только то, что хоть как-то было связано с
нею, шло в зачет его жизни. В тот день, когда он заметил
ласточек на электрических проводах, он мысленным взором окинул
свою прошлую жизнь, всю, с самого давнего воспоминания,
припомнил все свои случайные любови и бесчисленные рифы,
которые ему пришлось обойти, чтобы добраться до начальнического
поста, и те бесконечные происшествия, которыми он был обязан
своей лихорадочной, одержимой убежденности в том, что в конце
концов во что бы то ни стало Фермина Даса будет принадлежать
ему, а он - ей, и только тогда понял, что жизнь проходит. У
него даже похолодело внутри и в глазах потемнело, он выронил из
рук садовый инструмент и прислонился к кладбищенской ограде,
чтобы не рухнуть под первым ударом старости.
- Черт побери, - ужаснулся он, - тридцать лет прошло!
И в самом деле. Тридцать лет прошли, разумеется, и для
Фермины Дасы, только для нее они были самыми приятными и
благодатными. Ужасные дни, прожитые во дворце Касальдуэро,
давно были отправлены на свалку памяти. Теперь она обитала в
собственном доме, в квартале Ла-Манга, став полной хозяйкой
своей судьбы, и жила там вместе с мужем, которого выбрала бы из
всех мужчин мира, если бы ей снова пришлось выбирать, с сыном,
который продолжал семейную традицию в Медицинской школе, и
дочерью, так походившей на мать, когда та была в ее возрасте,
что порою матери становилось не по себе - до того точно она
повторилась в дочери. Она еще три раза побывала в Европе после
того злосчастного путешествия, предпринятого с целью никогда
больше не возвращаться туда, где она жила в постоянном страхе.
Должно быть, Господь услыхал чьи-то молитвы: в конце
второго года их пребывания в Париже, когда Фермина Даса и
Хувеналь Урбино начали было искать, что же осталось от их любви
среди обломков, ночью их разбудила телеграмма о том, что донья
Бланке де Урбино серьезно больна, а следом за нею- другая, с
известием о ее смерти. Они тотчас же вернулись. Фермина Даса
сошла с парохода в траурной тунике, которая не могла скрыть ее
положения. Она и в самом деле снова была беременна, и по этому
поводу кто-то сочинил припевку, скорее лукавую, чем ехидную,
которая была в ходу до самого конца года: "Съезди, милая, в
Париж - обязательно родишь". Эти до крайности простенькие слова
доктор Хувеналь Урбино много лет потом вспоминал на всяких
празднествах в общественном клубе, что служило доказательством
его доброго расположения духа.
Аристократический дворец маркиза Касальдуэро - о
существовании самого маркиза, равно как и о его гербе,
достоверных сведений не имелось - был продан вначале за
соответствующую цену муниципальному казначейству, а затем
перепродан - за огромную цену - центральному правительству,
когда какой-то голландский исследователь стал производить
раскопки, чтобы доказать, что именно там находится подлинная
могила Христофора Колумба, пятая по счету. Сестры доктора
Урбино отправились простыми послушницами в монастырь
салестинок, а Фермина Даса оставалась в старинном отцовском
доме до тех пор, пока не был окончательно отделан дом в
Ла-Манге. И потом вошла в него твердой поступью, вошла
хозяйкой, перевезя туда английскую мебель, привезенную еще из
свадебного путешествия, и прочую обстановку, появившуюся после
их примирительного путешествия в Европу, и с самого первого дня
принялась заводить в доме разного рода экзотических животных,
которых собственной персоной отправлялась покупать на шхуны,
прибывавшие с Антильских островов. Она вошла в этот дом вместе
с обретенным вновь мужем, с хорошо воспитанным сыном и дочерью,
родившейся через четыре месяца после их возвращения и
нареченной Офелией. В свою очередь доктор Урбино понял, что
жена уже не будет принадлежать ему так всецело, как во время
свадебного путешествия, потому что часть всецелой любви,
которой он желал, уже была отдана ею детям одновременно с
лучшими днями ее жизни, однако он научился жить и быть
счастливым даже и тем, что оставалось на его долю. Вожделенная
гармония достигла своей вершины в самый неожиданный момент - во
время парадного ужина, когда внесли изысканное блюдо, которого
Фермина Даса не смогла распознать. Она положила себе отменную
порцию, однако кушанье ей так понравилось, что она положила еще
столько же, пожалев, что не может положить и в третий раз из
соображений приличия, и только тут поняла, что с неожиданным
удовольствием съела две полные тарелки баклажанной икры.
Гордыня сдалась: с той поры на вилле Ла-Манга баклажаны стали
подавать во всех возможных видах и так же часто, как в свое
время во дворце Касальдуэро, и они так всем пришлись по вкусу,
что доктор Хувеналь Урбино любил в веселую минуту повторять,
что желал бы иметь еще одну дочь и наречь ее милым для всех
именем: Беренхена* Урбино. * Баклажан {исп.).
К тому времени Фермина Даса уже знала, что частная жизнь,
в отличие от жизни светской, переменчива и полна
неожиданностей. Ей нелегко было провести четкую границу между
детьми и взрослыми, но по зрелому размышлению она стала
отдавать предпочтение детям, потому что дети имели более четкие
критерии. Едва свернув на тропу зрелости, наконец-то свободная
от миражей и иллюзий, она начала ощущать разочарование: она так
и не стала той, какой мечтала стать в парке Евангелий, а
превратилась - в чем не призналась бы и себе самой - в служанку
роскоши. На людях, в своем кругу, она, в конце концов, стала
самой любимой всеми и выглядела самой довольной жизнью и в то
же время самой скромной, однако же нигде с нее не спрашивали
так строго, не прощая ни единого промаха, как в ее собственном
доме. Она ни на минуту не переставала чувствовать, что
проживает жизнь, дарованную ей супругом: она была полновластной
владычицей огромной империи счастья, выстроенного им и
исключительно ради него. Она знала, что он любил ее больше
всего на свете и никого в целом мире не любил больше нее, но
любил он ее для себя, на благо себе, любимому.
И больше всего отравляла ей жизнь мысль о том, что она
пожизненно приговорена к ежедневному приготовлению обедов. Их
следовало не только подавать вовремя: еда должна была быть
превосходной и именно той, какую ему хотелось, однако вопросов
заранее задавать не полагалось. Если ей как-нибудь и случалось
спросить - просто так, выполняя еще одну бессмысленную
церемонию в ряду обыденных и бессмысленных домашних обычаев, -
он, даже не подняв глаз от газеты, отвечал: "Что-нибудь". Он
полагал, что говорит правду, и говорил это приветливым тоном,
ибо, по его мнению, не было на свете менее деспотичного
супруга. Но вот наступал час обеда, и тут уж подавалось не
что-нибудь, а именно то, что он любил, и никакого промаха не
позволялось: мясо не имело права выглядеть мясом, а рыба -
рыбой, свинине не следовало походить на свинину, а курице - на
пернатое. И даже когда для спаржи был не сезон, надлежало
достать ее любой ценою, чтобы он мог вдоволь насладиться
горячим благоуханием мочи. Она его не винила: виновата была
сама жизнь. Хватало малейшего сомнения, чтобы он отодвинул
тарелку со словами: "Еда приготовлена без любви". И на этом
пути он поднимался до фантастических высот вдохновения. Как-то,
отхлебнув свежеприготовленного настоя ромашки, отдал его
обратно, сопроводив одной-единственной фразой: "Отдает окном".
И сама она, и прислуга страшно удивились, потому что никто из
них никогда не слышал, чтобы кто-нибудь когда-нибудь пил
вареное окно, однако сами попробовали настой, чтобы понять, в
чем дело, и поняли: отдает окном.
Он был идеальным мужем: никогда в жизни ничего не поднял с
полу, никогда не гасил свет, никогда не закрывал двери. И
утром, в предрассветной темноте, когда на рубашке у него не
хватало пуговицы, она слышала, как он говорил: "Человеку нужно
две жены, одна - для любви, а другая - для пришивания пуговиц".
Каждое утро, с первым глотком кофе или первой ложкой дымящегося
супа, он издавал душераздирающий вопль, который уже никого не
пугал, и тотчас же разражался: "Если я когда-нибудь уйду из
этого дома, знайте: мне надоело вечно ходить с обожженным
ртом". Он говорил, что в доме никогда не готовили таких
аппетитных и разнообразных обедов, как в те дни, когда он не
мог их есть из-за того, что принял слабительное, и так убедил
себя, что все это - женины козни, что в конце концов соглашался
принимать слабительное только в том случае, если и она примет
его вместе с ним.
До смерти устав от его непонимания, она однажды, в день
рождения, попросила его сделать ей необычный подарок: целый
день вместо нее заниматься домашними делами. Предложение
показалось ему занятным, и он согласился, и на самом деле
ранним утром взялся за дело. Он приготовил замечательный
завтрак, но забыл, что она терпеть не может яичницы и никогда
не пила кофе с молоком. Потом принялся отдавать распоряжения
насчет именинного обеда на восемь персон и с головой ушел в
уборку дома, словом, так натрудился, стараясь управлять домом
лучше, чем она, что еще до наступления полудня вынужден был
капитулировать, ничуть не устыдившись. С первого же момента он
понял, что не имеет ни малейшего представления о том, что где
находится, особенно в кухне, а слуги и пальцем не шевельнули,
чтобы помочь ему отыскать то или это, они тоже участвовали в
игре. К десяти часам еще ничего не было решено относительно
обеда, потому что не успели убрать дом, даже не застелили
постели, не вымыли ванну, и он забыл, что нужно положить свежую
туалетную бумагу, переменить простыни и послать кучера за
детьми, и все время путал - какие обязанности у каждого из
слуг: кухарке он приказал стелить постели, а на кухню послал
горничных. В одиннадцать, когда гости были почти на пороге,
беспорядок в доме стоял такой, что Фермина Даса, хохоча в душе,
взяла бразды правления в свои руки, испытывая вовсе не
торжество, как ей хотелось, а сострадание к совершенно
бесполезному в домашних делах супругу. Он залечил свою рану
обычным доводом: "Во всяком случае, не причинил того вреда,
какой причинила бы ты, если бы взялась лечить моих больных".
Однако урок оказался полезным, и не только для него. Все эти
годы оба они разными путями шли к одному и тому же мудрому
заключению: невозможно жить вместе иначе, и любить друг друга
иначе тоже невозможно, ибо ничего труднее любви в этом мире
нет.
В разгаре этой новой жизни Фермине Дасе не раз случалось
видеть Флорентино Арису на людях, все чаще, по мере того как он
делал карьеру в Карибском речном пароходстве, и она научилась
относиться к нему так естественно, что, бывало, могла даже не
поздороваться с ним по рассеянности. Она слышала и то, что
говорили о нем, потому что в деловых кругах его осмотрительный,
но неудержимый подъем вверх по служебной лестнице был
постоянной темой разговоров. Она замечала, что и внешне он
меняется к лучшему, его природная робость стала выглядеть
загадочной отстраненностью, на пользу пошло и то, что он
немного прибавил в весе, шла ему и появившаяся с возрастом
медлительность, и проблему нарождавшейся лысины он решил
достойно. Единственное, чем он по-прежнему бросал вызов времени
и моде, была его мрачная одежда - давно вышедшие в тираж
сюртуки, всегда одна и та же шляпа, поэтические галстуки-банты
из галантерейной лавки его матушки и траурные зонты. Но в
памяти Фермины Дасы остался другой образ, и в конце концов она
перестала связывать этого Флорентино Арису с тем томным юношей,
который вздыхал о ней под желтым листопадом в парке Евангелий.
Во всяком случае, она никогда не глядела на него равнодушным
оком и всегда была рада, если до нее доходили о нем добрые
вести, потому что это как бы освобождало ее от чувства вины.
И когда она считала, что совершенно вымела его из памяти,
он вдруг появился там, где она меньше всего его ожидала,
обернувшись призраком ее былых мечтаний. Она еще не ощущала
старости, только первое, легкое ее дуновение, и вдруг - стоило
ей услышать раскаты грома, как она чувствовала: в ее жизни
случилось непоправимое. Незаживающая рана, открывшаяся в том
далеком октябре, грохотавшем громовым раскатами каждый день в
три часа пополудни в горах Вильянуэва, с годами саднила все
сильнее и оживляла воспоминания. В то время как новые
впечатления меркли в памяти уже через несколько дней,
воспоминания о том замечательном путешествии по провинции
кузины Ильдебранды оживали со временем так, словно все
случилось только вчера, да еще с извращенной ностальгией
точностью. Вспоминалось горное селение Манауре, одна сплошная
улица, прямая и зеленая, и тамошние птицы, сулившие счастье, и
дом с привидениями, где она просыпалась в рубашке, мокрой от
непросыхающих слез Петры Моралес, которая умерла от любви в той
самой постели много лет назад. Вспоминался вкус гуайявы - нигде
и никогда больше гуайява не казалась такой вкусной, - а
знамений было так много, что их вещий шепот она порою принимала
за шум дождя; вспоминались и топазовые вечера в
Сан-Хуан-де-ла-Сесаре, где она выходила прогуляться с кортежем
своих ветреных и шумливых кузин, и как она старалась - изо всех
сил сжимала зубы, чтобы сердце не выскочило, когда подходила к
телеграфу. Конечно же, она продала отцовский дом потому, что не
могла пересилить той, пришедшей из юности боли: маленький парк,
грустный и пустынный, таким он виделся ей с балкона, вещий
запах гардений в жаркой ночи, страх перед старинным портретом
дамы, который она испытывала в тот февральский день, когда
решилась ее судьба, словом, куда бы в прошлое она ни обращала
взгляд, повсюду натыкалась на память о Флорентино Арнее. И тем
не менее ей вполне хватало ясности ума и душевного покоя, чтобы
осознать: то не были воспоминания любви или раскаяния, но
просто досадные образы, от которых порою набегала слеза. И,
того не ведая, чуть было не угодила в ловушку сострадания,
которая сгубила стольких неосмотрительных жертв.
Она ухватилась за супруга. Это было в ту пору, когда он
нуждался в ней все больше, ибо был перед ней в проигрыше - шел
на десять лет впереди и уже испытывал танталовы муки один,
среди сгущавшихся туч старости; к тому же он был мужчиной, а
значит, более слабым. После тридцати лет совместной супружеской
жизни они знали друг друга так, что превратились словно в
единое существо и частенько испытывали неловкость, угадывая не
высказанную другим мысль, или же попадали в смешное положение,
когда на людях один из них, опережая другого, говорил то, что
другой как раз собирался сказать. Оба старались избегать
обыденных житейских недоразумений, внезапных вспышек вражды,
взаимных пакостей и нечаянных всплесков супружеского
блаженства. Именно в ту пору они любили друг друга как никогда,
без спешки, без излишеств, с благодарностью сознавая:
невероятно, но наконец-то они одолели враждебность. Разумеется,
жизнь еще готовила им смертельные испытания, но что им до
этого: они были уже на другом берегу.
Дабы отпраздновать начало нового века должным образом,
была разработана целая программа публичных мероприятий, и самым
памятным событием оказался первый полет на воздушном шаре -
плод неистощимой выдумки доктора Хувеналя Урбино. Полгорода
сошлось на Арсенальную площадь, чтобы с восторгом наблюдать за
подъемом огромного шара, празднично раскрашенного в цвета
национального флага, который нес первую воздушную почту в
Сан-Хуан-де-ла-Сьенагу, на расстояние тридцати миль по прямой к
северо-востоку. Доктор Хувеналь Урбино с супругой, которым уже
случилось пережить волнующий полет во время Всемирной выставки
в Париже, поднялись в плетеную люльку первыми, вместе с
инженером полета и еще шестерыми знатными гостями. При себе у
них было письмо от губернатора провинции к муниципальным
властям города Сан-Хуан-де-ла-Сьенага, которое
свидетельствовало для истории, что оно является первым почтовым
отправлением по воздуху. Хроникер из "Коммерческой газеты"
спросил Хувеналя Урбино, каковы его последние слова, если ему
суждено погибнуть в полете, и тот не замешкался с ответом,
наверняка навлекшим на него немало попреков.
- На мой взгляд, - сказал доктор, - двадцатый век принесет
перемены всему миру, кроме нас.
Затерянный в простодушной толпе, распевавшей национальный
гимн, меж тем как воздушный шар набирал высоту, Флорентино
Ариса почувствовал, что полностью согласен с кем-то, заметившим
в сутолоке, что подобная авантюра - не для женщины, особенно в
том возрасте, в котором находилась Фермина Даса. Однако затея
оказалась не такой опасной, как казалось. Скорее гнетущей, чем
опасной. Воздушный шар тихо и спокойно добрался до места
назначения по неправдоподобно синему небу. Летели хорошо, очень
низко, с приятным попутным ветром, сперва над отрогами снежных
гор, а потом - над обширными водами Больших болот.
С небес увидели они, как видел их Господь Бог, развалины
очень древнего и героического города - Картахены-де-лас-Индиас,
самого красивого в мире, покинутого в панике перед чумою, после
того как на протяжении трех веков он выдерживал многочисленные
осады англичан и налеты морских разбойников. Они увидели
неповрежденные стены, заросшие сорной травой улицы, крепостные
укрепления, изъеденные анютиными глазками, мраморные дворцы и
золотые алтари вместе со сгнившими от чумы вице-королями,
закованными в боевые доспехи.
Они пролетели над свайными постройками Трохас-де-Катаки,
раскрашенными в безумные цвета, где в специальных питомниках
выращивали съедобных игуан, а в надозерных садах цвели
бальзамины и астромелии. Сотни голых ребятишек бросались в
воду, их подначивали громкими криками, и ребятишки прыгали из
окон, сигали с крыш домов, через борта каноэ, которыми
управляли с поразительной ловкостью, и сновали в воде, словно
рыбы-бешенки, стараясь выловить свертки с одеждой, пузырьки с
карамельками от кашля и какую-то еду, которую красивая женщина
в шляпе с перьями, милосердия ради, швыряла им сверху, из
плетеной люльки воздушного шара.
Они пролетели над океаном теней, блуждающих в банановых
зарослях, и тишина, поднимавшаяся снизу, окутывала их словно
смертоносный пар; Фермина Даса вспомнила себя трехлетней, а
может, четырехлетней девочкой: она шла в сумеречных зарослях,
мать вела ее за руку, и сама мать была почти девочкой среди
других женщин в муслиновых, как и она, платьях, под белым
зонтиком и в широкополой шляпе из легкого газа. Инженер,
наблюдавший мир через подзорную трубу, заметил: "Как будто все
вымерли". Он передал трубу доктору Хувеналю Урбино, и доктор
увидел повозки, запряженные волами, посреди пашни, столбы
железнодорожного полотна, застывшие оросительные канавы, и
повсюду, куда ни глянь, глаз натыкался на человеческие тела.
Кто-то знающий сказал, что на Больших болотах свирепствует
чума. Доктор Урбино, разговаривая, не отрывал от глаза
подзорную трубу.
- По-видимому, какая-то особая разновидность чумы, -
сказал он. - Каждого мертвеца добивали выстрелом в затылок.
Потом они пролетели над пенистым морем и без осложнений
опустились на раскаленный берег, растрескавшаяся селитряная
почва жгла огнем. Именно там поджидали их местные власти,
защищенные от солнца лишь зонтиками из газет, школьники
размахивали флажками в такт торжественным гимнам, королевы
красоты в картонных золотых коронах держали в руках пожухлые
цветы и папайи из процветающего селения Гайра, в те времена
лучшего на всем Карибском побережье. Но Фермине Дасе хотелось
только одного: увидеть еще раз родное селение, чтобы
сопоставить увиденное с давними впечатлениями, однако из-за
чумы в селение не позволили идти никому. Доктор Хувеналь Урбино
вручил историческое письмо, которое, конечно же, затерялось,
так что никто никогда его больше не видел, а весь кортеж чуть
не задохнулся в дурмане торжественных речей. Наконец их
все-таки отвезли на мулах к пристани Старого Селения, туда, где
болото вливалось в море, потому что инженеру не удалось еще раз
поднять шар в воздух. Фермина Даса была совершенно убеждена,
что однажды уже проезжала здесь девочкой, вместе с матерью, на
повозке, запряженной волами. О той поездке она не раз
рассказывала отцу, но тот так и умер в убеждении: не может
быть, чтобы она это помнила.
- Очень хорошо помню ту поездку, и все было именно
так, - говорил он, - только случилось это лет за пять до твоего
рождения.
Члены славной экспедиции на воздушном шаре возвратились в
порт, откуда отбыли три дня назад, измученные штормом,
свирепствовавшим всю ночь, и были встречены как герои. В толпе
встречающих, разумеется, находился и Флорентино Ариса,
разглядевший на лице Фермины Дасы следы страха. Однако в тот же
самый день он снова увидел ее на велосипедной выставке, которую
также патронировал ее супруг, и на этот раз в ней не было и
тени усталости. Она ехала на необычном велосипеде, скорее
походившем на цирковой, восседая в седле над передним, очень
высоким колесом, заднее же, маленькое, едва-едва служило
опорой. На ней были яркие шаровары с каймою, которые шокировали
пожилых дам и привели в замешательство мужчин, однако никто не
остался равнодушным к ее ловкости и сноровке.
Вот так и тому подобным образом на протяжении многих лет
неожиданно, на короткие мгновения, представала она перед взором
Флорентино Арисы, когда судьбе было угодно, и так же внезапно и
стремительно исчезала, разбередив его сердце мучительным
беспокойством. Но эти мимолетные встречи вставали вехами на его
жизненном пути, потому что он научился распознавать суровую
хватку времени не столько в себе самом, сколько в тех едва
уловимых изменениях, которые отмечал в Фермине Дасе каждый раз,
когда ее видел. Однажды вечером он вошел в "Месон дона Санчо",
шикарный ресторан в колониальном стиле, и сел в самый дальний
угол, как делал всегда, собираясь в одиночку поклевать
чего-нибудь, точно воробышек. И вдруг в глубине, в огромном
зеркале, он увидел Фермину Дасу - за столиком с мужем и еще
двумя парами, - да еще под таким углом, что видна она была
прекрасно, во всем блеске. Она сидела, ничем не защищенная, и
вела, вероятно, остроумный разговор, потому что смех ее то и
дело рассыпался фейерверком, а красота еще более ослепляла,
высвеченная огромной хрустальной люстрой с подвесками. Алиса
еще раз вышла из Зазеркалья.
Флорентино Ариса наслаждался - глядел на нее и не дышал:
как она ест, как пригубливает вино, как шутит с четвертым
представителем семейства дона Санчо, словом, не вставая из-за
своего одинокого столика, он прожил вместе с нею кусочек ее
жизни и больше часу, оставаясь незамеченным, находился в
заповедном краю - в сказочной близости к ней.
Чтобы занять время, он выпил четыре чашки кофе, пока не
увидел, как она встала и вместе со всеми вышла. Они прошли так
близко от него, что он различил ее запах в мешанине ароматов,
которыми пахнуло от ее спутников.
С того вечера он целый год упорно осаждал владельца
ресторана, предлагая ему все, что угодно, - любые деньги или
услуги, - лишь бы тот продал ему зеркало. Это оказалось
нелегко, потому что старый дон Санчо верил легенде, будто
великолепная рама того зеркала, сработанная венскими
краснодеревщиками, была парой другой, давно исчезнувшей,
некогда принадлежавшей Марии Антуанетте, - уникальная
драгоценность. Когда же в конце концов он сдался, Флорентино
Ариса повесил зеркало у себя в гостиной, но вовсе не из-за
достоинств драгоценной рамы, а ради пространства внутри нее,
где когда-то на протяжении двух часов находился любимый образ.
Фермину Дасу он почти всегда видел под руку с мужем: в
полном единении, они жили и двигались в своей среде с
поразительной легкостью сиамских близнецов, согласованность
которых нарушалась лишь, когда они здоровались с ним.
Действительно, доктор Хувеналь Урбино, здороваясь, тепло
пожимал ему руку, а то и позволял себе похлопать его по плечу.
Она же, напротив, обрекла его на нормально-вежливое, безличное
обращение и ни разу не сделала ни малейшего жеста, который дал
бы основание заподозрить, что она помнит его по давним
временам, до замужества. Они жили в разных, совершенно не
соприкасающихся мирах, и в то время как он изо всех сил
старался сократить дистанцию между ними, она если и делала шаг,
то в противоположном направлении. Прошло много времени, прежде
чем он осмелился допустить мысль, что безразличие ее - всего
лишь панцирь, которым она прикрывается от страха. Мысль эта
пришла ему в голову неожиданно, во время спуска на воду первого
речного парохода, построенного на местных верфях, где
Флорентино Ариса впервые представлял дядюшку Леона XII-в
качестве первого вице-президента Карибского речного
пароходства. Это совпадение придало особую торжественность
церемонии, на которой присутствовали все, кто играл
маломальскую роль в жизни города.
Флорентино Ариса принимал гостей в главном салоне
парохода, еще пахнувшем свежей краской и дегтем, как вдруг на
причале раздались аплодисменты, и оркестр торжественно грянул
марш. Он с трудом подавил дрожь, знакомую ему почти с тех пор,
как помнил себя, когда увидел прекрасную женщину своей мечты,
великолепную в зрелости, шествующую под руку с мужем, словно
королева из иных времен, меж рядов почетного караула в парадной
форме, под ливнем из бумажного серпантина и живых цветочных
лепестков. Оба приветственно помахали рукою аплодировавшей
толпе, и она была так ослепительна - вся в чем-то
царственно-золотистом, от туфелек на высоком каблуке до
горжетки из лисьих хвостов и шляпки колоколом, - что казалось:
она тут одна, и никого вокруг больше нет.
Флорентино Ариса встретил их на капитанском мостике вместе
с властями провинции, под грохот музыки, треск ракет и густой
трехкратный рык пароходного гудка, обдавшего паром всю
пристань. Хувеналь Урбино поздоровался с каждым с той присущей
ему естественностью, что каждый мог подумать, будто доктор
относится к нему с особой сердечностью: сначала с одетым в
парадную форму капитаном парохода, затем - с архиепископом,
потом - с губернатором и его супругой, за ними - с алькальдом и
его супругой, а за ними - с комендантом крепости, который был
уроженцем горного селения и в город прибыл недавно. За
представителями власти шел Флорентино Ариса в своем темном
суконном костюме, почти не видный на фоне стольких
знаменитостей. Поздоровавшись с комендантом крепости, Фермина,
похоже, испытала колебания, глядя на руку Флорентино Арисы.
Комендант собрался было представить их друг другу и спросил ее,
знакомы ли они. Она не ответила, а только с салонной улыбкой
протянула руку Флорентино Арисе. Такое уже случалось дважды и
вполне могло повториться, но Флорентино Ариса всегда относил
это на счет характера Фермины Дасы. Однако на этот раз он,
неисправимый мечтатель, подумал: а не является ли столь ярко
выраженное безразличие всего лишь уловкой, призванной скрыть
любовное смятение.
Эта мысль вновь разожгла в его душе любовную бурю. Он
снова принялся ходить кругами возле дома Фермины Дасы, томясь,
как и много лет назад в маленьком парке Евангелий, только на
этот раз надежда состояла не в том, чтобы она заметила его, но
единственно - самому увидеть ее, чтобы знать: жизнь
продолжается. Правда, теперь ему трудно было оставаться
незамеченным. Квартал Ла-Манга находился на почти безлюдном
островке, отделенном от исторического города каналом с зелеными
водами; заросший сливовыми деревьями, он во времена Колонии
служил воскресным приютом для влюбленных. Совсем недавно тут
разобрали старый каменный мост, построенный еще испанцами, и
соорудили новый, с круглыми фонарями, по которому проложили
пути для трамвая на конной тяге. Поначалу жители Ла-Манги
испытывали не предусмотренные проектом муки: они были обречены
спать в непосредственной близости от первой в городе
электростанции, тарахтение которой сотрясало землю непрерывной
дрожью. Даже сам доктор Хувеналь Урбино, при всем его
могуществе, не сумел добиться, чтобы ее перенесли куда-нибудь,
где бы она не беспокоила так людей, пока на помощь в очередной
раз не пришло Божественное провидение. В одну прекрасную ночь
котел электростанции разнесло таким чудовищным взрывом, что он,
пролетев над крышами новых домов, пересек полгорода и
разворотил главную галерею древнего монастыря Святого Хулиана
Странноприимника. Разрушившееся от старости здание монастыря
было покинуто еще в начале года, но котел все же прибил
четверых заключенных, бежавших из местной тюрьмы и решивших в
первую после побега ночь укрыться в монастырской часовне.
Этот мирный пригород с такими прекрасными любовными
традициями, превратившись в роскошный городской квартал,
оказался совершенно неприспособленным для любви несчастной.
Улицы его были пыльными летом, грязными зимой и безлюдными в
любое время года, а редкие дома прятались в густых садах и
вместо старинных, нависавших над улицею балконов были украшены
мозаичными террасами, словно специально для того, чтобы
повергать в отчаяние тайных влюбленных. Хорошо еще, что в те
поры в моду вошло прогуливаться под вечер на холм в наемных
старых дрожках, запряженных одной лошадью. С этого холма было
удобнее любоваться роскошным пиршеством заката, нежели с башни
маяка: отсюда видны были и сторожкие акулы, караулившие пляж,
который посещали семинаристы, и приходивший по четвергам
океанский пароход, огромный и белый, до которого, казалось,
можно дотянуться рукой, когда он по каналу входил в порт.
Флорентино Ариса после тяжелого дня в конторе обычно нанимал
дрожки, но не опускал верх, как водилось в жаркие месяцы, а
забивался вглубь и прятался в тени, всегда один, заказывая
самые неожиданные маршруты, дабы не давать кучеру повода для
дурных мыслей. На деле же интересовало его в этой прогулке
только одно - дворец из розового мрамора, наполовину скрытый
банановыми зарослями и развесистыми манговыми деревьями, не
слишком удачная копия идиллических обителей, обычных для
хлопковых плантаций Луизианы. Дети Фермины Дасы возвращались
домой незадолго до пяти. Флорентино Ариса видел, как они
подъезжали в фамильном экипаже, как затем из дому выходил
доктор Хувеналь Урбино, отправляясь на вечерний обход, но почти
за целый год ему ни разу не удалось увидеть даже тени той, о
которой мечтал.
Однажды во время одинокой прогулки, на которую он
отправился, несмотря на первый свирепый июньский ливень, лошадь
поскользнулась в грязи и рухнула наземь. Флорентино Ариса с
ужасом понял, что находится как раз напротив дома Фермины Дасы,
и взмолился кучеру, не подумав о том, что смятение может его
выдать:
- Только не здесь, пожалуйста. Где угодно, только не
здесь.
Оглушенный таким напором кучер попытался поднять лошадь,
не распрягая, и ось у коляски сломалась. Флорентино Ариса
кое-как выбрался из экипажа и терпеливо сносил свой позор под
проливным дождем, пока проезжающие мимо досужие горожане не
предложили отвезти его домой. Служанка из дома доктора Урбино
увидела его, вымокшего под дождем и заляпанного по колено
грязью, и вынесла зонтик, предлагая переждать дождь на террасе.
О таком счастье Флорентино Ариса не мечтал даже в самом
без...
