Габриель Гарсия Маркес. Любовь во время чумы
страница №3
...ды единственное в Карибских краях, и стал его пожизненнымпрезидентом. Ему удалось пробить строительство первого в городе
водопровода, первой канализации и первого крытого рынка, что
позволило очистить превращавшуюся в сточное болото бухту
Лас-Анимас. Кроме того, он был президентом Академии языка и
Академии истории. Римский патриарх Иерусалима сделал его
кавалером ордена Гроба Господня за заслуги перед церковью, а
правительство Франции удостоило звания командора Почетного
легиона. Он оживлял своим участием деятельность всех церковных
и светских собраний города, и в первую очередь- созданной
влиятельными горожанами Патриотической хунты, стоявшей вне
политических течений и оказывавшей влияние на местные власти и
на коммерческие круги в прогрессивном направлении, достаточно
смелом для своего времени. Среди прочих дел наиболее памятной
была затея с аэростатом, на котором во время его торжественного
полета было переправлено письмо в Сан-Хуан-де-ла-Сьена-гу, что
произошло задолго до того, как воздушная почта стала делом
обыденным. На протяжении многих лет доктор проводил апрельские
Цветочные игры; ему же принадлежала идея создания
Художественного центра, который был основан Школой изящных
искусств и располагается в том же самом здании и поныне.
Лишь ему удалось то, что считалось невозможным на
протяжении целого столетия: восстановить Театр комедии, с
колониальных времен использовавшийся как птичник для разведения
бойцовых петухов. Это стало кульминацией впечатляющей кампании,
охватившей все городские слои и даже широкие массы, что, по
мнению многих, было достойно лучшего применения. Дело
закрутилось так, что новый Театр комедии открылся, когда в нем
еще не было ни кресел, ни светильников, и зрители должны были
приносить с собой то, на чем сидеть, и то, чем освещать зал в
антрактах. Открытие возвели в ранг самых знаменитых европейских
премьер, и в разгар карибского пекла дамы блистали вечерними
платьями и меховыми манто, к тому же пришлось разрешить вход
слугам - они приносили стулья и лампы, а также съестное, чтобы
можно было высидеть нескончаемое представление, которое однажды
затянулось до заутрени. Сезон открыла французская оперная
труппа, привезшая в оркестре новинку - арфу - и прославившую
театр турчанку, обладательницу чистейшего сопрано и
драматического таланта; турчанка выступала разутой, и на каждом
пальце ее босых ног сверкали перстни с драгоценными камнями. К
концу первого акта сцену можно было разглядеть с трудом, а у
певцов садились голоса от дыма множества масляных ламп, однако
городские писаки здорово потрудились, чтобы стереть в памяти
досадные мелочи во имя возвеличивания непреходящего. Без
сомнения, это была одна из самых заразительных идей доктора,
оперная лихорадка охватила самые неожиданные городские слои и
породила целое поколение Изольд, Отелло, Аид и Зигфридов.
Однако до крайностей, о которых, возможно, мечтал доктор
Урбино, не дошло: ему так и не случилось увидеть, чтобы в
антрактах шли стенка на стенку и бились на палках сторонники
итальянской оперы и приверженцы Вагнера.
Доктор Хувеналь Урбино не принял ни одного официального
поста, хотя ему предлагали не один и на любых условиях, и
яростно критиковал тех врачей, которые использовали свой
профессиональный авторитет для политической карьеры. Сам он
всегда считал себя либералом и на выборах голосовал за них, но
поступал так скорее по традиции, нежели по убеждениям, и,
возможно, был последним представителем знатных семейств,
который преклонял колени, завидев экипаж архиепископа. Он
считал себя прирожденным пацифистом, сторонником примирения
либералов с консерваторами - на благо отечества. Однако
общественное поведение доктора было столь независимым, что
никто его не принимал за своего: в глазах либералов он был
замшелым аристократом, консерваторы говорили, что ему не
хватает только быть масоном, а масоны отрекались от него как от
тайного церковника, состоящего на службе у папского престола.
Менее кровожадные критики полагали, что он всего лишь
восторженный аристократ, упивающийся Цветочными играми, в то
время как нация истекает кровью в нескончаемой гражданской
войне.
Только два его поступка не соответствовали этому образу.
Первый - переезд в новый дом в квартале новоявленных богачей из
старинного особняка маркиза Касальдуэро, на протяжении более
чем века бывшего их родовым гнездом. Второй - его женитьба на
красавице-простолюдинке, без имени и без состояния, над которой
тайком посмеивались сеньоры, носившие длинные имена, до тех пор
пока не оказались вынуждены признать, что она на десять голов
выше их всех своими благородными достоинствами и характером.
Доктор Урбино никогда не упускал из виду эти и другие досадные
несоответствия своего общественного облика и, как никто, ясно
сознавал, что он - последний герой угасающего рода. Ибо двое
его детей - две ничем не примечательные тупиковые ветви рода.
Сын, Марко Ауре-лио, врач, как он, и, как все первенцы в роду,
за пятьдесят лет жизни не создал ничего замечательного, даже
ребенка. Офелия, единственная дочь, вышедшая замуж за крупного
служащего Новоорлеанского банка, подошла к климаксу, родив трех
дочерей и одного сына. И как ни печалила мысль, что с его
кончиной прервется кровь его рода во вселенском токе истории,
еще более заботило доктора Ур-бино, как будет жить Фермина Даса
одна, без него.
Во всяком случае, скорбное смятение, которое произвела
трагическая смерть доктора на его близких, перекинулось и на
простой люд, который вышел на улицы в надежде уловить отблеск
легенды. Объявили трехдневный траур, приспустили флаги на
общественных зданиях, и на всех церквях колокола без устали
звонили до тех пор, пока не был запечатан склеп фамильной
усыпальницы. Мастера из Школы изящных искусств изготовили
посмертную маску, которой предстояло стать формой для отливки
бюста в натуральную величину, однако впоследствии от этого
проекта отказались, поскольку все единодуш-но сочли недостойной
ту точность, с какой отлился на маске ужас последнего
мгновения. Известный художник, по случайности оказавшийся в
городе перед своим отъездом в Европу, написал гигантское
полотно в стиле патетического реализма, на котором доктор
Урбино был представлен взбирающимся по лестнице, в тот
смертельный миг, когда он протянул руку, чтобы схватить
попугая. Единственное противоречие жестокой правде заключалось
в том, что доктор на картинке был не в рубашке без воротничка и
зеленых полосатых подтяжках, а в широкой фетровой шляпе и
черном суконном сюртуке - художник срисовывал с фотографии,
помещенной какой-то газетой времен разгула чумы. Картину
выставили на всеобщее обозрение через несколько месяцев после
трагедии в просторном зале магазина "Золотая проволока",
торговавшего импортными товарами, поглядеть на которые сходился
весь город, потом она поочередно висела на стенах всех
общественных и частных учреждений, которые считали своей
обязанностью воздать должное памяти славного патриарха, и в
конце концов была похоронена на стене Школы изящных искусств,
откуда много лет спустя ее извлекли студенты отделения
живописи, чтобы сжечь публично на университетской площади как
символ ненавистного времени и эстетики.
С первого же момента стало ясно, что овдовевшая Фермина
Даса вовсе не столь беспомощна, как опасался ее супруг. С
непоколебимой решимостью она воспрепятствовала тому, чтобы труп
доктора использовали в каких бы то ни было целях, не сделав
исключения даже для телеграммы президента Республики,
повелевавшего выставить тело для прощания в актовом зале
местного правительственного здания. И точно с таким же
спокойствием не дала выставить тело в соборе, о чем лично
просил ее архиепископ, а позволила лишь привезти тело в собор
для отпевания. На посреднические просьбы сына, оглушенного
сыпавшимися на него со всех сторон уговорами, твердо ответила,
что, по ее простонародному разумению, мертвые принадлежат
только их близким, семье, и тело доктора будет стоять в доме,
и, как положено, будут горький кофе и альмохаба-нас, и все, кто
захочет, смогут оплакать его на свой лад. Не было традиционного
бдения на протяжении девяти ночей: сразу после погребения двери
дома закрылись и впредь открывались лишь для самых близких.
Смерть принесла в дом свой распорядок. Все ценные вещи
были убраны с глаз, на голых стенах остались лишь следы
висевших когда-то картин. Стулья - свои и одолженные у соседей
- были придвинуты к стенам по всему дому, от залы до спален,
опустевшие комнаты казались огромными, голоса гулко отдавались
и дробились - вся мебель была вынесена вон, кроме рояля,
который покоился в углу под своим белым саваном. Посреди
библиотеки, на письменном столе своего отца, без гроба лежал
тот, кто некогда был Хувеналем Урбино де ла Калье, лежал с
лицом, на котором застыл ужас, в черном плаще и с боевой шпагой
рыцаря Ордена Гроба Господня. Подле него, в глубоком трауре,
дрожащая, но вполне владеющая собой Фермина Даса принимала
соболезнования, не выказывая скорби, почти не двигаясь, до
одиннадцати утра следующего дня, когда у дверей дома она
рассталась с супругом, махнув прощально платком.
Нелегко ей было владеть собою все это время, с того
момента как она услыхала крик Дианы Пардо и потом увидела
такого дорогого ей старого человека испускающим последний вздох
на грязном дворе. Первым ее чувством была надежда, потому что
глаза у него были открыты и светились так ясно, как никогда в
жизни. Она взмолилась Господу, чтобы он отпустил ему еще хотя
бы миг, чтобы он не ушел, не узнав, как любила она его,
невзирая на все сомнения, терзавшие их обоих, она почувствовала
неодолимую жажду начать жизнь с ним с самого начала, чтобы
сказать ему все, что осталось невысказанным, заново и хорошо
сделать все, что в их жизни было сделано плохо. Но ей пришлось
сдаться перед непреклонностью смерти. Ее боль раздробилась о
слепую ярость против всего света и даже против себя самой, и
это дало ей силу и мужество, чтобы один на один встретиться с
одиночеством. И с этой минуты она не знала устали и заботилась
лишь о том, чтобы нечаянным жестом не выставить напоказ свою
боль. Единственный патетический момент, впрочем совершенно
невольный, имел место в воскресенье, в одиннадцать ночи, когда
привезли епископский гроб, еще пахнувший корабельной свежестью,
с медными ручками, выстланный изнутри стеганым шелком. Док-
тор Урбино Даса велел немедля закрыть гроб, так как в доме
нечем было дышать из-за множества цветов, в нестерпимом зное
источавших ароматы, к тому же ему показалось, что на шее отца
уже проступили первые фиолетовые пятна. В тишине прозвучало
рассеянно: "К этому возрасту и живой человек успевает
наполовину сгнить". Перед тем как закрыли гроб, Фермина Даса
сняла с себя свое обручальное кольцо и надела его на палец
покойному мужу, а потом положила на его руку свою, как делала
всегда, едва замечала на людях, что он отключается. - Мы
увидимся очень скоро, - сказала она ему. Флорентино Ариса,
затерявшийся в толпе знаменитостей, почувствовал укол в самое
сердце. Фермина Даса не заметила его за скорбной суетой первых
соболезнований, хотя не было другого человека, который вел себя
так участливо и был так же полезен, как он, в суматохе той
ночи. Это он отдавал распоряжения на заваленной работой кухне,
следя, чтобы в достатке было кофе. Он достал еще стульев, когда
оказалось, что их мало. Он позаботился, чтобы не испытывали
недостатка в коньяке гости доктора Ласидеса Оливельи,
которых скорбная весть настигла в самый разгар юбилейного
торжества, и они всем скопом прибыли продолжать посиделки, но
теперь уже под ободранным манговым деревом. Он единственный
вовремя и правильно понял, что делать, когда в полночь в
столовую влетел беглый попугай с дерзко задранной головой и
распростертыми крыльями, и все в ужасе оцепенели, углядев в
этом знак покаяния. Флорентино Ариса схватил попугая за шею и,
не дав ему времени испустить какой-нибудь нелепый клич, отнес в
закрытой клетке на конюшню. И таким образом он делал все
удивительно ловко и с таким тактом, что все увидели не
вмешательство в чужие дела, а напротив, неоценимую помощь,
которая оказывается семье в тяжелый час.
Он был таким, каким выглядел: внимательно-услужливым и
серьезным старым человеком. Костистый и прямой, смуглый и
безбородый, цепкие глаза за круглыми стеклами очков в оправе из
белого металла и романтические усы с напомаженными концами,
чуть, пожалуй, отставшие от времени. Редкие на висках волосы
были зачесаны кверху и приклеены лаком к сверкающей середине
черепа, уже решившего окончательно облысеть. Его врожденная
обходительность, его мягкие манеры сразу пленяли, однако эти же
самые достоинства в закоренелом холостяке выглядели
подозрительно. Он тратил много денег, много изобретательности и
огромную силу воли на то, чтобы не бросался в глаза его возраст
- в марте ему стукнуло семьдесят шесть, - в одиночестве своей
души он был твердо убежден, что втихомолку познал такую любовь,
какой не испытывал никто и никогда на этом свете.
В ту ночь он был одет так, как застала его весть о смерти
доктора Урбино, другими словами, как обычно, несмотря на адскую
июньскую жару: темный суконный костюм с жилетом, шелковый бант
поверх целлулоидного воротничка, фетровая шляпа и черный
зонтик, который, помимо всего, служил ему тростью. Однако едва
начало светать, он отлучился на два часа и вернулся с первыми
солнечными лучами свежевыбритый и благоухающий дорогим
лосьоном. На нем был черный суконный сюртук, какие надевали
только на похороны и на пасхальные торжества, вместо свободно
повязанного галстука - бабочка, какие носят художники, и
широкополая шляпа. Захватил он и зонтик, не только по привычке,
а еще и потому, что был уверен: до двенадцати пойдет дождь - и
сообщил об этом доктору Урбино Дасе, с тем чтобы, по
возможности, поторопились с погребением. Такая попытка была
сделана, потому что Флорентино Ариса принадлежал к семейству
мореплавателей и сам был президентом Карибского речного
пароходства, а это позволяло предположить, что он знал толк в
прогнозе погоды. И все-таки не успели передоговориться с
властями, гражданскими и военными, с общественными и частными
организациями, с военным оркестром и оркестром Школы изящных
искусств, со школами и религиозными общинами, которые
собирались прийти к одиннадцати, как было назначено, и в
результате публика, собравшаяся на погребение, задуманное как
событие исторического значения, была разогнана ураганным
дождем. Лишь очень немногие дошлепали по грязным лужам до
фамильного склепа, укрывшегося под раскидистой сейбой еще
колониальных времен, ветви которой простерлись и за ограду
кладбища. Под сенью этой же сейбы, только по другую сторону
ограды, на участке, отведенном для самоубийц, карибские беженцы
днем раньше похоронили Херемию де Сент-Амура, а рядом с ним -
его пса, согласно воле покойного.
Флорентино Ариса был в числе тех немногих, которые
остались до конца погребальной церемонии. Он промок до нитки и
пришел домой смертельно перепуганный, что схватит воспаление
легких после того как столько лет тщательно берегся. Он
подогрел лимонад, плеснул в него коньяку и, лежа в постели,
выпил его с двумя таблетками аспирина, а потом, укутавшись в
шерстяное одеяло, долго потел, пока тело не пришло в норму.
Когда он снова вернулся в дом Фермины Дасы, он уже полностью
оправился. Фермина Даса успела взять бразды правления в
свои руки, дом был выметен и готов к приему людей, а в
библиотеке на алтаре стоял написанный пастелью портрет
покойного с траурным крепом на рамке. К восьми часам набралась
тьма народу, а жара была ничуть не меньше, чем накануне
вечером, но после заупокойной службы кто-то пустил по кругу
просьбу уйти пораньше, чтобы вдова смогла отдохнуть первый раз
за все время - с вечера воскресенья.
С большинством гостей Фермина Даса попрощалась у
алтаря, а последних, самых близких друзей, проводила до двери
на улицу, чтобы самой запереть ее, как она это делала всегда.
Она уже собиралась запереть дверь и перевести наконец дух,
когда увидела Флорентино Арису в глубоком трауре, стоявшего
посреди опустевшей гостиной. Она даже обрадовалась: человек,
которого она давным-давно вычеркнула из жизни, вдруг предстал
ей как бы заново, забвение добросовестно очистило его от всех
былых воспоминаний. Но радость была недолгой: он прижал шляпу к
сердцу, и дрожащий, гордо выпрямившись, полоснул нарыв, который
поддерживал его всю жизнь.
- Фермина, - сказал он, - полстолетия я ждал этой
возможности: еще раз повторить клятву в вечной моей к тебе
любви и верности.
Фермина Даса решила бы, что перед ней сумасшедший, не будь
у нее оснований думать, что Флорентино Ариса в этот момент
действует по наущению Святого Духа. Первым побуждением было
проклясть святотатца, оскверняющего дом в то время, как труп
покойного супруга еще не остыл в могиле. Но благородная ярость
помешала ей.
- Ступай прочь,- сказала она ему. - И чтоб до конца твоей
жизни я тебя больше не видела. - Она снова распахнула дверь на
улицу, дверь, которую только что собиралась запереть, и
добавила: - Надеюсь, что он недалек.
И когда услыхала, что одинокие шаги на улице затихли,
медленно заперла дверь на засов и на все запоры и, оставшись
одна, прямо взглянула в лицо своей судьбе. Никогда до того
момента не осознавала она так ясно тяжесть и огромность драмы,
которую сама породила, когда ей едва исполнилось восемнадцать,
и которая должна была преследовать
ее до самой смерти. И она заплакала, заплакала в первый
раз с того дня, как стряслась эта беда, и плакала одна, без
свидетелей, ибо только так она и умела плакать. Она оплакивала
умершего мужа, оплакивала свое одиночество и свою ярость, а
войдя в опустевшую спальню - оплакала и себя, потому что
считанные разы случалось ей спать в этой постели одной с той
ночи, как она потеряла девственность. А все, оставшееся здесь
от мужа, подглядывало, как она плачет: и узорчатые с помпонами
шлепанцы, и его пижама, лежавшая на подушке, и зияющее пустотой
зеркало, в котором он уже не отражался, и его особый запах,
удержавшийся на ее коже. Смутная мысль пронзила ее: "Людям,
которых любят, следовало бы умирать вместе со всеми их вещами".
Она не пожелала, чтобы ей помогли раздеться, и не захотела есть
перед сном. Удрученная тяжкими думами, она просила Господа
послать ей смерть сегодня ночью, во сне, и с этой мыслью легла
одетая, но босая, легла и тут же заснула. Она не заметила, как
заснула, и во сне понимала, что продолжает жить и что другая
половина постели - лишняя, а сама она лежит на боку на левой
стороне кровати, как всегда, но ей не хватает тяжести другого
тела на другой половине постели. Понимая, что спит, она
подумала еще, что никогда в жизни она уже не сможет спать вот
так, всхлипывая во сне, и так спала, всхлипывая, не поменяв во
сне позы, и проснулась лишь после того, как пропели петухи, и
ее разбудило солнце, постылое в это утро без него. И только
тогда она поняла, что долго спала и не умерла, и что плакала во
сне, и что когда во сне плакала, то думала гораздо больше о
Флорентино Арисе, чем о почившем супруге.
Флорентино Ариса, напротив, ни на миг не переставал думать
о ней с той поры, как Фермина Даса бесповоротно отвергла его
после их бурной и трудной любви; а с той поры прошли пятьдесят
один год, девять месяцев и четыре дня. Ему не надо было
ежедневно для памяти делать зарубки на стене камеры, потому что
и дня не проходило без того, чтобы что-либо не напомнило ему о
ней. В год их разрыва ему исполнилось двадцать два, он жил
вместе с матерью, Трансито Арисой, на Калье де лас
Вентанас - Оконной улице, - где мать снимала полдома и смолоду
держала галантерейную лавку; кроме того, она щипала корпию из
старых рубашек и тряпья для раненых. Он был ее единственным
сыном от внебрачной связи с известным судовладельцем доном Пием
Пятым Лоайсой, старшим из трех братьев, основавших Карибское
речное пароходство, которое дало новый толчок к развитию
речного судоходства на реке Магдалене.
Дон Пий Пятый Лоайса умер, когда сыну было десять лет. И
хотя он в тайне от всех взял на себя содержание сына, законным
образом он его не признал и не устроил его будущего, так что
Флорентино Ариса остался с единственной фамилией - материнской,
при том что все прекрасно знали его истинное происхождение.
После смерти отца Флорентино Арисе пришлось отказаться от школы
и пойти учеником в почтовое агентство, где ему была поручена
выемка почты и сортировка писем, он же извещал жителей о
прибытии почты, для чего над дверью агентства поднимался флаг
той страны, откуда прибыла почта.
Смышленый мальчик привлек внимание телеграфиста, немецкого
иммигранта Лотарио Тугута, который, кроме всего прочего, по
большим праздникам играл на органе в соборе и давал уроки
музыки на дому. Лотарио Тугут обучил его азбуке Морзе и работе
на телеграфном аппарате и дал несколько уроков игры на скрипке,
после чего Флорентино Ариса мог играть по слуху не хуже
профессионала. В восемнадцать лет, когда он познакомился с
Ферминой Дасой, он был самым интересным молодым человеком в
своем социальном кругу: он лучше всех танцевал модные танцы,
читал на память чувствительные стихи и был готов по просьбе
друзей исполнять под окнами их невест серенады на скрипке. Он
всегда был тощим, и в ту пору тоже, свои индейские волосы он
зализывал душистой помадой, а очки от близорукости придавали
ему совсем неприкаянный вид. Вдобавок к плохому зрению он
страдал еще и хроническими запорами, из-за чего всю жизнь
вынужден был принимать слабительное. У него был
один-един-ственный костюм, перешедший ему от отца, но Трансито
Ариса содержала этот костюм в таком порядке, что каждое
воскресенье он выглядел как новый. Несмотря на его замкнутость,
хилый вид и мрачное одеяние, девушки его круга пускались на
хитроумные уловки, норовя остаться с ним наедине, а он, в свою
очередь, исхитрялся остаться наедине с ними, но эти невинные
забавы продолжались лишь до того момента, когда он встретил
Фермину Дасу: тут им пришел конец.
Первый раз он увидел ее в один прекрасный день, когда
Лотарио Тугут послал его отнести телеграмму, пришедшую по
неизвестному ему адресу на имя некоего Лоренсо Дасы.
Флорентино Ариса нашел его в маленьком парке Евангелий в одном
из самых старинных домов, внутренний дворик полуразвалившегося
дома походил на монастырский: весь заросший кустарником, с
безводным каменным фонтаном посередине. Флорентино Ариса не
уловил ни единого человеческого звука в доме, пока шел следом
за босой служанкой по сводчатому коридору, где громоздились еще
не вскрытые после переезда ящики, рабочие инструменты
каменщиков, кучи извести и мешки с цементом; судя по всему,
дом существенно перестраивался. В глубине двора обосновалась
временная контора, и там за письменным столом, сидя, спал
сиесту толстенный мужчина с кудрявыми бакенбардами, такими
длинными, что они перепутались с усами. Мужчину действительно
звали Лорен-со Даса, и в городе его еще не знали, потому
что он прибыл сюда всего два года назад и к тому же был не из
тех, у кого водится много друзей.
Он взял телеграмму так, словно она была продолжением
зловещего сна. Флорентино Ариса глядел в багровые глаза
мужчины со специфическим официальным состраданием, глядел на
его пальцы, неловко пытавшиеся вскрыть запечатанную телеграмму,
и видел, что страх схватил того за сердце; сколько раз он
наблюдал этот страх - в представлении людей телеграммы все еще
непременно связывались со смертью. Но вот он прочел телеграмму
и овладел собой. Выдохнул: "Добрые вести". И вручил Флорентино
Арисе положенные пять реалов, улыбкой облегчения давая понять,
что нипочем не дал бы денег, окажись вести дурными. Он отпустил
Флорентино Арису, на прощание пожав руку, что было необычным в
отношении к разносчику телеграмм, и служанка проводила его до
двери на улицу, не столько затем, чтобы показать дорогу,
сколько чтобы приглядеть за ним на всякий случай. Они прошли
обратно тем же сводчатым коридором, но теперь Флорентино Ариса
понял, что в доме есть кто-то еще, потому что ясный покой двора
заполнял женский голос, повторявший урок по чтению. Проходя
мимо комнаты для шитья, он через окно увидел пожилую женщину и
девочку: обе сидели на стульях очень близко друг к другу и
вместе читали по книге, которая лежала на коленях у женщины.
Это выглядело необычно: дочка обучала чтению мать. Суждение его
оказалось неточным лишь отчасти: пожилая женщина была
теткой, а не матерью юной девушки, хотя и вырастила ее,
заменив мать. Урок не прервался, девушка лишь подняла глаза
посмотреть, кто прошел мимо окна, и этот случайный взгляд
породил такую любовную напасть, которая не прошла и полвека
спустя.
Единственное, что удалось Флорентино Арисе узнать о
Лоренсо Дасе, - что он прибыл из Сан-Хуан-де-ла-Сьенаги с
единственной дочерью и со своей сестрой, старой девой, после
того как в стране разразилась чума, а те, кто видел, как они
высаживались на берег, не сомневались, что прибыли они сюда
насовсем, ибо привезли с собой все необходимое для зажиточного
дома. Жена Лоренсо Дасы умерла, когда девочка была совсем
маленькой. Сестру звали Эсколастика, ей было сорок лет, она
блюла обет и на улицу выходила в монашеском францисканском
одеянии, но в доме лишь подпоясывалась веревочным поясом.
Девочке было тринадцать лет и звали ее, как и покойную мать,
Фермина.
Судя по всему, Лоренсо Даса был человеком со средствами,
поскольку жил он привольно, хотя никто не ведал, чем он
занимался; за дом в парке Евангелий он заплатил двести песо
звонкой золотой монетой, а перестройка должна была обойтись ему
по меньшей мере вдвое дороже. Девочка училась в школе Явления
Пресвятой Девы, где вот уже более двух веков барышни из
общества обучались искусству и ремеслу прилежных и покорных
жен. В колониальные времена и в первые годы республики туда
принимали только наследниц из знатных родов. Однако старинным
семействам, разорившимся в эпоху независимости, пришлось
смириться с новой реальностью, и школа распахнула двери для
всех желающих, которые могли оплатить ее, не заботясь о
древности их родословных, при одном существенном условии:
принимались лишь дочери, законно рожденные в католическом
браке. Одним словом, это была дорогая школа, и то, что Фермина
Даса училась там, означало прежде всего прочное экономическое
состояние, хотя ничего не говорило об ее общественном
положении. Эти сведения воодушевили Флорентино Арису,
ибо означали, что его мечты о прелестной отроковице с
миндалевыми глазами были вполне реальны. Однако очень скоро
обнаружилось, что строгость, в которой содержал ее отец,
представляет непреодолимое препятствие. В отличие от других
учениц, ходивших в школу группками или под присмотром
какой-нибудь служанки, Фермина Даса всегда ходила со своей
теткой и вела себя так, что было ясно: ей не дозволены никакие
развлечения.
И вот совершенно невинным образом Флорентино Ариса начал
свою тайную жизнь одинокого охотника. С семи утра он усаживался
на самую неприметную скамейку в парке, делая вид, будто в тени
миндалевых деревьев читает книжку стихов, и ждал, когда через
парк пройдет немыслимо прекрасная юная барышня в форменном
платьице в синюю полоску, в чулочках с подвязками у колен и
мальчишечьих ботинках со шнуровкой; толстая коса до пояса с
бантом на конце змеилась по спине. Она шла легко и горделиво,
голова высоко поднята, взгляд неподвижен, носик тонкий и
прямой, сумка с книжками прижата к груди накрест сложенными
руками, а поступь - как у газели, незнакомой с силой земного
притяжения. Рядом с ней тяжело переступала тетушка в своем
темном монашеском облачении, подпоясанная вервием по обычаю
францисканцев, и не отставала ни на шаг, чтобы никто не
подступился. Флорентино Ариса смотрел, как они шли мимо, туда и
обратно, четыре раза в день, и еще видел их по воскресеньям,
когда они выходили после службы из церкви: ему было довольно
видеть ее. Постепенно он дорисовывал прекрасный образ,
приписывал ей невероятные добродетели и чувства, так что через
две недели уже больше ни о чем и не думал - лишь о ней. Он
решил послать ей записку и исписал листок с обеих сторон своим
каллиграфическим почерком. Несколько дней он носил записку в
кармане, не зная, как передать ее, а вечером перед сном, ломая
голову над этой задачей, исписывал еще несколько листков,
так что письмо постепенно превратилось в просторный свод
восторженных излияний, сложившихся под влиянием тех стихов,
которые он успел выучить наизусть во время ожиданий на парковой
скамейке.
Ища способ передать письмо, он хотел было завязать
знакомство с ее соученицами, но они принадлежали к совсем
другому кругу. Намаявшись понапрасну, он решил, что, пожалуй,
нехорошо, если кто-нибудь догадается о его намерениях. Однако
ему удалось узнать, что через несколько дней после их прибытия
в город Фермину Дасу пригласили на субботние танцы и что
отец не разрешил ей пойти, высказавшись совершенно определенно:
"Всякому овощу свое время". Письмо распухло уже до шестидесяти
страниц, исписанных с обеих сторон, когда Флорентино Ариса, не
в состоянии более хранить распиравшей его тайны, открылся
матери, единственному человеку, с которым он позволял себе
иногда быть откровенным. Любовный пыл сына до слез тронул
Трансито Арису, и она попыталась наставить сына по своему
разумению. Сперва она уговаривала его не вручать девочке пухлое
лирическое послание, оно только напугает предмет его обожания,
поскольку, судя по всему, девочка столь же неопытна в сердечных
делах, как и он сам. Первым делом, сказала она, надо
постараться, чтобы она заметила его интерес, тогда признание не
застанет ее врасплох, у нее будет время подумать.
- Но сначала,- сказала она, - тебе надо завоевать не ее, а
ее тетушку.
Без сомнения, оба совета были мудрыми, однако они
запоздали. Ибо в тот день, когда Фермина Даса на миг оторвалась
от чтения, которому обучала тетушку, и подняла глаза
посмотреть, кто проходит по коридору, Флорентино Ариса успел
поразить ее своим неприкаянным видом. Вечером за ужином отец
рассказал о телеграмме, и таким образом она узнала, зачем
Флорентино Ариса приходил к ним и какова его профессия. Это
подогрело интерес, потому что для нее, как и для многих людей
ее времени, изобретение телеграфа было сродни магии. И она
узнала Флорентино Арису сразу же, когда увидела его в парке,
читающим книжку под миндалевым деревом, однако и бровью не
повела, пока тетушка однажды не обнаружила, что он сидит на
этом самом месте уже несколько недель кряду. Когда же они стали
встречать его и по воскресеньям, выходя из церкви, тетушка
убедилась, что встречи не случайны. И сказала: "Едва ли он
из-за меня так хлопочет". Дело в том, что ни строгость
поведения, ни облачение кающейся грешницы не заглушили в
тетушке Эсколас-тике здравого инстинкта жизни и призвания к
мудрому пособничеству - главных ее добродетелей, а мысль о том,
что мужчина проявляет интерес к ее племяннице, вызвала у нее
бурный взрыв чувств. Однако Фермине Дасе пока еще не
угрожало даже простое любовное любопытство, единственное
чувство, которое она испытывала к Флорентино Арисе, была легкая
жалость: ей показалось, что он болен. Но тетушка сказала, что
надобно немало прожить на свете, чтобы понять, что такое
мужчина, и потому она уверена: этот, что сидит в парке лишь для
того, чтобы посмотреть на них, проходящих мимо, если чем и
болен, то только любовью.
Тетушка Эсколастика была кладезем понимания и любви для
одинокой девочки, дочери от безлюбого брака. После смерти
матери она растила ее и в семье была для нее больше сообщницей,
чем теткой. Таким образом, появление Флорентино Арисы стало еще
одним добавлением к многочисленным забавам, которые они вдвоем
затевали, чтобы скрасить стоялую жизнь дома. Четыре раза на
день, проходя по парку, обе спешили краем глаза отыскать
тщедушного и робкого часового любви, такого невзрачного, почти
всегда, в любую жару, с ног до головы в черном, который
притворялся, будто читает под сенью дерева. "Он здесь", -
стараясь не засмеяться, успевала сказать та, что обнаруживала
его первой, но когда он поднимал глаза, то видел двух женщин,
проходивших по парку и не глядевших на него, гордо
выпрямившихся и таких от него далеких.
- Бедняжка, - говорила тетушка. - Не осмеливается подойти,
потому что я рядом, но в один прекрасный день он все-таки
попытается, если его намерения серьезны, и вручит тебе письмо.
Предвидя трудности, которые ожидали племянницу, тетушка
поведала ей, что в таких случаях, при запретной любви, обычно
пишут письма. Эти почти детские уловки, о которых Фермина
Даса раньше не подозревала, поначалу вызвали у нее
обыкновенное любопытство, но еще несколько месяцев ей и в
голову не приходило, что это может перерасти во что-то иное. И
она не заметила, в какой момент простая забава перешла в
сердечное волнение, так что порою кровь в ней закипала - до
того хотелось немедленно увидеть его, и как-то ночью она
проснулась в ужасе от того, что его увидела: он глядел на нее
из темноты, стоя в изножье постели. Тогда она всей душой
пожелала, чтобы сбылись пророчества тетушки, и в молитвах своих
стала просить Бога, чтобы он внушил ему храбрость передать
письмо, - лишь бы узнать, что там написано.
Но ее молитвы не были услышаны. Наоборот. Как раз в это
время Флорентино Ариса признался матери, и та отговорила его
вручать девочке лирические излияния на семидесяти страницах
мелким почерком, так что Фермине Дасе пришлось ждать до конца
года. Ее сердечные волнения становились все отчаяннее, по мере
того как близились декабрьские каникулы: терзала мысль, как
устроить, чтобы видеть его и чтобы он мог ее видеть те три
месяца, когда она не будет ходить в школу. Сомнения не
разрешились до самой Рождественской ночи, когда в церкви, во
время всенощной, сердце в ее груди захолонуло вдруг от вещего
чувства, что он сейчас из толпы смотрит на нее. Она не
осмелилась повернуть головы, потому что сидела между отцом и
тетушкой, и не могла позволить, чтобы они заметили ее смятение.
На выходе из церкви, в сумятице, она так явно почувствовала
его, так ясно ощутила его присутствие, что в дверях
центрального нефа, словно повинуясь неодолимой силе, поглядела
через плечо и увидела в двух пядях от своих глаз другие глаза,
будто заледеневшие, мертвенно-бледное лицо и губы, окаменевшие
от любовного ужаса. Помертвев от собственной смелости, она
вцепилась в руку тетушки Эсколастики, чтобы не упасть, и та
через кружевные митенки почувствовала ледяной пот ее руки и
подбодрила еле уловимым движением, означавшим безоговорочную
поддержку. До самого рассвета, не помня себя, бродил Флорентино
Ариса по улицам, мимо подъездов, украшенных разноцветными
фонариками, под треск фейерверка и рокот местных барабанов в
гомонящей толпе, жаждавшей успокоиться, он смотрел на кипящий
вокруг праздник сквозь слезы, оглушенный неотступной мыслью:
это он, а не Господь родился нынешней ночью.
Наваждение стало еще мучительнее через день, когда он в
час сиесты, ни на что не надеясь, проходил мимо дома Фермины
Дасы и увидел ее и тетушку, сидящих у дверей под миндалевым
деревом; это была точная копия той картины, только на этот раз
под открытым небом, которую он увидел через окно комнаты для
шитья: девочка обучала чтению тетушку. Фермина Даса
переменилась: вместо школьной формы на ней было свободное
льняное платье наподобие хитона, складками ниспадавшее с плеч,
а на голове - венок из живых гардений, в котором она походила
на коронованную богиню. Флорентино Ариса сел в парке на
скамейку так, что они наверняка его видели; на этот раз он
не стал притворяться, будто читает, а сидел, не сводя глаз с
недостижимого видения, однако та не сжалилась и ни разу не
поглядела в его сторону.
Сначала он подумал, что они случайно перенесли урок под
миндалевое дерево - в доме постоянно шел ремонт, - но в
последующие дни понял, что Фермина Даса, по-видимому,
собиралась находиться здесь, где он смог бы видеть ее каждый
день, в тот же час, все три месяца каникул, и эта мысль придала
ему новые силы. У него не было ощущения, что они видят его, он
не уловил никаких признаков интереса или недовольства, но в ее
безразличии было теперь какое-то новое сияние, и оно
воодушевило его настойчивость. В один прекрасный день, в конце
января, тетушка неожиданно положила шитье на стул и вышла,
оставив племянницу одну у дверей под ливнем осыпавшихся с
миндаля желтых листьев. Воодушевленный предположением, что ему,
возможно, специально предоставляют случай, Флорентино Ариса
перешел через улицу и остановился перед Ферминой Дасой так
близко, что услышал хрипотцу ее дыхания и шедший от нее
цветочный дух, по которым он будет узнавать ее потом до конца
дней. Стоя с высоко поднятой головой, он заговорил отважно, как
сумеет заговорить только еще один раз, полвека спустя, и точно
по такому же поводу. - Прошу одного: примите мое письмо, -
сказал он. Фермина Даса не думала, что у него такой голос:
ясный и твердый, он никак не вязался с его томными манерами. Не
поднимая глаз от вышивания, она ответила: "Я не могу его
принять без отцовского позволения". Флорентино Арису с ног до
головы обдало жаром ее голоса, и его приглушенного звона он не
забудет уже до самой смерти. Однако он остался тверд и тотчас
же возразил:
- Примите его. - И смягчил твердость своего тона
просьбой: - Речь идет о жизни и смерти.
Фермина Даса не взглянула на него, не оторвалась от
вышивания, но решение ее приоткрыло дверь, за которой был целый
мир.
- Приходите сюда каждый день, - сказала она, -и ждите,
когда я сяду на другой стул.
Флорентино Ариса не понял, что означали ее слова, но в
понедельник на следующей неделе увидел со своей скамейки в
парке ту же самую картину с одной разницей: когда тетушка
Эсколастика вошла в дом, Фермина Даса поднялась и пересела на
другой стул. Флорентино Ариса, с белой камелией в петлице
сюртука, перешел через улицу и предстал перед ней. И
проговорил: "Это самый великий момент в моей жизни". Фермина
Даса не подняла на него глаз, но кинула взгляд окрест и увидела
пустынные улицы в послеполуденной жаре и ворох мертвых листьев,
кружащийся под ветром. - Давайте его сюда, - сказала она.
Флорентино Ариса думал принести ей все семьдесят страниц,
которые знал наизусть - столько раз он их перечитывал, - но
потом решил ограничиться запиской на половинке листа,
сдержанной и ясной, в которой просто предлагал ей главное:
неколебимую верность и вечную любовь. Он вытащил записку из
внутреннего кармана сюртука и поднес ее к глазам озабоченной
вышивальщицы, которая все еще не решалась взглянуть на него.
Она увидела голубой конверт в окаменевшей от страха руке и
протянула пяльцы, чтобы он положил на них письмо, она не
хотела, чтобы он тоже заметил, как дрожат у нее руки. И тут
произошло такое: птичка вспорхнула в ветвях миндалевого дерева
и капнула прямо на вышивание. Фермина Даса быстро спрятала
пяльцы за стул, чтобы Флорентино Ариса не заметил, что
произошло, и первый раз подняла на него свое пылающее лицо.
Флорентино Ариса, по-прежнему держа письмо в руке, невозмутимо
сказал: "Это доброе предзнаменование". И она поблагодарила его,
улыбнувшись ему первый раз, взяла конверт, сложила вдвое и
спрятала за лиф. Тогда он вынул из петлицы камелию и протянул
ей. Она не приняла цветка: "Это - цветок помолвки". И, понимая,
что время истекает, снова напустила на себя обычную строгость.
- А теперь ступайте, - сказала она, - и не приходите, пока
я вас не извещу.
Когда Флорентино Ариса увидал ее в первый раз, мать сразу
догадалась раньше, чем он ей рассказал, потому что он совсем
перестал разговаривать, потерял аппетит и ночами напролет
ворочался в постели. Теперь, ожидая ответа на письмо, он так
волновался, что его то и дело рвало желчью, несло и шатало из
стороны в сторону; то были признаки не любовного недуга, а
смертоносной чумы. Крестный Флорентино Арисы, старик-гомеопат,
бывший поверенным еще в сердечных делах Трансито Арисы в пору
ее девичества, при первом взгляде на больного крестника тоже
встревожился, потому что пульс у того был слабый, дыхание
хриплым, неровным, да еще холодный пот, словно у умирающего.
Однако осмотр показал, что температуры у него нет, ничего не
болит, и страдает крестник только одним - желанием срочно
умереть. Врач умно расспросил сперва больного, потом мать и еще
раз убедился: симптомы у любви и у чумы одинаковые. Он прописал
отвар из липового цвета для успокоения нервов и намекнул, что
хорошо бы переменить обстановку, поискать утешения вдали
отсюда, но Флорентино Ариса страстно желал обратного:
наслаждаться своими муками.
Трансито Ариса была свободной сорокалетней женщиной, и
ничтожное существование, которое она влачила, ни в коей мере не
удовлетворяло ее природного стремления к счастью, а потому она
переживала любовные дела сына как свои собственные. Она поила
его успокоительными отварами, когда он начинал
заговариваться, укрывала шерстяными одеялами от озноба и
подбадривала его страдать в свое удовольствие.
- Пользуйся. Пока молод, страдай сколько душе угодно, -
говорила она ему. - Такие вещи всю жизнь не длятся.
В почтовом агентстве, разумеется, на этот счет думали
иначе. Флорентино Ариса совсем потерял голову и был так
рассеян, что стал путать флаги, извещавшие о прибытии почты, и
в одну прекрасную среду вывесил немецкий флаг, в то время как
прибыло судно компании "Лейленд" с почтой из Ливерпуля, а в
другой раз поднял флаг Соединенных Штатов Америки, хотя
прибывшее судно принадлежало "Главной Трансатлантической
компании" и привезло почту из Сен-Назера. Эта путаница
вследствие любовных страданий породила такую неразбериху и
столько жалоб со стороны горожан, что Флорентино Ариса не
остался без работы лишь благодаря Лотарио Тугуту, который
оставил его при телеграфе и брал с собой в собор подыгрывать
хору на скрипке. Трудно объяснить их союз - по возрасту они
вполне могли быть дедом и внуком, однако им хорошо было вместе
и на работе, и в портовых кабачках, где собирались полуночники
из всех слоев общества, без разбору - от нищих пьянчужек до
барчуков, разодетых по последнему слову моды и убежавших с
какого-нибудь парадного обеда в общественном клубе сюда -
отведать жареной рыбы-лебранчо с рисом в кокосовом соусе.
Лотарио Тугут обычно приходил, закончив последнюю смену на
телеграфе, и не раз встречал тут зарю, попивая ямайский ром и
играя на аккордеоне в обществе удалых матросов с антильских
шхун.
Он был тучным, похожим на черепаху и с золотой бородой;
вечерами, выходя из дому, он всегда надевал на голову
фригийский колпак, так что ему не хватало только колокольчиков,
чтобы в точности выглядеть Санта-Клаусом. По крайней мере раз в
не-
делю он заканчивал свой трудовой день в компании
какой-нибудь ночной пташки, из тех, что продавали любовь по
случаю в портовом отеле для матросов.
Познакомившись с Флорентино Арисой, он с удовольствием,
как учитель ученика, стал посвящать его в тайны своего рая. Он
находил для него самых лучших, на его взгляд, пташек, обсуждал
с ними цену и способы и даже предлагал сам вперед оплатить их
услуги. Но Флорентино Ариса не соглашался на его уговоры: он
решил, что расстанется со своей невинностью только по любви.
Отель помещался в прекрасном дворцовом здании колониальных
времен, теперь пришедшем в упадок, огромные залы и покои,
отделанные мрамором, были разгорожены на спальни картонными
перегородками, сплошь пробуравленными булавочными отверстиями,
поскольку комнаты снимались, чтобы заниматься любовью и чтобы
подсматривать за этими занятиями. Рассказывают, что некоторым,
не в меру любопытным, случалось, тут выкалывали глаз швейной
иглой, а один, говорят, разглядел в отверстие собственную жену,
которую выслеживал, и бывало, захаживали сюда знатные господа,
переодетые мелкими торговцами, чтобы утолить пыл с заезжим
чужеземным боцманом, и столько тут приключалось невзгод с теми,
кто выслеживал, и с теми, кого выслеживали, что одна только
мысль войти в такую комнату приводила Флорентино Арису в ужас.
И Лотарио Тугуту никак не удавалось убедить его в том, что
наблюдать такие моменты или позволять, чтобы в такие моменты
наблюдали за тобой, в Европе считается изысканным занятием у
особ королевской крови.
При всей своей грузности Лотарио Тугут в любовных делах
слыл ловким и веселым, так что даже самые видавшие виды пташки
ссорились за право переспать с ним, и их гортанные вопли
сотрясали мощные стены дворца и бросали в дрожь местные при-
видения. Говорили, что он пользовался какой-то змеиной
мазью для любовных утех, но сам он клялся и божился, что ни к
каким иным средствам, кроме тех, какими одарил его Господь,
отродясь не прибегал, и хохотал: "А если это - любовь?"
Потребовалось много времени, чтобы Флорентино Ариса понял, что,
возможно, Лотарио Тугут был прав. Убедился в этом он много лет
спустя, когда воспитание чувств уже было пройденным этапом и он
познакомился с одним человеком, который жил как король в свое
удовольствие - пользовался трудами трех женщин. Все три сдавали
ему выручку под утро, униженно просили прощение за то, что мало
заработали, и желали одной благодарности - чтобы он лег в
постель с той, которая принесла больше денег.
Флорентино Ариса думал, что подобную гнусность порождает
страх. Но одна из этих трех женщин поразила его, высказав
совершенно противоположную истину.
- Такие вещи, - сказала она, - делаются только по любви.
И все-таки не столько заслуги в любовных делах, сколько
личное обаяние Лотарио Тугута сделали его одним из самых
желанных клиентов гостиницы. Флорентино Ариса, скрытный молчун,
умеющий держать язык за зубами, тоже завоевал уважение хозяина,
и когда его одолевало тяжкое уныние, он запирался тут в душной
каморке - читал стихи и чувствительные книжонки, и в грезах ему
виделись гнезда томных ласточек на балконах, а в дремотной
тишине сиесты слышались звуки поцелуев и шелест крыльев. Под
вечер, когда жара спадала, уже невозможно было не слышать
разговоров мужчин, приходивших сюда, чтобы в постельной любви
встряхнуться после тяжелого трудового дня. Здесь Флорентино
Ариса услыхал множество секретов и даже некоторые
государственные тайны, которые важные клиен-
ты и достойные представители местных властей выбалтывали
своим сиюминутным возлюбленным, не подозревая, что кто-то может
их услышать в соседней комнате.
Именно таким образом он узнал, что в четырех морских лигах
к северу от Сотавенто лежит под водою затопленный в XVII веке
испанский галион с грузом золотых монет и драгоценных камней
более чем на пятьсот миллиардов песо.
Рассказ этот его поразил, однако он забыл о нем на
несколько месяцев, пока любовь не пробудила в нем безумного
желания добыть потопленные сокровища, дабы Фермина Даса
купалась в золоте. Спустя годы, пытаясь вспомнить, какой же на
самом деле была прекрасная дева, чей идеальный образ лепился
поэтической алхимией, он не мог разглядеть его в сумерках
терзавших его тогда страданий. Даже в те полные смятения и
тоски дни, когда он, невидимый, следил за ней и ждал ответа на
первое письмо, она ему представала всегда в сиянии ясного дня,
где, словно облитое розовым дождем, цвело миндалевое дерево и
где всегда, в любое время года, был апрель. И с Лотарио Тугутом
аккомпанировать на скрипке в церковь он ходил только затем,
чтобы увидеть, как во время песнопений ветерок колышет ее
тунику. И лишился этого наслаждения он из-за собственного
сумасбродства: религиозная музыка для его состояния души
казалась чересчур пресной, и он попытался оживить ее любовными
вальсами, так что Лотарио Тугут вынужден был выдворить его с
хоров. Именно в ту пору от нестерпимого желания он стал жевать
гардении, которые Трансито Ариса выращивала во дворе в
цветочных горшках, и таким образом узнал, какова на вкус
Фермина Даса. Тогда же, случайно найдя у матери в сундуке
литровый флакон одеколона, который контрабандой привозили
моряки из Американо-Гамбургской судоходной компании, он не
удержался от искушения попробовать его - желая познать на вкус
любимую женщину всю целиком. До рассвета пил он из флакона
Фермину Дасу пьяными, обжигающими глотками, сначала в портовых
кабачках, а потом, забыв обо всем на свете, - у моря, на молу,
где утешались любовью не имевшие крова парочки, пил, пока не
впал в беспамятство. Трансито Ариса, ни живая ни мертвая от
страха, ждала его до шести утра, а потом пошла искать в самых
отчаянных местах и чуть позже полудня нашла в луже пахучей
блевотины на дальнем краю мола, куда ходили топиться.
Пока он приходил в себя, она корила его за то, что он ждет
ответа на письмо и ничего не предпринимает. Слабым никогда не
войти в царство любви, говорила она, законы в этом царстве
суровы и низменны, женщины отдают себя лишь смелым и
решительным мужчинам, они сулят им надежность, а это то, что
нужно женщинам в жизни, Флорентино Ариса усвоил урок, возм...
