Алексей Феофилактович Писемский. Тюфяк
страница №8
...лы", просвистанном им с малейшими подробностями, он представил дажебразильскую обезьяну, лезущую на дерево при виде человека, для чего и сам
влез удивительно ловко на дверь, и, наконец, вечером усадил Юлию и Катерину
Михайловну за стол, велев им воображать себя девочками - m-me Санич
беспамятною Катенькою, а Юлию шалуньей Юленькою и самого себя - надев
предварительно чепец, очки и какую-то кацавейку старой экономки - их
наставницею под именем m-me Гримардо, которая и преподает им урок, и затем
начал им рассказывать нравственные анекдоты из детской книжки, укоряя
беспрестанно Катеньку за беспамятство, а Юленьку за резвость. M-r Мишо так
был мил в этой шутке, так уморительно гримасничал, что даже лакеи и
горничные, выглядывавшие из-за дверей, не могли удержаться от смеха, а сама
хозяйка и Юлия смеялись почти до истерики. Юлия не только не беспокоилась,
но даже почти совсем забыла в этом приятном обществе свое неприятное
положение, тем более что приехавшая горничная и привезшая ей вещи объявила,
что Павел даже и не спросил, куда и зачем это везут.
Павла мы оставили бежавшим из дома от стонов и рыданий жены. Несколько
успокоившись, он начал придумывать, каким бы образом помириться с Юлией,
против которой он чувствовал себя на этот раз совершенно неправым. Но каким
образом это сделать? Заговорить с ней? Но она, конечно, не будет отвечать.
Прийти прямо и просить у ней прощения? Это смешно, да и он не в состоянии до
того унизиться. Написать ей записку, в которой сказать ей, что он ее ревнует
и просит ее, чтоб она откровенно призналась, если любит этого француза, и в
таком случае предложить ей, не стесняя более ни себя, ни его, разъехаться, и
что он, с своей стороны, предоставит ей полную свободу и даже часть
состояния. С таким намерением возвратился он домой. Первый его вопрос был:
что барыня? И каково же было его удивление, когда он услышал, что Юлия,
которую он ожидал увидеть в страшной истерике или по крайней мере в слезах,
вскоре же после его ухода уехала, и уехала к Санич, то есть к французу, а
после того прислала записку к горничной, чтобы та привезла ей все вещи! Так,
стало быть, все это притворство, комедия, и что теперь уже она вполне
обличила себя, потому что уехала к Санич и требует свои вещи, вероятно с
намерением бежать с Мишо. Что, если и этот обожатель поступит так же с этою
безнравственною женщиною, как и Бахтиаров, то есть прогонит ее? Неужели же и
на это новое бесчестие он должен смотреть равнодушно? "Лучше не останусь
живой, - думал Павел, - чем позволю ей переступить порог моего дома. Суди
меня бог и люди, я с ней не буду более жить!" Решившись на это, Бешметев
призвал Марфу и Константина и строго приказал им не пускать решительно жену,
ни ее посланных в дом и не принимать никаких писем. То же было сказано и
собравшейся горничной Юлии, которая, впрочем, как мы видели, не передала
этого барыне. Подобное решение, видно, было слишком тяжело моему герою. С
каким-то отчаянием бросился он на постель и, не смыкая глаз, пролежал целый
вечер и целую ночь.
Посидев несколько минут, Юлия просила Катерину Михайловну позволить с
ней поговорить наедине, которая, конечно, сейчас исполнила ее желание. Таким
образом, обе дамы опять очутились в отдаленной и темной комнате, где Юлия
начала умолять Санич завтрашний же день чем свет отпустить ее в Петербург,
говоря, что она слышала, будто бы Павел хочет приехать и силою ее взять. Как
ни жаль было добрейшей Катерине Михайловне расстаться с Юлией, но делать
нечего; она сама очень хорошо понимала, какая может произойти неприятная
история, если муж приедет и вздумает взять Юлию силою. Согласившись
отпустить Бешметеву, она тотчас же принялась хлопотать об экипаже,
собственно предназначенном для развозки несчастных жертв и в котором Юлия
должна была доехать до губернского города. Юлия же, с своей стороны,
приказала горничной укладывать все свои вещи. Все эти приготовления обе дамы
делали со всевозможною скрытностию. Но m-r Мишо проведал и начал
расспрашивать, что такое это значит, сначала людей, а потом приступил и к
Катерине Михайловне, которая, для христианского дела, решилась даже солгать
и объявила любопытному французу, что Юлия на несколько дней едет домой,
потому что у ней болен муж, и что дня через три она возвратится к ней и уже
прогостит целый месяц.
Вечер прошел довольно скучно; хозяйка грустила, что она должна будет
расстаться с Юлией, которая должна одна, в таком ужасном положении, проехать
такое длинное пространство, и, наконец, придумала сама проводить несчастную
жертву хоть до губернского города. Юлия тоже не могла без ужаса себе
представить, как поедет она одна, а главное, как примет папенька ее
поступок. Француз был недоволен тем, что дамы что-то такое замышляют и
скрывают от него. Часов в десять все разошлись, Юлия с хозяйкой в ее
спальню, а француз в свой нижний этаж. Катерина Михайловна, оставшись с
Юлией наедине, начала с того, что подала Юлии полторы тысячи и очень
обиделась, услышав, что та хочет дать ей в них расписку; а потом, когда Юлия
хотела у ней поцеловать руку, она схватила ее в объятия и со слезами на
глазах начала ее целовать и вслед за тем объявила, что сама она едет
провожать ее до губернского города.
Еще m-r Мишо покоился мирным сном и даже видел очень приятные сны, как
две дамы, с предварительными слезами и прощанием, уселись в экипаж и
отправились в дальний путь.
XX
ОПЯТЬ РОДСТВЕННИЦА
В той же самой гостиной, в которой мы несколько лет тому назад
познакомились с почтенною Перепетуей Петровной и ее знакомою Феоктистой
Саввишной, они по-прежнему сидели на диване, и по-прежнему Перепетуя
Петровна была в трауре. Обе они тождественно пополнели, и разговор был между
ними, как и прежде, на печальный лад.
- Легко сказать, - говорила Перепетуя Петровна, - в какие-нибудь три
года перенесла я три потери.
- И говорить ничего не могу и утешать не смею, - перебила Феоктиста
Саввишна, - одно только скажу: берегите себя. Что вы теперь остались?
Круглая, можно сказать, сирота, а я по себе знаю, что такое одиночество,
особенно для женщины, когда не видишь ни в ком опоры.
- Матушка моя, - возразила Перепетуя Петровна, - о прочих я не говорю:
старики уже были; все мы должны ожидать одного конца. Но Павел-то, голубчик
мой! Только бы, что называется, жить да радовать всех, только что в
возмужалость начал приходить...
При последних словах старуха зарыдала.
- Полноте, Перепетуя Петровна, успокойтесь, умоляю вас, не кладите вы
на себя руки, ведь это грех, - говорила Феоктиста Саввишна.
- Ох, господи боже мой! - отвечала Перепетуя Петровна. - Жила в
деревне, ничего того не знала, не ведала, слышу только, что была какая-то
история, что переехали в усадьбу, и больше ничего. И вы вот, Феоктиста
Саввишна, - бог с вами! - хоть бы строчку написали.
- Не говорите этого, Перепетуя Петровна, не претендуйте на меня, -
перебила Феоктиста Саввишна, - вы знаете, я думаю, мой характер, где не мое
дело, а особенно в семейных неприятностях, я никогда не вмешиваюсь; за это,
можно сказать, все меня здесь и любят, потому что болтовни-то от меня пустой
не слышат. Что я вам могла написать? Одно только огорчение доставить; так уж
извините, как вы там хотите понимайте меня, а мне ваше-то здоровье дорого не
меньше своего.
- Знаю, голубушка моя, все ваше расположение очень хорошо понимаю и
ценю; да вы ведь знаете мою родственную любовь: самой себя, кажется, для их
счастия не пожалела бы. Да вышло-то все не так, как не послушались старой
тетки-то. Недели через две уже узнала, что она из деревни-то от него уехала.
Что, думаю, мне делать? Однако написала к нему письмо, и письмо, знаете,
этакое строгое: "Сейчас, пишу, приезжай ко мне". Не тут-то было: ни сам не
едет, ни письма не шлет; я другое - и на это ничего; пишу в деревню к Лизе -
та отвечает, что тоже ничего не знает и сбирается сама к нему ехать. Я - в
город, к тому, к сему, вас тогда не было; никто ничего не знает. Вдруг,
говорят, Владимир Андреич приехал, а на другой день и сам явился... Я так и
обмерла: ну, сами посудите, каково было встретиться после этаких
происшествий. "Что такое, говорит, почтеннейшая Перепетуя Петровна,
ребятишки-то наши наделали?" - "Не знаю, говорю, батюшка, вам лучше должно
быть известно". - "Все, говорит, пустяки: вам бы, Перепетуя Петровна, по
родственному-то вашему расположению, тому и другому намылить голову, да еще
и поучить, как надобно жить в супружестве; свою-то я уж поучил и привез ее
теперь с собою, а со своим-то вы поуправьтесь, так дело и поправим. Мое,
говорит, при отъезде было первое и последнее слово: слушайтесь и уважайте
Перепетую Петровну". - "Нет, говорю, Владимир Андреич, я прежде и не это
сказала, да знаете, какую неприятность получила, так благодарю покорно!"
- Какой, можно сказать, - перебила Феоктиста Саввишна, - Владимир
Андреич примерный отец: из Петербурга прискакал. Нынче родители-то выдадут
дочку замуж, да и не думают - живи себе, как хотят.
- Кто говорит? - подхватила Перепетуя Петровна. - Конечно, человек
умный, понимает все. Ах, боже мой! На чем я остановилась? Памяти совсем нет.
- Ну уж извините, и я не помню, - отвечала Феоктиста Саввишна, - нынче
и я совсем растеряла соображение.
- Да вот, как Владимир Андреич ко мне приехал, сидим, разговариваем.
Юлия Владимировна тоже приехала; ну, этакая, знаете, почтительная на этот
раз, нечего сказать, очень довольна: целует руки, "тетенька, говорит,
поучаствуйте в нашей жизни; мы, говорит, люди молодые". И придумали мы,
сударыня ты моя, за ним послать экипаж - мою бричку, будто бы от меня.
Только что мы этак решили, я еще не успела хорошенько заснуть - тоска такая;
вдруг в полночь будят: что такое? Говорят, Константин приехал. Так и обмерла
заранее. Является, и - знаете нашу прислугу, никакой ведь не имеют
осторожности - с первого слова, ни с того ни с сего: "Павел Васильич
приказал долго жить, третьего дня изволили скончаться". Ох, господи боже
мой! Как сидела на постеле, так и упала, и только уж на другой день в
состоянии была расспросить хорошенько. Холера, говорят, в полторы сутки
свернула.
- Что мудреного? Что мудреного? У меня так четыре кухарки умерли. Как
найму, так и умрет - на пьяниц она как-то все больше нападала.
- Известное дело: что уж у пьяного взять, и распотеет, и холодного
напьется, и съест какую-нибудь дрянь. Всего вреднее грибы: я, признаться
сказать, до них большая охотница, а в холеру-таки не ела.
- А что, Перепетуя Петровна, вам, по расположению вашему, сказать мне
можно: правду ли говорят, что Павел Васильич испивал?
- Было, Феоктиста Саввишна, - отвечала со вздохом Перепетуя Петровна, -
и порядочно было, особенно под конец; в семейных неприятностях закатит за
галстук, да и пойдет, говорят, ее писать - такая и этакая, все отпоет: мало
ли что ему, может быть, известно было, чего мы и не знаем. От этого,
говорят, она его и оставила.
- Послушайте, Перепетуя Петровна, - перебила Феоктиста Саввишна, - они,
должно быть, давно этого ужасного порока придерживались. Помните, как вы мне
говорили еще задолго до свадьбы, что он уединение любит, я тогда, конечно,
говорить не хотела, а сама с собой подумала: пьет, думаю, и пьет, должно
быть запоем. У меня были этакие знакомые, на вид ничего, а пьют, и только
этак благородного общества чуждаются, да кой-что еще заводят; этого-то я
смертельно боялась: думаю, будет скоро и это - а убьет это Перепетую
Петровну.
- Нет, - возразила Перепетуя Петровна, - этого-то бы я уже никак не
допустила, сама бы своими руками расплескала рожу, хоть купчиха какая будь.
- Где, матушка, теперь Лизавета Васильевна?
- С мужем в деревне теперь живет; вы ведь, я думаю, слышали, им
наследство досталось. И какой, можно сказать, благородный человек Михайло
Николаич! Как только получил имение, тотчас же все на детей перевел;
конечно, Лиза настояла, но другой бы не послушался. Она-то, голубушка моя,
все хилеет, особенно после смерти брата.
- Как Павла-то Васильича имение теперь?
- Все жене отдал, еще при жизни сделал ей купчую. Владимир Андреич
приезжает ко мне благодарить, а я, признаться сказать, прямо выпечатала ему:
как бы, говорю, там ни понимали покойника, а он был добрый человек, дай бог
Юлии Владимировне нажить мужа лучше его, пусть теперь за Бахтиарова пойдет,
да и посмотрит.
- Да где его взять-то теперь? В Одессу уехал, провалиться бы ему с
головой, проклятому! Не любила, сударыня, этого человека, точно разбойник
какой! Скольким он, можно сказать, неприятностей сделал? Вот хоть бы, между
нами сказать, вы ведь на меня не рассердитесь, как и Лизавету-то Васильевну
он срамил!
- Не говорите лучше мне про этого мерзавца: чтобы околеть ему,
проклятому!..
- Ведь этакой был, можно сказать, бесстыдный человек. После этой
истории, как я слышала, начал опять ездить к Михайлу Николаичу. Хорошо, что
ведь Лизавета-то Васильевна женщина с характером - просто не велела его
пускать в дом, да и только; а то ведь, пожалуй, и тут что-нибудь бы было.
ПРИМЕЧАНИЯ
ТЮФЯК
Впервые повесть напечатана в "Москвитянине" за 1850 год (ч. V, NoNo 19,
20, октябрь; ч. VI, No 21, ноябрь).
В "Москвитянине" "Тюфяк" не датирован; в издании Стелловского окончание
работы над ним помечено 29 апреля 1850 года.
Начало работы над этой повестью относится к концу 40-х годов. В
автобиографии Писемский сообщает: "...в 1846 я написал большую повесть
"Боярщина"... но повесть, посланная в "Отечественные записки", была
прихлопнута цензурой 47-го года, а между тем я в деревне написал другой уже
роман "Тюфяк". Но разбитый в своих надеждах не послал ее* никуда и решился
снова начать службу".
______________
* Так у Писемского ее, то есть повесть "Тюфяк". При определении жанра
"Тюфяка" Писемский так же колебался, как и в отношении "Боярщины".
Если принять во внимание, что Писемский ошибся в дате, - "Боярщина"
была послана в "Отечественные записки" не в 1847, а в 1848 году, - то можно
предположительно считать, что по крайней мере вчерне "Тюфяк" был написан
именно в этом году.
К весне 1850 года первая часть повести, по-видимому, была уже
окончательно отделана. Косвенное подтверждение этому содержится в письмах
автора "Тюфяка" к А.Н.Островскому. В письме от 7 апреля 1850 года читаем: "О
собственных моих творениях я забыл, хоть они и лежат вполне оконченные"*. В
письме нет никакого намека на то, что Островский просил у Писемского
какое-нибудь из его "творений". Скорее всего именно в ответ на это письмо
Островский попросил Писемского прислать какое-либо из его "творений" в
Москву. Через две недели (21 апреля 1850 года), после указанного выше
письма, Островскому было послано второе "Посылаю Вам, почтенный мой А.Н.,
произведение мое на полное Ваше распоряжение. Делайте с ним, что хотите. Я
его назвал: "Семейные драмы"; но если это заглавие или, лучше сказать, что
бы то ни было в моем творении будет несообразно с требованиями цензуры, или
с духом журнала, - перемените, как хотите и что хотите. Роман мой назовите:
просто Бешметев, Тюфяк, или каким Вам будет угодно окрестите названием... Я
посылаю только первую часть моего романа, но Вы поручитесь редакции, что я
вышлю при первом Вашем требовании и вторую, т.е. последнюю часть, которая
уже вчерне написана, но не отделана окончательно; а оканчивать ее совершенно
во мне недостает силы воли, так как я на этом поприще уже много трудился
бесполезно. Но если редакция не доверит и будет требовать второй части,
напишите, и я не замедлю ее выслать"**.
______________
* А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 26-27.
** А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 28.
Бесспорно, что просьба Островского дошла до Писемского между 7 и 21
апреля и едва ли раньше, чем за неделю до последней даты. При огромной
служебной занятости Писемского он, конечно, не мог за этот небольшой срок
приготовить необработанный черновик второй части повести к печати. Вторую
часть Писемский обрабатывал летом 1850 года. 27 июня этого года он писал
А.Н.Островскому: "Вторую часть я не успею выслать до Вашего отъезда из
Москвы; но Вы заверьте редакцию, что я не замедлю выслать и вторую, - пусть
она мой роман принимает, цензорует и печатает"*.
______________
* А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 28.
Об идейном замысле повести Писемский высказался в том же письме от 21
апреля 1850 года. "Главная моя мысль была та, чтобы в обыденной и весьма
обыкновенной жизни обыкновенных людей раскрыть драмы, которые каждое лицо
переживает по-своему. Ничего общественного я не касался и ограничивался
только одними семейными отношениями... Характеры моих героев я понимал так:
главное лицо Бешметев. Это личность по натуре полная и вместе с тем лишенная
юношеской энергии, видимо не сообщительная и получившая притом весьма
одностороннее, исключительно школьное образование. В первый раз он
встречается с жизнью по выходе из университета и по приезде домой. Но жизнь
эта его начинает не развивать, а терзать; и затем он, не имея никого и
ничего руководителем, начинает делать на житейском пути страшные глупости,
оканчивающиеся в первой части безумною женитьбою. Прочие характеры, как я
думаю, достаточно объясняют сами себя"*.
______________
* А.Ф.Писемский. Письма, М.-Л., 1936, стр. 27-28.
Писемский, работая над "Тюфяком", учел уроки цензурной расправы с
первым романом. Если уже само первоначальное заглавие "Боярщины" - "Виновата
ли она?" - говорило о социальной заостренности повести и, стало быть,
настораживало цензора, то второе его произведение озаглавливалось намеренно
нейтрально: "Семейные драмы", "Бешметев" и, наконец, "Тюфяк". С этой же
целью - не дать цензуре явных поводов для запрета - Писемский избрал и
"нейтральный" сюжет.
В "Боярщине" семейный конфликт явно перерастает в конфликт общественный
в него втягивается не только все губернское дворянское общество, но и
губернские власти; больше того - губернатор, решивший удовлетворить просьбу
Сапеги, уверен в поддержке министра. Социальная подоснова семейно-бытового
конфликта в "Тюфяке" выявляется не с такой прямолинейностью. Действие
повести, кажется, не выходит из узкосемейных рамок. Но в действительности те
принципы углубления типичности, которые были применены в "Боярщине",
применялись и при создании "Тюфяка".
Высказывания Писемского о "Тюфяке" явно распадаются на две части,
причем у каждой из них, очевидно, различная целевая установка и различные
адреса. То место письма, где усиленно подчеркивается обыденность сюжета, где
уверяет Писемский "...ничего общественного я не касался", - звучит как
инструкция на случай разговора с цензором, а может быть, и издателем
"Москвитянина" - М.П.Погодиным. Что касается той части письма, где
истолковывается характер Бешметева, то она по своему смыслу диаметрально
противоположна первой. Здесь речь идет как раз о том, что причины несчастий
Бешметева - в условиях окружающей его жизни, которая не развивает человека,
а терзает его.
Цель была достигнута. "Тюфяк" прошел через цензуру, по-видимому, без
особых затруднений; 4 сентября Погодин получил рукопись повести*, а в первой
октябрьской книжке журнала она уже была напечатана.
______________
* Н.Барсуков. Жизнь и труды М.П.Погодина, кн. XI, стр. 89.
Первые журнальные отзывы о "Тюфяке" были почти все положительными.
Обозреватель "Отечественных записок" заявил, что "Тюфяк" - "лучшее
произведение по части беллетристики в настоящем (1850 - М.Е.) году. В авторе
мы видим не просто талант, но талант образованный. Его дар непосредственного
представления жизни не скрывает от нас серьезного воззрения на жизнь"*.
Высокую оценку повести Писемского дал и А.В.Дружинин.
______________
* "Отечественные записки", 1850, т. 73, No 12, стр. 122.
Но уже в первых откликах были выказаны такие замечания в адрес автора
"Тюфяка", которые предвещали острую борьбу вокруг произведений Писемского,
развернувшуюся в середине 50-х годов. Так, и Дружинин и критик
"Отечественных записок" неодобрительно отметили сходство Масурова с героем
"Мертвых душ" Ноздревым. По мнению Дружинина, Писемский "испортил" образ
Бешметева тем, что дал ему "вид типа давно избитого"*. Дружинин уверял
Писемского, что оригинальность характера обусловливается не общественным
воздействием на человека, а внутренним развитием психики каждого
индивидуума. В заключение своего отзыва Дружинин писал о том, будто в
"Тюфяке" отсутствует занимательность. В противовес принципу "просторы
вымысла", о котором Белинский говорил, как об одном из основных качеств
произведений Гоголя и писателей "натуральной школы", Дружинин выдвинул
принцип: "простота подробностей, замысловатость замысла", осуществление
которого якобы и обеспечивает литературному произведению непреходящий
интерес**.
______________
* "Современник", 1850, No 12, стр. 204.
* Там же, стр. 207.
Этот же упрек в отсутствии занимательности высказал и Дудышкин в статье
"Русская литература в 1850 году". Отдавая должное таланту Писемского, он в
то же время обвинял его в излишней критической заостренности его образов.
Важнейшим недостатком образа Бешметева Дудышкин считал то, что он, как
человек образованный, "не обнаружил способности действовать"*.
______________
* "Отечественные записки", т. 74, январь, отд. V, стр. 25.
Этой тенденции приглушить обличительный пафос повести Писемского
противостоит оценка "Тюфяка" "Современником". Критик "Современника" прежде
всего отметил, что "Тюфяк" выгодно отличается от подавляющего большинства
произведений, печатающихся в беллетристическом отделе "Москвитянина".
Повесть Писемского, по мнению критика, читается "с тем удовольствием,
которое редко бывает результатом чтения повестей "Москвитянина". Написана
она языком бойким и живым, полна наблюдательности и отличается светлым
взглядом автора на предметы. Во взгляде этом столько ума, столько
неподдельного, практического здравого смысла, что автору безусловно во всем
веришь и желаешь только одного - чтобы он писал больше и больше"*.
______________
* "Современник", 1851, т. XXV, стр. 73.
Среди критических отзывов о "Тюфяке" необходимо отметить напечатанную в
"Москвитянине" статью А.Н.Островского, в которой подробно охарактеризовано
художественное своеобразие повести Писемского.
После опубликования "Брака по страсти", "Комика", "Богатого жениха" и
"M-r Батманова", когда обличительная направленность творчества Писемского в
достаточной мере выявилась, А.Григорьев пытался опорочить эту
направленность, противопоставив "Тюфяк" всем перечисленным выше
произведениям. Григорьев утверждал, что "Тюфяк" в отличие от других
произведений Писемского ничего общего с традициями гоголевской
реалистической школы не имеет, что Писемский в образе Бешметева высмеивает
чрезмерные претензии самолюбивого я*. Такая оценка "Тюфяка" была неприемлема
для Писемского и могла только ускорить его разрыв с "молодой редакцией"
"Москвитянина".
______________
* "Москвитянин". 1853, No 1, январь, стр. 27-32.
Наиболее подробный и глубокий анализ "Тюфяка" сделан Д.И.Писаревым в
его статье "Стоячая вода", написанной в связи с выходом в свет первого тома
сочинений Писемского в издании Стелловского (1861). Писарев убедительно
показал, что правдивая картина жизни дворянского общества, нарисованная
Писемским в этой повести, неизбежно приводит к мысли, что "так жить, как
жило и до сих пор живет большинство нашего общества, можно только тогда,
когда не знаешь о возможности лучшего порядка вещей и когда не понимаешь
своего страдания"*.
______________
* Д.И.Писарев. Сочинения, т. I, M., 1955, стр. 189.
Текст "Тюфяка" в сборнике "Повести и рассказы", изданном в 1853 году
М.П.Погодиным, почти идентичен журнальному. В него внесено лишь одно
заметное изменение. В отличие от журнального текста, делившегося на две
части, с отдельной для каждой части нумерацией глав (часть первая - главы
I-Х; часть вторая - главы I-IX), в "Повестях и рассказах" деление на части
отсутствует, нумерация глав единая: I-XIX.
При подготовке текста "Тюфяка" для издания Стелловского Писемский не
внес в него существенных изменений, ограничившись заменой некоторых слов и
выражений. В этом издании повесть делится не на 19, а на 20 глав. Увеличение
произошло за счет разделения главы IV "Павел" на две главы: IV, с
сохранением старого названия, и V - "Неожиданная встреча".
В настоящем издании повесть печатается по тексту "Сочинения
А.Ф.Писемского", издание Ф.Стелловского, СПб, 1861 год, с исправлениями
опечаток по предшествующим прижизненным публикациям.
Стр. 315. Депансы - издержки, расходы (франц.).
Стр. 322. "Коварство и любовь" - трагедия немецкого поэта И.Ф.Шиллера
(1759-1805).
Стр. 330. "Что ты, ветка бедная..." - романс на слова И.П.Мятлева
(1796-1844).
Стр. 340. Изделие Жукова - дешевый табак фабрики Жукова.
Стр. 407. Елисейские поля - страна, где пребывают души умерших героев и
праведников (греч. миф.).
Стр. 446. ...и бурша, и кнастер, и медхен - и студенчество, и табак, и
девушки (немец.).
Стр. 460. Сен-Жерменское предместье - район Парижа, где проживала
аристократия.
Стр. 461. "Лючия" - опера итальянского композитора Г.Доницетти
(1797-1848) "Лючия ди Ламермур".
"Фра-Диаволо" - опера французского композитора Ф.Обера (1782-1871).
М.П.Еремин
