Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Господа Головлевы
страница №6
... - Нет, не просят. Вот полюбуйся.Арина Петровна достает из кармана письмо и отдает Иудушке, который
читает:
"Вы, бабушка, больше нам ни индюшек, ни кур не посылайте. Денег тоже не
посылайте, а копите на проценты. Мы не в Москве, а в Харькове, поступили на
сцену в театр, а летом по ярмаркам будем ездить. Я, Аннинька, в "Периколе"
дебютировала, а Любинька в "Анютиных глазках". Меня несколько раз вызывали,
особенно после сцены, где Перикола выходит навеселе и поет: я гото-ова,
готова, готооова! Любинька тоже очень понравилась. Жалованья мне директор
положил по сту рублей в месяц и бенефис в Харькове, а Любиньке по семидесяти
пяти в месяц и бенефис летом, на ярмарке. Кроме того, подарки бывают от
офицеров и от адвокатов. Только адвокаты иногда фальшивые деньги дают, так
нужно быть осторожной. И вы, милая бабушка, всем в Погорелке пользуйтесь, а
мы туда никогда не приедем и даже не понимаем, как там можно жить. Вчера
первый снег выпал, и мы с здешними адвокатами на тройках ездили; один на
Плеваку похож - чудо, как хорош! Поставил на голову стакан с шампанским и
плясал трепака - прелесть как весело! Другой - не очень собой хорош, вроде
петербургского Языкова. Представьте, расстроил себе воображение чтением
"Собрания лучших русских песен и романсов" и до того ослаб, что даже в суде
падает в обморок. И так почти каждый день проводим то с офицерами, то с
адвокатами. Катаемся, в лучших ресторанах обедаем, ужинаем и ничего не
платим. А вы, бабушка, ничего в Погорелке не жалейте, и что там растет:
хлеб, цыплят, грибы - все кушайте. Мы бы и капитал с удово...
Прощайте, приехали наши кавалеры, опять на тройках кататься зовут.
Милка! божественная! прощайте!
Аннинька.
И я тоже - Любинька".
- Тьфу! - отплевывается Иудушка, возвращая письмо.
Арина Петровна сидит задумавшись и некоторое время не отвечает.
- Вы им, маменька, ничего еще не отвечали?
- Нет еще, и письмо-то вчера только получила; с тем и поехала к вам,
чтоб показать, да вот за тем да за сем чуть было не позабыла.
- Не отвечайте. Лучше.
- Как же я не отвечу? Ведь я им отчетом обязана. Погорелка-то ихняя.
Иудушка тоже задумывается; какой-то зловещий план мелькает в его
голове.
- А я все об том думаю, как они себя соблюдут в вертепе-то этом? -
продолжает между тем Арина Петровна, - ведь это такое дело, что тут только
раз оступись - потом уж чести-то девичьей и не воротишь! Ищи ее потом да
свищи!
- Очень им она нужна! - огрызается Иудушка.
- Как бы то ни было... Для девушки это даже, можно сказать, первое в
жизни сокровище... Кто потом эдакую-то за себя возьмет?
- Нынче, маменька, и без мужа все равно что с мужем живут. Нынче над
предписаниями-то религии смеются. Дошли до куста, под кустом обвенчались - и
дело в шляпе. Это у них гражданским браком называется.
Иудушка вдруг спохватывается, что ведь и он находится в блудном
сожительстве с девицей духовного звания.
- Конечно, иногда по нужде... - поправляется он, - коли ежели человек в
силах и притом вдовый... по нужде и закону перемена бывает!
- Что говорить! В нужде и кулик соловьем свищет. И святые в нужде
согрешили, не то что мы, грешные!
- Так вот оно и есть. На вашем месте, знаете ли, что бы я сделал?
- Посоветуй, мой друг, скажи.
- Я бы от них полную доверенность на Погорелку вытребовал.
Арина Петровна пугливо взглядывает на него.
- Да у меня и то полная доверенность на управление есть, - произносит
она.
- Не на одно управление. А так, чтобы и продать, и заложить, и, словом,
чтоб всем можно было по своему усмотрению распорядиться...
Арина Петровна опускает глаза в землю и молчит.
- Конечно, это такой предмет, что надо его обдумать. Подумайте-ка,
маменька! - настаивает Иудушка.
Но Арина Петровна продолжает молчать. Хотя, вследствие старости,
сообразительность у нее значительно притупела, но ей все-таки как-то не по
себе от инсинуаций Иудушки. И боится-то она Иудушки: жаль ей тепла, и
простора, и изобилия, которые царствуют в Головлеве, и в то же время
сдается, что недаром он об доверенности заговорил, что это он опять новую
петлю накидывает. Положение делается настолько натянутым, что она начинает
уже внутренно бранить себя, зачем ее дернуло показывать письмо. К счастью,
Евпраксеюшка является на выручку.
- Что ж! будем, что ли, в карты-то играть? - спрашивает она.
- Давай! давай! - спешит ответить Арина Петровна и живо выскакивает
из-за чая. Но по дороге к ломберному столу ее посещает новая мысль.
- А ты знаешь ли, какой сегодня день? - обращается она к Порфирию
Владимирычу.
- Двадцать третье ноября, маменька, - с недоумением отвечает Иудушка.
- Двадцать третье-то, двадцать третье, да помнишь ли ты, что двадцать
третьего-то ноября случилось? Про панихидку-то небось позабыл?
Порфирий Владимирыч бледнеет и крестится.
- Ах, господи! вот так беда! - восклицает он. - да так ли? точно ли?
позвольте-ка, я в календаре посмотрю.
Через несколько минут он приносит календарь и отыскивает в нем вкладной
лист, на котором написано:
"23 ноября. Память кончины милого сына Владимира.
Покойся, милый прах, до радостного утра! и моли бога за твоего Папу,
который в сей день будет неуклонно творить по тебе поминовение и с
литургиею".
- Вот тебе и на! - произносит Порфирий Владимирыч, - ах, Володя,
Володя! не добрый ты сын! дурной! видно, не молишься богу за папу, что он
даже память у него отнял! как же быть-то с этим, маменька?
- Не бог знает что случилось - и завтра панихидку отслужишь. И
панихидку и обеденку - все справим. Все я, старая да беспамятная, виновата.
С тем и ехала, чтобы напомнить, да все дорогой и растеряла.
- Ах, грех какой! Хорошо еще, что лампадки в образной зажжены. Точно
ведь свыше что меня озарило. Ни праздник у нас сегодня, ни что - просто с
Введеньева дня лампадки зажжены, - только подходит ко мне давеча
Евпраксеюшка, спрашивает: "Лампадки-то боковые тушить, что ли?" А я, точно
вот толкнуло меня, подумал эдак с минуту и говорю: не тронь! Христос с ними,
пускай погорят! Ан вот оно что!
- И то хорошо, хоть лампадочки погорели! И то для души облегчение! Ты
где садишься-то? опять, что ли, под меня ходить будешь или крале своей
станешь мирволить?
- Да уж я и не знаю, маменька, мне можно ли...
- Чего не можно! Садись! Бог простит! не нарочно ведь, не с намерением,
а от забвения. Это и с праведниками случалось! Завтра вот чем свет встанем,
обеденку отстоим, панихидочку отслужим - все как следует сделаем. И его душа
будет радоваться, что родители да добрые люди об нем вспомнили, и мы будем
покойны, что свой долг выполнили. Так-то, мой друг. А горевать не след - это
я всегда скажу: первое, гореваньем сына не воротишь, а второе - грех перед
богом!
Иудушка урезонивается этими словами и целует у маменьки руку, говоря:
- Ах, маменька, маменька! золотая у вас душа - право! Кабы не вы - ну
что бы я в эту минуту делал! Ну, просто пропал бы! как есть, растерялся бы,
пропал!
Порфирий Владимирыч делает распоряжение насчет завтрашней церемонии, и
все садятся за карты. Сдают раз, сдают другой, Арина Петровна горячится и
негодует на Иудушку за то, что он ходит под Евпраксеюшку все с одной. В
промежутках сдач Иудушка предается воспоминаниям о погибшем сыне.
- А какой ласковый был! - говорит он, - ничего, бывало, без позволения
не возьмет. Бумажки нужно - можно, папа, бумажки взять? - Возьми, мой друг!
Или: не будете ли, папа, такой добренький, сегодня карасиков в сметане к
завтраку заказать? - Изволь, мой друг! Ах, Володя! Володя! Всем ты был
пайка, только тем не пайка, что папку оставил!
Проходит еще несколько туров; опять воспоминания.
- И что такое с ним вдруг случилось - и сам не понимаю! Жил
хорошохонько да смирнехонько, жил да поживал, меня радовал - чего бы,
кажется, лучше! вдруг - бац! Ведь грех-то, представьте, какой! подумайте
только об этом, маменька, на что человек посягнул! на жизнь свою, на дар
отца небесного! Из-за чего? зачем? чего ему недоставало? Денег, что ли?
Жалованья я, кажется, никогда не задерживаю; даже враги мои, и те про меня
этого не скажут. Ну а ежели маловато показалось - так не прогневайся, друг!
У папы денежки тоже вот где сидят! Коли мало денег - умей себя сдерживать.
Не все сладенького, не все с сахарцом, часком и с кваском покушай! Так-то,
брат! Вот папа твой, и надеялся он давеча денежек получить, ан приказчик
пришел: терпенковские крестьяне оброка не платят. - Ну, нечего делать,
написал к мировому прошение! Ах, Володя, Володя! Нет, не пайка ты, бросил
папку! Сиротой оставил!
И чем живее идет игра, тем о6ильнее и чувствительнее делаются
воспоминания
- И какой умный был! Помню я такой случай. Лежит он в кори - лет не
больше семи ему было, - только подходит к нему покойница Саша, а он ей и
говорит: мама! мама! ведь правда, что крылышки только у ангелов бывают? Ну,
та и говорит: да, только у ангелов. Отчего же, говорит, у папы, как он сюда
сейчас входил, крылышки были?
Наконец разыгрывается какая-то гомерическая игра. Иудушка остается
дураком с целыми восемью картами на руках, в числе которых козырные, туз,
король и дама. Поднимается хохот, подтрунивание, и всему этому благосклонно
вторит сам Иудушка. Но среди общего разгара веселости Арина Петровна вдруг
стихает и прислушивается.
- Стойте! не шумите! кто-то едет! - говорит она.
Иудушка с Евпраксеюшкой тоже прислушиваются, но без результата.
- Говорю вам, едут! Вона... чу! ветром сюда вдруг подуло... Чу! едет! и
даже близко!
Вновь начинают вслушиваться и, действительно, слышат какое-то далекое
позвякивание, то доносимое, то относимое ветром. Проходит минут пять, и
колокольчик слышится уже явственно, а вслед за ним и голоса на дворе.
- Молодой барин Петр Порфирьич приехали! - доносится из передней.
Иудушка встал и застыл на месте, бледный как полотно.
x x x
Петенька вошел как-то вяло, поцеловал у отца руку, потом соблюл тот же
церемониал относительно бабушки, поклонился Евпраксеюшке и сел. Это был
малый лет двадцати пяти, довольно красивой наружности, в дорожной офицерской
форме. Вот все, что можно сказать про него, да и сам Иудушка едва ли знал
что-нибудь больше. Взаимные отношения отца и тына были таковы, что их нельзя
было даже назвать натянутыми: совсем как бы ничего не существовало. Иудушка
знал, что есть человек, значащийся по документам его сыном, которому он
обязан в известные сроки посылать условленное, то есть им же самим
определенное жалованье, и от которого, взамен того, он имеет право требовать
почтения и повиновения. Петенька, с своей стороны, знал, что есть у него
отец, который может его во всякое время притеснить. Он довольно охотно ездил
в Головлево, особливо с тех пор, как вышел в офицеры, но не потому, чтобы
находил удовольствие беседовать с отцом, а просто потому, что всякого
человека, не отдавшего себе никакого отчета в жизненных целях, как-то
инстинктивно тянет в свое место. Но теперь он, очевидно, приехал по нужде,
по принуждению, вследствие чего он не выразил даже ни одного из тех знаков
радостного недоумения, которыми обыкновенно ознаменовывает всякий блудный
дворянский сын свой приезд в родное место.
Петенька был неразговорчив. На все восклицания отца: вот так сюрприз!
ну, брат, одолжил! а я-то сижу да думаю: кого это, прости господи, по ночам
носит? - ан вот он кто! и т. д. - он отвечал или молчанием, или принужденною
улыбкою. А на вопрос: и как это тебе вдруг вздумалось? - отвечал даже
сердечно: так вот, вздумалось и приехал.
- Ну, спасибо тебе! спасибо! вспомнил про отца! обрадовал! Чай, и про
бабушку-старушку вспомнил?
- И про бабушку вспомнил.
- Стой! да тебе, может быть, вспомнилось, что сегодня годовщина по
брате Володеньке?
- Да, и про это вспомнилось.
В таком тоне разговор длился с полчаса, так что нельзя было понять,
взаправду ли отвечает Петенька или только отделывается. Поэтому как ни
вынослив был Иудушка относительно равнодушия своих детей, однако и он не
выдержал и заметил:
- Да, брат, неласков ты! нельзя сказать, чтоб ты ласковый был.
Смолчи на этот раз Петенька, прими папенькино замечание с кротостью, а
еще лучше, поцелуй у папеньки ручку и скажи ему: извините меня, добренький,
папенька! я ведь с дороги, устал! - и все бы обошлось благополучно. Но
Петенька поступил совсем как неблагодарный.
- Каков есть! - ответил он так грубо, словно хотел сказать: да отвяжись
ты от меня, сделай милость!
Тогда Порфирию Владимирычу сделалось так больно, так больно, что и он
уж не нашел возможным молчать.
- Кажется,как я об вас заботился! - сказал он с горечью, - даже и здесь
сидишь, а все думаешь: как бы получше да поскладнее, да чтобы всем было
хорошохонько да уютненько, без нужды да без горюшка... А вы все от меня
прочь да прочь!
- Кто же... вы?
- Ну, ты... да, впрочем, и покойник, царство ему небесное, был такой
же...
- Что ж! я вам очень благодарен!
- Никакой я от вас благодарности не вижу! Ни благодарности, ни ласки -
ничего!
- Характер неласковый - вот и все. Да вы что все во множественном
говорите? один уж умер...
- Да, умер, бог наказал. Бог непокорных детей наказывает. И все-таки я
его помню. Он непокорен был, а я его помню. Вот завтра обеденку отстоим и
панихидку отслужим. Он меня обидел, а я все-таки свой долг помню. Господи ты
боже мой! да что ж это нынче делается! Сын к отцу приехал и с первого же
слова уже фыркает! Так ли мы в наше время поступали! Бывало, едешь в
Головлево-то, да за тридцать верст все твердишь: помяни, господи, царя
Давида и всю кротость его! Да вот маменька живой человек - она скажет! А
нынче... не понимаю! не понимаю!
- И я не понимаю. Приехал я смирно, поздоровался с вами, ручку
поцеловал, теперь сижу, вас не трогаю, пью чай, а коли дадите ужинать - и
поужинаю. С чего вы всю эту историю подняли?
Арина Петровна сидит в своем кресле и вслушивается. И сдается ей, что
она все ту же знакомую повесть слышит, которая давно, и не запомнит она
когда, началась. Закрылась было совсем эта повесть, да вот и опять, нет-нет,
возьмет да и раскроется на той же странице. Тем не менее она понимает, что
подобная встреча между отцом и сыном не обещает ничего хорошего, и потому
считает долгом вмешаться в распрю и сказать примирительное слово.
- Ну-ну, петухи индейские! - говорит она, стараясь придать своему
поучению шутливый тон, - только что свиделись, а уж и разодрались! Так и
наскакивают друг на дружку, так и наскакивают! Смотри, сейчас перья полетят!
Ах-ах-ах! горе какое! А вы, молодцы, смирненько посидите, да ладком между
собой поговорите, а я, старуха, послушаю да полюбуюсь на вас! Ты, Петенька,
- уступи! Отцу, мой друг, всегда нужно уступить, потому что он - отец! Ежели
иной раз и горьконько что от отца покажется, а ты прими с готовностью, да с
покорностью, да с почтением, потому что ты - сын! Может, из горького-то да
вдруг сладкое сделается - вот ты и в выигрыше! А ты, Порфирий Владимирыч, -
снизойди! Он - сын, человек молодой, неженный. Он семьдесят пять верст по
ухабам да по сугробам проехал: и устал, и иззяб, и уснуть ему хочется! Вот
чай-то уж кончили, вели-ка подавать ужинать, да и на покой! Так-то, други
мои! Разбредемся все по своим местам, помолимся, ан сердце-то у нас и
пройдет. И все какие у нас дурные мысли были - все сном бог прогонит! А
завтра ранехонько встанем да об покойнике помолимся. Обеденку отстоим,
панихидку отслушаем, а потом, как воротимся домой, и побеседуем. И всякий,
отдохнувши, свое дело по порядку, как следует, расскажет. Ты, Петенька, про
Петербург, а ты, Порфирий, про деревенское свое житье. А теперь поужинаем -
и с богом, на боковую!
Это увещание оказывает свое действие не потому, чтобы оно заключало
что-нибудь действительно убедительное, а потому, что Иудушка и сам видит,
что он зарапортовался, что лучше как-нибудь миром покончить день. Поэтому он
встает с своего места, целует у маменьки ручку, благодарит "за науку" и
приказывает подавать ужинать. Ужин проходит сурово и молчаливо.
Столовая опустела, все разошлись по своим комнатам. Дом мало-помалу
стихает, и мертвая тишина ползет из комнаты в комнату и наконец доползает до
последнего убежища, в котором дольше прочих закоулков упорствовала обрядовая
жизнь, то есть до кабинета головлевского барина. Иудушка наконец покончил с
поклонами, которые он долго-долго отсчитывал перед образами, и тоже улегся в
постель.
Лежит Порфирий Владимирыч в постели, но не может сомкнуть глаз. Чует
он, что приезд сына предвещает что-то не совсем обыкновенное, и уже заранее
в голове его зарождаются всевозможные пустословные поучения. Поучения эти
имеют то достоинство, что они ко всякому случаю пригодны и даже не
представляют собой последовательного сцепления мыслей. Ни грамматической, ни
синтаксической формы для них тоже не требуется: они накапливаются в голове в
виде отрывочных афоризмов и появляются на свет божий по мере того, как
наползают на язык. Тем не менее, как только случится в жизни какой-нибудь
казус, выходящий из ряда обыкновенных, так в голове поднимается такая
суматоха от наплыва афоризмов, что даже сон не может умиротворить ее.
Не спится Иудушке: целые массы пустяков обступили его изголовье и давят
его. Собственно говоря, загадочный приезд Петеньки не особенно волнует его,
ибо, что бы ни случилось, Иудушка уже ко всему готов заранее. Он знает, что
ничто не застанет его врасплох и ничто не заставит сделать какое-нибудь
отступление от той сети пустых и насквозь прогнивших афоризмов, в которую он
закутался с головы до ног. Для него не существует ни горя, ни радости, ни
ненависти, ни любви. Весь мир, в его глазах, есть гроб, могущий служить лишь
поводом для бесконечного пустословия. Уж на что было больше горя, когда
Володя покончил с собой, а он и тут устоял. Это была очень грустная история,
продолжавшаяся целых два года. Целых два года Володя перемогался; сначала
выказывал гордость и решимость не нуждаться в помощи отца; потом ослаб, стал
молить, доказывать, грозить... И всегда встречал в ответ готовый афоризм,
который представлял собой камень, поданный голодному человеку. Сознавал ли
Иудушка, что это камень, а не хлеб, или не сознавал - это вопрос спорный;
но, во всяком случае, у него ничего другого не было, и он подавал свой
камень, как единственное, что он мог дать. Когда Володя застрелился, он
отслужил по нем панихиду, записал в календаре день его смерти и обещал и на
будущее время каждогодно 23-го ноября служить панихиду "и с литургиею". Но
когда, по временам, даже и в нем поднимался какой-то тусклый голос, который
бормотал, что все-таки разрешение семейного спора самоубийством - вещь по
малой мере подозрительная, тогда он выводил на сцену целую свиту готовых
афоризмов, вроде "бог непокорных детей наказывает", "гордым бог противится"
и проч. - и успокоивался.
Вот и теперь. Нет сомнения, что с Петенькой случилось что-то недоброе,
но, что бы ни случилось, он, Порфирий Головлев, доложен быть выше этих
случайностей. Сам запутался - сам и распутывайся; умел кашу заварить - умей
ее и расхлебывать; любишь кататься - люби и саночки возить. Именно так;
именно это самое он и скажет завтра, об чем бы ни сообщил ему сын. А что,
ежели и Петенька, подобно Володе, откажется принять камень вместо хлеба?
Что, ежели и он... Иудушка отплевывается от этой мысли и приписывает ее
наваждению лукавого. Он переворачивается с боку на бок, усиливается уснуть и
не может. Только что начнет заводить его сон - вдруг: и рад бы до неба
достать, да руки коротки! или: по одежке протягивай ножки... вот я... вот
ты... прытки вы очень, а знаешь пословицу: поспешность потребна только блох
ловить? Обступили кругом пустяки, ползут, лезут, давят. И не спит Иудушка
под бременем пустословия, которым он надеется завтра утолить себе душу.
Не спится и Петеньке, хотя дорога порядком-таки изломала его. Есть у
него дело, которое может разрешиться только здесь, в Головлеве, но такое это
дело, что и невесть как за него взяться. По правде говоря, Петенька отлично
понимает, что дело его безнадежное, что поездка в Головлево принесет только
лишние неприятности, но в том-то и штука, что есть в человеке какой-то
темный инстинкт самосохранения, который пересиливает всякую сознательность и
который так и подталкивает: испробуй все до последнего! Вот он и приехал,
да, вместо того чтоб закалить себя и быть готовым перенести все, чуть было с
первого шагу не разругался с отцом. Что-то будет из этой поездки? совершится
ли чудо, которое должно превратить камень в хлеб, или не совершится?
Не прямее ли было бы взять револьвер и приставить его к виску: господа!
я недостоин носить ваш мундир! я растратил казенные деньги! и потому сам
себе произношу справедливый и строгий суд! Бац - и все кончено! Исключается
из списков умерший поручик Головлев! Да, это было бы решительно и...
красиво. Товарищи сказали бы: ты был несчастен, ты увлекался, но... ты был
благородный человек! Но он, вместо того чтобы сразу поступить таким образом,
довел дело до того, что поступок его стал всем известен, - и вот его
отпустили на определенный срок с тем, чтобы в течение его растрата была
непременно пополнена. А потом - вон из полка. И для достижения этой-то цели,
в конце которой стоял позорный исход только что начатой карьеры, он поехал в
Головлево, поехал с полной уверенностью получить камень вместо хлеба!
А может быть, что-нибудь и будет?! Ведь случается же... Вдруг нынешнее
Головлево исчезнет, и на месте его очутится новое Головлево, с новою
обстановкой, в которой он... Не то чтобы отец... умрет - зачем? - а так...
вообще, будет новая "обстановка"... А может быть, и бабушка - ведь у ней
деньги есть! Узнает, что беда впереди, - и вдруг даст! На, скажет, поезжай
скорее, покуда срок не прошел! И вот он едет, торопит ямщиков, насилу
поспевает на станцию - и является в полк как раз за два часа до срока!
Молодец Головлев! - говорят товарищи - руку, благородный молодой человек! и
пусть отныне все будет забыто! И он не только остается в полку по-прежнему,
но производится сначала в штабс-капитаны, потом в капитаны, делается
полковым адъютантом (казначеем он уж был), и, наконец, в день полкового
юбилея...
Ах! поскорее бы эта ночь прошла! Завтра... ну, завтра пусть будет, что
будет! Но что он должен будет завтра выслушать... ах, чего только он не
выслушает! Завтра... но для чего же завтра? ведь есть и еще целый день
впереди... Ведь он выговорил себе два дня собственно для того, чтобы иметь
время убедить, растрогать... Черта с два! убедишь тут, растрогаешь! Нет
уж...
Тут мысли его окончательно путаются и постепенно, одна за другой,
утопают в сонной мгле. Через четверть часа головлевская усадьба всецело
погружается в тяжкий сон.
На другой день, рано утром, весь дом уже на ногах. Все поехали в
церковь, кроме, впрочем, Петеньки, который остался дома под предлогом, что
устал с дороги. Наконец отслушали обедню и панихиду и воротились домой.
Петенька, по обыкновению, подошел к руке отца, но Иудушка подал руку боком,
и все заметили, что он даже не перекрестил сына. Напились чаю, поели
поминальной кутьи; Иудушка ходил мрачный, шаркал ногами, избегал разговоров,
вздыхал, беспрестанно складывал руки, в знак умной молитвы, и совсем не
глядел на сына. С своей стороны, и Петенька ежился и молча курил папироску
за папироской. Вчерашнее натянутое положение не только не улучшилось за
ночь, но приняло такие резкие тоны, что Арина Петровна серьезно
обеспокоилась и решилась разведать у Евпраксеюшки, не случилось ли
чего-нибудь.
- Что такое сделалось? - спросила она, - что они с утра словно вороги
друг на друга смотрят?
- А я почем знаю? разве я в ихние дела вхожу! - отгрызнулась Евпраксея.
- Уж не ты ли? Может, и внучек к тебе пристает?
- Чего ко мне приставать! Просто давеча подкараулил меня в коридоре, а
Порфирий Владимирыч и увидели!
- Н-да, так вот оно что!
И действительно, несмотря на крайность своего положения, Петенька
отнюдь не оставил присущего ему легкомыслия. И он тоже загляделся на могучую
спину Евпраксеюшки и решился ей высказать это. С этой собственно целью он и
в церковь не поехал, надеясь, что и Евпраксея, в качестве экономки,
останется дома. И вот, когда в доме все стихло, он накинул на плечи шинель и
притаился в коридоре. Прошла минута, другая, хлопнула дверь, ведущая из
сеней в девичью, и в конце коридора показалась Евпраксея, держа в руках
поднос, на котором лежал теплый сдобный крендель к чаю. Но не успел еще
Петенька вытянуть ее хорошенько между лопатками, не успел произнести: вот
это так спина! - как дверь из столовой отворилась, и в ней показался отец.
- Ежели ты сюда пакостничать, мерзавец, приехал, так я тебя с лестницы
велю сбросить! - произнес Иудушка каким-то бесконечно злым голосом.
Разумеется, Петенька в один момент стушевался.
Он не мог, однако ж, не понять, что утреннее происшествие было не из
таких, чтобы благоприятно подействовать на его фонды. Поэтому он решился
молчать и отложить объяснение до завтра. Но в то же время он не только
ничего не делал, чтоб унять раздражение отца, но, напротив того, вел себя
самым неосмотрительным и дурацким образом. Не переставая курил папироски, не
обращая никакого внимания на то, что отец усиленно отмахивался от облаков
дыма, которыми он наполнил комнату. Затем поминутно кидал умильно-дурацкие
взоры на Евпраксеюшку, которая под влиянием их как-то вкось улыбалась, что
тоже замечал Иудушка.
День потянулся вяло. Попробовала было Арина Петровна в дураки с
Евпраксеюшкой сыграть, но ничего из этого не вышло. Не игралось, не
говорилось, даже пустяки как-то не шли на ум, хотя у всех были в запасе
целые непочатые углы этого добра. Насилу пришел обед, но и за обедом все
молчали. После обеда Арина Петровна собралась было в Погорелку, но Иудушку
даже испугало это намерение доброго друга маменьки.
- Христос с вами, голубушка! - воскликнул он, - что ж, одного, что ли,
вы меня оставить хотите, с глазу на глаз с этим... дурным сыном? Нет, нет! и
не думайте! не пущу!
- Да что такое? случилось, что ли, что-нибудь промежду вас! сказывай! -
спросила она его.
- Нет, покамест еще ничего не случилось, но вы увидите... Нет, вы уж не
оставьте меня! пусть уж при вас... Это недаром! недаром он прикатил... Так
если что случится - уж вы будьте свидетельницей!
Арина Петровна покачала головой и решилась остаться.
После обеда Порфирий Владимирыч удалился спать, услав предварительно
Евпраксеюшку на село к попу; Арина Петровна, отложив отъезд в Погорелку,
тоже ушла в свою комнату и, усевшись в кресло, дремала. Петенька счел это
время самым благоприятным, чтоб попытать счастья у бабушки, и отправился к
ней.
- Что ты? в дурачки, что ли, с старухой поиграть пришел? - встретила
его Арина Петровна.
- Нет, бабушка, я к вам за делом.
- Ну, рассказывай, говори.
Петенька с минуту помялся на месте и вдруг брякнул:
- Я, бабушка, казенные деньги проиграл.
У Арины Петровны даже в глазах потемнело от неожиданности.
- И много? - спросила она перепуганным голосом, глядя на него
остановившимися глазами.
- Три тысячи.
Последовала минута молчания; Арина Петровна беспокойно смотрела из
стороны в сторону, точно ждала, не явится ли откуда к ней помощь.
- А ты знаешь ли, что за это и в Сибирь недолго попасть? - наконец
произнесла она.
- Знаю.
- Ах бедный ты, бедный!
- Я, бабушка, у вас хотел взаймы попросить... я хороший процент
заплачу.
Арина Петровна совсем испугалась.
- Что ты, что ты! - заметалась она, - да у меня и денег только на гроб
да на поминовенье осталось! И сыта я только по милости внучек, да вот чем у
сына полакомлюсь! Нет, нет, нет! Ты уж меня оставь! Сделай милость, оставь!
Знаешь что, ты бы у папеньки попросил!
- Нет, уж что! от железного попа да каменной просвиры ждать! Я,
бабушка, на вас надеялся!
- Что ты! что ты! да я бы с радостью, только какие же у меня деньги! и
денег у меня таких нет! А ты бы к папеньке обратился, да с лаской, да с
почтением! вот, мол, папенька, так и так: виноват, мол, по молодости,
проштрафился... Со смешком да с улыбочкой, да ручку поцелуй, да на коленки
встань, да поплачь - он это любит, - ну и развяжет папенька мошну для милого
сынка.
- А что вы думаете! сделать разве? Стойте-ка! стойте! а что, бабушка,
если б вы ему сказали: коли не дашь денег - прокляну! Ведь он этого давно
боится, проклятья-то вашего.
- Ну, ну, зачем проклинать! Попроси и так. Попроси, мой друг! Ведь
ежели отцу и лишний разок поклонишься, так ведь голова не отвалится: отец
он! Ну, и он с своей стороны увидит... сделай-ка это! право!
Петенька ходит подбоченившись взад и вперед, словно обдумывает; наконец
останавливается и говорит:
- Нет уж. Все равно - не даст. Что бы я ни делал, хоть бы лоб себе
разбил кланявшись - все одно не даст. Вот кабы вы проклятием пригрозили...
Так как же мне быть-то, бабушка?
- Не знаю, право. Попробуй - может, и смягчишь. Как же ты это, однако
ж, такую себе волю дал: легко ли дело, казенные деньги проиграл? научил
тебя, что ли, кто-нибудь?
- Так вот, взял да и проиграл. Ну, коли у вас своих денег нет, так из
сиротских дайте!
- Что ты? опомнись! как я могу сиротские деньги давать? Нет, уж сделай
милость, уволь ты меня! не говори ты со мной об этом, ради Христа!
- Так не хотите? Жаль. А я бы хороший процент дал. Пять процентов в
месяц хотите? нет? Ну, через год капитал на капитал?
- И не соблазняй ты меня! - замахала на него руками Арина Петровна, -
уйди ты от меня, ради Христа, еще папенька неравно услышит, скажет, что я же
тебя возмутила! Ах ты, господи! Я, старуха, отдохнуть хотела, даже задремала
совсем, а он вон с каким делом пришел!
- Ну, хорошо. Я уйду. Стало быть, нельзя? Прекрасно-с. По-родственному.
Из-за трех тысяч рублей внук в Сибирь должен пойти! Напутственный-то молебен
отслужить не забудьте!
Петенька хлопнул дверью и ушел. Одна из его легкомысленных надежд
лопнула - что теперь предпринять? Остается одно: во всем открыться отцу. А
может быть... Может быть, что-нибудь...
"Пойду сейчас и покончу разом! - говорил он себе, - или нет! Нет, зачем
же сегодня... Может быть, что-нибудь... да, впрочем, что же такое может
быть? Нет, лучше завтра... Все-таки, хоть нынче день... Да, лучше завтра.
Скажу - и уеду".
На том и покончил, что завтра - всему конец...
После объяснения с бабушкой вечер потянулся еще вялее. Даже Арина
Петровна притихла, узнавши действительную причину приезда Петеньки. Иудушка
пробовал было заигрывать с маменькой, но, видя, что она об чем-то
задумывается, замолчал. Петенька тоже ничего не делал, только курил. За
ужином Порфирий Владимирыч обратился к нему с вопросом:
- Да скажешь ли ты наконец, зачем ты сюда пожаловал?
- Завтра скажу, - угрюмо ответил Петенька.
x x x
Петенька встал рано после почти совсем бессонной ночи. Все та же
раздвоенная мысль преследовала его - мысль, начинавшаяся надеждой: может
быть, и даст! и неизменно кончавшаяся вопросом: и зачем я сюда приехал?
Может быть, он не понимал своего отца, но, во всяком случае, он не знал за
ним ни одного чувства, ни одной слабой струны, за которую предстояла бы
возможность ухватиться и эксплуатируя которую можно было бы чего-нибудь
достигнуть. Он чувствовал только одно: что в присутствии отца он находится
лицом к лицу с чем-то неизъяснимым, неуловимым. Незнание, с какого конца
подойти, с чего начать речь, порождало ежели не страх, то, во всяком случае,
беспокойство. И так шло с самого детства. Всегда, с тех пор как он начал
себя помнить, дело было поставлено так, что лучше казалось совсем отказаться
от какого-нибудь предположения, нежели поставить его в зависимость от
решения отца. Так было и теперь. С чего он начнет? как начнет? что скажет?..
Ах, зачем только он приехал?
Им овладела тоска. Тем не менее он понял, что впереди оставалось только
несколько часов и что, следовательно, надо же что-нибудь делать. Набравшись
напускной решимости, застегнувши сюртук и пошептавши что-то на ходу, он
довольно твердым шагом направился к отцовскому кабинету.
Иудушка стоял на молитве. Он был набожен и каждый день охотно посвящал
молитве несколько часов. Но он молился не потому, что любил бога и надеялся
посредством молитвы войти в общение с ним, а потому, что боялся черта и
надеялся, что бог избавит его от лукавого. Он знал множество молитв, и в
особенности отлично изучил технику молитвенного стояния. То есть знал, когда
нужно шевелить губами и закатывать глаза, когда следует складывать руки
ладонями внутрь и когда держать их воздетыми, когда надлежит умиляться и
когда стоять чинно, творя умеренные крестные знамения. И глаза и нос его
краснели и увлажнялись в определенные минуты, на которые указывала ему
молитвенная практика. Но молитва не обновляла его, не просветляла его
чувства, не вносила никакого луча в его тусклое существование. Он мог
молиться и проделывать все нужные телодвижения - и в то же время смотреть в
окно и замечать, не идет ли кто без спросу в погреб и т. д. Это была
совершенно особенная, частная формула жизни, которая могла существовать и
удовлетворять себя совсем независимо от общей жизненной формулы.
Когда Петенька вошел в кабинет, Порфирий Владимирыч стоял на коленях с
воздетыми руками. Он не переменил своего положения, а только подрыгал одной
рукой в воздухе, в знак того, что еще не время. Петенька расположился в
столовой, где уже был накрыт чайный прибор. и стал ждать. Эти полчаса
показались ему вечностью, тем более что он был уверен, что отец заставляет
его ждать нарочно. Напускная твердость, которою он вооружился, мало-помалу
стала уступать место чувству досады. Сначала он сидел смирно, потом принялся
ходить взад и вперед по комнате и, наконец, стал что-то насвистывать,
вследствие чего дверь кабинета приотворилась, и оттуда послышался
раздраженный голос Иудушки:
- Кто хочет свистать, тот может для этого на конюшню идти!
Немного погодя Порфирий Владимирыч вышел, одетый весь в черном, в
чистом белье, словно приготовленный к чему-то торжественному. Лицо у него
было светлое, умиленное, дышащее смирением и радостью, как будто он сейчас
только "сподобился". Он подошел к сыну, перекрестил и поцеловал его.
- Здравствуй, друг! - сказал он.
- Здравствуйте!
- Каково почивал? постельку хорошо ли постлали? клопиков, блошек не
чувствовал ли?
- Благодарю вас. Спал.
- Ну, спал - так и слава богу. У родителей только и можно слатенько
поспать. Это уж я по себе знаю: как ни хорошо, бывало, устроишься в
Петербурге, а никогда так сладко не уснешь, как в Головлеве. Точно вот в
колыбельке тебя покачивает. Так как же мы с тобой: попьем чайку, что ли,
сначала или ты сейчас что-нибудь сказать хочешь?
- Нет, лучше теперь поговорим. Мне через шесть часов уехать надо, так,
может быть, и обдумать кой-что время понадобится.
- Ну, ладно. Только я, брат, говорю прямо: никогда я не обдумываю. У
меня всегда ответ готов. Коли ты правильного чего просишь - изволь! никогда
я ни в чем правильном не откажу. Хоть и трудненько иногда, и не по силам, а
ежели правильно - не могу отказать! Натура такая. Ну, а ежели просишь
неправильно - не прогневайся! Хоть и жалко тебя - а откажу! У меня, брат,
вывертов нет! Я весь тут, на ладони. Ну, пойдем, пойдем в кабинет! Ты
поговоришь, а я послушаю! Послушаем, послушаем, что такое!
Когда оба вошли в кабинет, Порфирий Владимирыч оставил дверь слегка
приотворенною и затем ни сам не сел, ни сына не посадил, а начал ходить взад
и вперед по комнате. Словно он инстинктивно чувствовал, что дело будет
щекотливое и что объясняться об таких предметах на ходу гораздо свободнее. И
выражение лица скрыть удобнее, и прекратить объяснение, ежели оно примет
слишком неприятный оборот, легче. А с помощью приотворенной двери и на
свидетелей можно сослаться, потому что маменька с Евпраксеюшкой, наверное,
не замедлят явиться к чаю в столовую.
- Я, папенька, казенные деньги проиграл, - разом и как-то тупо
высказался Петенька.
Иудушка ничего не сказал. Только можно было заметить, как дрогнули у
него губы. И вслед за тем он, по обыкновению, начал шептать.
- Я проиграл три тысячи, - пояснил Петенька, - и ежели послезавтра их
не внесу, то могут произойти очень неприятные для меня последствия.
- Что ж, внеси! - любезно молвил Порфирий Владимирыч.
Несколько туров отец и сын сделали молча. Петенька хотел объясняться
дальше, но чувствовал, что у него захватило горло.
- Откуда же я возьму деньги? - наконец выговорил он.
- Я, любезный друг, твоих источников не знаю. На какие ты источники
рассчитывал, когда проигрывал в карты казенные деньги, - из тех и плати.
- Вы сами очень хорошо знаете, что в подобных случаях люди об
источниках забывают!
- Ничего я, мой друг, не знаю. Я в карты никогда не игрывал - только
вот разве с маменькой в дурачки сыграешь, чтоб потешить старушку. И,
пожалуйста, ты меня в эти грязные дела не впутывай, а пойдем-ка лучше чайку
попьем. Попьем да посидим, может, и поговорим об чем-нибудь, только уж, ради
Христа, не об этом.
И Иудушка направился было к двери, чтобы юркнуть в столовую, но
Петенька остановил его.
- Позвольте, однако ж, - сказал он, - надобно же мне как-нибудь выйти
из этого положения!
Иудушка усмехнулся и посмотрел Петеньке в лицо.
- Надо, голубчик! - согласился он.
- Так помогите же!
- А это... это уж другой вопрос. Что надобно как-нибудь выйти из этого
положения - это так, это ты правду сказал. А как выйти - это уж не мое дело!
- Но почему же вы не хотите помочь?
- А потому, во-первых, что у меня нет денег для покрытия твоих дрянных
дел, а во-вторых - и потому, что вообще это до меня не касается. Сам напутал
- сам и выпутывайся. Любишь кататься - люби и саночки возить. Так-то, друг.
Я ведь и давеча с того начал, что ежели ты просишь правильно...
- Знаю, знаю. Много у вас на языке слов...
- Постой, попридержи свои дерзости, дай мне досказать. Что это не одни
слова - это я те6е сейчас докажу... Итак, я тебе давеча сказал: если ты
будешь просить должного, дельного - изволь, друг! всегда готов те6я
удовлетворить! Но ежели ты приходишь с просьбой не дельною - извини, брат!
На дрянные дела у меня денег нет, нет и нет! И не будет - ты это знай! И не
смей говорить, что это одни "слова", а понимай, что эти слова очень близко
граничат с делом.
- Подумайте, однако ж, что со мной будет!
- А что богу угодно, то и будет, - отвечал Иудушка, слегка воздевая
руки и искоса поглядывая на образ.
Отец и сын опять сделали несколько туров по комнате. Иудушка шел
нехотя, словно жаловался, что сын держит его в плену. Петенька,
подбоченившись, следовал за ним, кусая усы и нервно усмехаясь.
- Я - последний сын у вас, - сказал он, - не забудьте об этом!
- У Иова, мой друг, бог и все взял, да он не роптал, а только сказал:
бог дал, бог и взял - твори, господи, волю свою! Так-то, брат!
- То бог взял, а вы сами у себя отнимаете. Володя...
- Ну, ты, кажется, пошлости начинаешь говорить!
- Нет, это не пошлости, а правда. Всем известно, что Володя...
- Нет, нет, нет! Не хочу я твои пошлости слушать! Да и вообще -
довольно. Что надо было высказать, то ты высказал. Я тоже ответ тебе дал. А
теперь пойдем и будем чай пить. Посидим да поговорим, потом поедим, выпьем
на прощанье - и с богом. Видишь, как бог для тебя милостив! И погодка
унялась, и дорожка поглаже стала. Полегоньку да помаленьку, трюх да трюх - и
не увидишь, как доплетешься до станции!
- Послушайте! наконец, я прошу вас! ежели у вас есть хоть капля
чувства...
- Нет, нет, нет! не будем об этом говорить! Пойдем в столовую:
маменька, поди, давно без чаю соскучилась. Не годится старушку заставлять
ждать.
Иудушка сделал крутой поворот и почти бегом направился к двери.
- Хоть уходите, хоть не уходите, я этого разговора не оставлю! -
крикнул ему вслед Петенька, - хуже будет, как при свидетелях начнем
разговаривать!
Иудушка воротился назад и встал прямо против сына.
- Что тебе от меня, негодяй, нужно... сказывай! - спросил он
взволнованным голосом.
- Мне нужно, чтоб вы заплатили те деньги, которые я проиграл.
- Никогда!!
- Так это ваше последнее слово?
- Видишь? - торжественно воскликнул Иудушка, указывая пальцем на образ,
висевший в углу, - это видишь? Это папенькино благословение... Так вот я при
нем тебе говорю: никогда!!
И он решительным шагом вышел из кабинета.
- Убийца! - пронеслось вдогонку ему.
x x x
Арина Петровна сидит уже за столом, и Евпраксеюшка делает все
приготовления к чаю. Старуха задумчива, молчалива и даже как будто стыдится
Петеньки. Иудушка, по обычаю, подходит к ее ручке, и, по обычаю же, она
машинально крестит его. Потом, по обычаю, идут вопросы, все ли здоровы,
хорошо ли почивали, на что следуют обычные односложные ответы.
Уже накануне вечером она была скучна. С тех пор как Петенька попросил у
нее денег и разбудил в ней воспоминание о "проклятии", она вдруг впала в
какое-то загадочное беспокойство, и ее неотступно начала преследовать мысль:
а что, ежели прокляну? Узнавши утром, что в кабинете началось объяснение,
она обратилась к Евпраксеюшке с просьбой:
- Поди-ка, сударка, подслушай потихоньку у дверей, что они там говорят!
Но Евпраксеюшка хотя и подслушала, но была настолько глупа, что ничего
не поняла.
- Так, промежду себя разговаривают! Не очень кричат! - объяснила она,
возвратившись.
Тогда Арина Петровна не вытерпела и сама отправилась в столовую, куда
тем временем и самовар был уже подан. Но объяснение уж приходило к концу;
слышала она только, что Петенька возвышает голос, а Порфирий Владимирыч
словно зудит в ответ.
- Зудит! именно зудит! - вертелось у нее в голове, - вот и тогда он так
же зудел! и как это я в то время не поняла!
Наконец оба, и отец и сын, появились в столовую. Петенька был красен и
тяжело дышал; глаза у него смотрели широко, волосы на голове растрепались,
лоб был усеян мелкими каплями пота. Напротив, Иудушка вошел бледный и злой;
хотел казаться равнодушным, но, несмотря на все усилия, нижняя губа его
дрожала. Насилу мог он выговорить обычное утреннее приветствие милому другу
маменьке.
Все заняли свои места вокруг стола; Петенька сел несколько поодаль,
отвалился на спинку стула, положил ногу на ногу и, закуривая папироску,
иронически посматривал на отца.
- Вот, маменька, и погодка у нас унялась, - начал Иудушка, - какое
вчера смятение было, ан богу стоило только захотеть - вот у нас тишь да
гладь да божья благодать! так ли, друг мой?
- Не знаю; не выходила я из дому сегодня.
- А мы кстати дорогого гостя провожаем, - продолжал Иудушка, - я давеча
еще где-где встал, посмотрел в окно - ан на дворе тихо да спокойно, точно
вот ангел божий пролетел и в одну минуту своим крылом все это возмущение
усмирил!
Но никто давке не ответил на ласковые Иудушкины слова; Евпраксеюшка
шумно пила с блюдечка чай, дуя и отфыркиваясь; Арина Петровна смотрела в
чашку и молчала; Петенька, раскачиваясь на стуле, продолжал посматривать на
отца с таким иронически вызывающим видом, точно вот ему больших усилий
стоит, чтоб не прыснуть со смеха.
- Теперича, ежели Петенька и не шибко поедет, - опять начал Порфирий
Владимирыч, - и тут к вечеру легко до станции железной дороги поспеет.
Лошади у нас свои, не мученные, часика два в Муравьеве покормят - мигом
домчат. А там - фиюю! пошла машина погромыхивать! Ах, Петька! Петька!
недобрый ты! остался бы ты здесь с нами, погостил бы - право! И нам было бы
веселее, да и ты бы - смотри, как бы ты здесь в одну неделю поправился!
Но Петенька все продолжает раскачиваться на стуле и посматривать на
отца.
- Ты что на меня все смотришь? - закипает наконец Иудушка, - узоры, что
ли, видишь?
- Смотрю, жду, что еще от вас будет!
- Ничего, брат, не высмотришь! как сказано, так и будет. Я своего слова
не изменю!
Наступает минута молчания, в продолжение которой явственно раздается
шепот:
- Иудушка!
Порфирий Владимирыч несомненно слышал эту апострофу (он даже
побледнел), но делает вид, что восклицание до него не относится.
- Ах, детки, детки! - говорит он, - и жаль вас, и хотелось бы
приласкать да приголубить вас, да, видно, нечего делать - не судьба! Сами вы
от родителей бежите, свои у вас завелись друзья-приятели, которые дороже для
вас и отца с матерью. Ну, и нечего делать! Подумаешь-подумаешь - и
покоришься. Люди вы молодые, а молодому, известно, приятнее с молодым
побыть, чем со стариком-ворчуном! Вот и смиряешь себя, и не ропщешь; только
и просишь отца небесного: твори, господи, волю свою!
- Убийца! - вновь шепчет Петенька, но уже так явственно, что Арина
Петровна со страхом смотрит на него. Перед глазами ее что-то вдруг
пронеслось, словно тень Степки-балбеса.
- Ты про кого это говоришь? - спрашивает Иудушка, весь дрожа от
волнения.
- Так, про одного знакомого.
- То-то! так ты так и говори! Ведь бог знает, что у тебя на уме: может
быть, ты из присутствующих кого-нибудь так честишь!
Все смолкают; стаканы с чаем стоят нетронутыми. Иудушка тоже
откидывается на спинку стула и нервно покачивается. Петенька, видя, что
всякая надежда потеряна, ощущает что-то вроде предсмертной тоски и под
влиянием ее готов идти до крайних пределов. И отец и сын с какою-то
неизъяснимою улыбкой смотрят друг другу в глаза. Как ни вышколил себя
Порфирий Владимирыч, но близится минута, когда и он не в состоянии будет
сдерживаться.
- Ты бы лучше за добра ума уехал! - наконец высказывается он, - да!
- И то уеду.
- Чего ждать-то! Я вижу, что ты на ссору лезешь, а я ни с кем ссориться
не хочу. Живем мы здесь тихо да смирно, без ссор да без свар - вот
бабушка-старушка здесь сидит, хоть бы ее ты посовестился! Ну зачем ты к нам
приехал?
- Я вам говорил зачем.
- А коли затем только, так напрасно трудился. Уезжай, брат! Эй, кто
там? велите-ка для молодого барина кибитку закладывать. Да цыпленочка
жареного, да икорки, да еще там чего-нибудь... яичек, что ли... в бумажку
заверните. На станции, брат, и закусишь, покуда лошадей подкормят. С богом!
- Нет! я еще не поеду. Я еще в церковь пойду, попрошу панихиду по
убиенном рабе божием, Владимире, отслужить...
- По самоубийце, то есть...
- Нет, по убиенном.
Отец и сын смотрят друг на друга во все глаза. Так и кажется, что оба
сейчас вскочат. Но Иудушка делает над собой нечеловеческое усилие и
оборачивается со стулом лицом к столу.
- Удивительно, - говорит он надорванным голосом, - у-ди-ви-тель-но!
- Да, по убиенном! - грубо настаивает Петенька.
- Кто же его убил? - любопытствует Иудушка, по-видимому, все-таки
надеясь, что сын опомнится.
Но Петенька, нимало не смущаясь, выпаливает как из пушки:
- Вы!!
- Я?!
Порфирий Владимирыч не может прийти в себя от изумления. Он торопливо
поднимается со стула, обращается лицом к образу и начинает молиться.
- Вы! вы! вы! - повторяет Петенька.
- Ну вот! ну, слава богу! вот теперь полегче стало, как помолился! -
говорит Иудушка, вновь присаживаясь к столу, - ну, постой! погоди! хоть мне,
как отцу, можно было бы и не входить с тобой в объяснения, - ну, да уж пусть
будет так! Стало быть, по-твоему, я убил Володеньку?
- Да, вы!
- А по-моему, это не так. По-моему, он сам себя застрелил. Я в то время
был здесь, в Головлеве, а он - в Петербурге. При чем же я тут мог быть? как
мог я его за семьсот верст убить?
- Уж будто вы и не понимаете?
- Не понимаю... видит бог, не понимаю!
- А кто Володю без копейки оставил? кто ему жалованье прекратил? кто?
- Те-те-те! так зачем он женился против желания отца?
- Да ведь вы же позволили?
- Кто? я? Христос с тобой! Никогда я не позволял! Ннникогда!
- Ну да, то есть вы и тут по своему обыкновению поступили. У вас ведь
каждое слово десять значений имеет; пойди угадывай!
- Никогда я не позволял! Он мне в то время написал: хочу, папа,
жениться на Лидочке. Понимаешь: "хочу", а не "прошу позволения". Ну, и я ему
ответил: коли хочешь жениться, так женись, я препятствовать не могу. Только
всего и было.
- Только всего и было, - поддразнивает Петенька, - а разве это не
позволение?
- То-то, что нет. Я что сказал? я сказал: не могу препятствовать -
только и всего. А позволяю или не позволяю - это другой вопрос. Он у меня
позволения и не просил, он прямо написал: хочу, папа, жениться на Лидочке -
ну, и я насчет позволения умолчал. Хочешь жениться - ну, и Христос с тобой!
женись, мой друг, хоть на Лидочке, хоть на разлидочке - я препятствовать не
могу!
- А только без куска хлеба оставить можете. Так вы бы так и писали: не
нравится, дескать, мне твое намерение, а потому, хоть я тебе не препятствую,
но все-таки предупреждаю, чтоб ты больше не рассчитывал на денежную помощь
от меня. По крайней мере, тогда было бы ясно.
- Нет, этого я никогда не позволю себе сделать! Чтоб я стал употреблять
в дело угрозы совершеннолетнему сыну - никогда!! У меня такое правило, что я
никому не препятствую! Захотел жениться - женись! Ну, а насчет последствий -
не прогневайся! Сам должен был предусматривать - на то и ум тебе от бога
дан. А я, брат, в чужие дела не вмешиваюсь. И не только сам не вмешиваюсь,
да не прошу, чтоб и другие в мои дела вмешивались. Да, не прошу, не прошу,
не прошу, и даже... запрещаю! Слышишь ли, дурной, непочтительный сын, -
за-пре-щаю!
...
