Алексей Феофилактович Писемский. Тюфяк
страница №3
...- Была здесь; а вы, видно, и не знаете?- А я и не знаю... Я дома целый день не был: помню, что-то говорила.
- Я знал их еще девушкой.
- Не правда ли, что славная женщина?
- Чудная!
- Да, черт возьми, кабы не была жена, даже приволокнулся бы за нею.
- А вы разве охотники волочиться?
- Даже очень люблю. Допьемте другую бутылку и пойдемте волочиться.
- Пойдемте.
- Там я, еще в прошлое собрание, видел даму: ух, черт возьми, с какими
калеными глазами!
Новые знакомцы вышли под руку в залу, но Масуров скоро юркнул от
Бахтиарова; он был в зале собрания как у себя дома, даже свободнее, чем
ловкий и светский Бахтиаров: всем почти мужчинам подавал руку, дамам
кланялся, иным даже что-то шептал на ухо; и Бахтиаров только чрез четверть
часа заметил его усевшимся с дамою во ожидании мазурки. Михайло Николаич,
увидя своего приятеля, показывал ему пальцем на свои глаза и в то же время
подмигивал на свою даму. У дамы были действительно странные глаза: они были,
если хотите, и черные, но как будто бы кто-то толкал их изнутри, и им сильно
хотелось выпрыгнуть. Бахтиаров чуть не засмеялся и, желая не поддаться
приятелю в выборе дамы, отыскал какую-то девушку тоже с довольно
необыкновенными глазами. Эти глаза были, впрочем, совершенно другого
свойства: они уходили внутрь, и как владетельница их ни растягивала свои
красноватые веки, глаза прятались и никак не хотели показаться на свет.
Масуров захохотал во все горло, увидев помещающегося с своей дамой около
него Бахтиарова.
- Браво, Александр Сергеич! То, что у вас очень закрыто, у меня очень
открыто!
Оба знакомца немного дурачились в мазурке: они очень шибко вертели дам,
подводя их к местам, то чересчур выделывали па, то просто ходили, выдумывая
какие-то странные пословицы. В отношении же дам своих они вели себя
несколько различно: Бахтиаров молчал и даже иногда зевал, но зато рекой
разливался Масуров: он говорил даме, что очень любит женские глаза, что
взгляд женщины для него невыносим, что он знал одну жидовочку и... тут он
рассказал такую историю про жидовку, что дама не знала - сердиться на него
или смеяться; в промежутках разговора Масуров обращался к Бахтиарову и
спрашивал его вслух, знает ли он романс: "Ах, не глядите на меня, вы,
пламенные очи", и в заключение объявил своей даме, что он никогда не забудет
этой мазурки и запечатлел ее в сердце. Дама молча поворотила на него свои
глаза и отошла.
Бахтиаров и Масуров отужинали вместе, выпили еще бутылки две
шампанского, и Масуров начал называть своего приятеля просто - mon cher.
Дружеское сближение Бахтиарова с Масуровым заметили многие, и многие
угадали настоящую причину: это были по преимуществу дамы, которые, как
известно, в подобных случаях обнаруживают необыкновенное любопытство и
невыразимую сметливость. На другой же почти день было решено, что гордец
Бахтиаров заискивает в Масурове и подделывается под его дурной тон, потому
что интригует с его женой. Слух об этом дошел и к Кураевым: брюнетка,
говорят, услышав об этом, тотчас вышла к себе в комнату и целый день не
выходила, жалуясь на головную боль. Горничная ее даже рассказывала, что
будто бы барышня все это время изволила лежать в постели и плакала.
VII
ВСЯКАЯ ВСЯЧИНА
Еще печальнее, еще однообразнее потекла жизнь Пав-ла после его
неудачной поездки в собрание; целые дни проводил он в совершенном уединении.
С сестрою видался он гораздо реже. Лизавета Васильевна как-то изменилась,
сделалась несколько странною и совершенно иначе держала себя в отношении к
брату. По приезде из собрания она несколько дней была больна, или по крайней
мере сказывалась больною, и лежала в постели. На другой же день поутру
приехал к ним Бахтиаров. Михайло Николаич просил было жену выйти к его
новому знакомому, который, по его словам, был старинный его приятель, видел
ее в собрании и теперь очень желает покороче с ней познакомиться. Лизавете
Васильевне очень неприятно было это посещение, и она решительно сказала
мужу, что больна и не может выйти.
- Бог с тобой, Лиза, ты мне все делаешь напротив; этот ведь совершенно
непохож на других моих приятелей: человек с огромным весом, для детей наших
даже может быть полезен.
Сказав это, Масуров вышел из спальни. Гость и хозяин, кажется, скоро
совершенно забыли о Лизавете Васильевне. Они уселись играть в бостон и
проиграли до вечера. На третий день, когда снова приехал Бахтиаров, Лизавета
Васильевна спросила мужа: долго ли этот человек будет надоедать им?
- Нет, душа моя, - почти закричал Михайло Николаич, - ты хоть зарежь
меня, а мы каждый день будем играть: этакого отличнейшего и благороднейшего
игрока я во всю жизнь не видал.
- Что же вы не играете у него?
- У него невозможно, ей-богу, невозможно: во всем доме переделывают
печи; нам бы все равно.
- Это несносно, Мишель: целый день чужой человек.
- И не говори лучше, Лиза: это невозможно; в чем хочешь приказывай.
- Но как же?
- Душа моя, ангелочек, бога ради, не говори, - произнес Масуров и ушел
проворно.
На четвертый день повторилась та оке сцена. На пятый день Лизавета
Васильевна проснулась бледнее обыкновенного, глаза ее были красны и
распухли. Видно было, что она провела не слишком спокойную ночь. Часу в
двенадцатом приехал Бахтиаров, и Михайло Николаич тотчас уселся с ним за
карты. На этот раз Лизавета Васильевна не сказалась больною: она вышла в
гостиную и довольно сухо поклонилась гостю, проговорившему ей свое сожаление
о ее болезни; в лице Бахтиарова слишком было заметно волнение, и он часто
мешался и даже забывал карты. Что касается до Лизаветы Васильевны, то она
была как будто бы спокойна: работала, занималась с детьми, выходила часто из
комнаты и, по-видимому, решительно не замечала присутствия постороннего
человека; но к концу дня, ссылаясь на головную боль, легла снова в постель.
На следующие дни стали повторяться те же сцены. Павел был всему постоянным
свидетелем. Он очень подозревал, что Бахтиаров неравнодушен к сестре и что
она если и не любит, то когда-то очень любила этого человека: ему очень
хотелось поговорить об этом с нею, но Лизавета Васильевна заметно уклонялась
от искренних разговоров и даже по приезде из собрания перестала говорить с
братом о его собственной любви. Когда начинал Павел думать об отношениях
сестры к Бахтиарову, ему становилось как-то грустно; неприятное предчувствие
западало на сердце; положение его в доме Масуровых начало становиться
неловким. Бахтиаров и Масуров его мало замечали, сестра чуждалась; он
перестал к ним ходить. "Для чего это сестра переменилась ко мне? - часто
думал Павел. - Отчего ж она не скажет мне, если точно любит этого человека?
Но достоин ли он? Он светский человек; он мне не нравится". Павел прощал
сестре чувство любви, но только ему казалось, что избранный ею предмет был
недостоин ее; впрочем, при таких размышлениях Павлу всегда как-то
становилось грустно и неприятно. "Лучше, если бы этого не было, - заключал
он, - и что будет из этой любви?" На последний вопрос Павел боялся отвечать.
Больше всего он сердился на Михайла Николаича. "Этот пустой человек, - думал
он, - решительно погубит все свое семейство, он в состоянии продать жену, он
подл, низок, развратен... Как сестре не предпочесть Бахтиарова, который,
может быть, тоже развратный человек, но по крайней мере приличен, солиден".
Были даже минуты, когда Павел завидовал сестре и Бахтиарову: они любят, они
любимы, тогда как он?.. Здесь в воображении его невольно начинал воскресать
образ брюнетки, не той холодной брюнетки, которую он видел, которая не
приехала в собрание, нет, другой - доброй, ласковой, приветливой к нему
брюнетки; она подавала ему руку, шла с ним... Но мечты прерывались, его то
звали к матери, то приезжала тетка или сестра и заставляли его рассказывать,
что делала и как себя чувствовала старуха в продолжение двух дней и не хуже
ли ей? На все вопросы Павел отвечал односложно. Тетка при этих посещениях
обыкновенно выговаривала Павлу, почему он не служит, почему не бывает у нее
и как ему не грех, что он так холоден к матери, которая для него была
истинно благодетельница?
Однажды - это было в начале великого поста - Перепетуя Петровна
приехала к сестре. Она была очень взволнована, почему с несвойственною ей
быстротою и небережливостью сбросила на пол салоп и вошла в залу: все лицо
ее было в красных пятнах.
- Где Паша? - спросила она.
- У себя в комнате, - отвечала горничная.
Перепетуя Петровна прошла к Павлу.
- Здравствуй, Паша! Полно, нечего одеваться-то, и в халате посидишь.
Что это у тебя какая нечистота в комнате? Пол не вымыт; посмотри, сколько на
столе пыли; мало, что ли, батюшка, этих оболтусов-то? Притвори дверь-то: мне
нужно с тобой поговорить.
Павел затворил дверь. Перепетуя Петровна уселась в кресла.
- Давно ли ты видел сестру?
- Дня с три.
- У них был?
- Нет, Лиза у нас была.
- А у них давно ли был?
- У них был неделю назад.
- Что она, с ума, что ли, сошла?
- Кто?
- Да сестрица-то твоя. - Павел с удивлением посмотрел на тетку. - Я
себя не помню; можно сказать, если бы не мой твердый характер, я не знаю,
что... Кто у них был при тебе?
- Никого.
- Нет, ты лжешь, что никого: у них был Бахтиаров; бывает каждый день,
только что не ночует: вот что!
Павел тут только начал догадываться, в чем дело.
- Это приятель Михайла Николаича, - сказал он.
- Нет, не приятель; он скорей злодей его: он злодей всего нашего
семейства. Прекрасно! Михайло же Николаич виноват!.. Сваливайте на мужа
вину: мужья всегда виноваты! Ты и этого не понимаешь.
- Мне нечего понимать.
- Нет, ты должен понимать: ты брат.
- Что же мне такое понимать?
- А то понимать, что сестра твоя свела интригу.
- Тетушка...
- Нечего "тетушка". Ты думаешь - мне легко слышать, как целый город
говорит, что она с этим Бахтиаровым в интриге, и в интриге мерзкой,
скверной.
Павел весь вспыхнул.
- Это клевета! Прошу вас, тетушка, не говорите этого при мне.
- Нет, я буду при тебе говорить: ты должен действовать.
- Мне нечего действовать: это сплетни подлых людей.
- Ты не можешь этого сказать: это говорили мои хорошие знакомые, это
говорят везде... люди постарее, посолиднее тебя; они жалеют тут меня, зная
мое родственное расположение, да бедного Михайла Николаича, которого
спаивают, обыгрывают, может быть, отправят на тот свет. Вот что говорят
везде.
- Тетушка, пощадите сестру! - произнес Павел почти умоляющим голосом.
- Нет, мне нечего ее щадить; она сама себя не щадит, коли так делает; я
говорю, что чувствую. Я было хотела сейчас же ехать к ней, да Михайла
Николаича пожалела, потому что не утерпела бы, при нем же бы все выпечатала.
А ты так съезди, да и поговори ей; просто скажи ей, что если у них еще раз
побывает Бахтиаров, то она мне не племянница. Слышишь?
- Я не поеду, тетушка.
- Как тебе ехать? Я наперед это знала: давно уж известно, что ты
никаких родственных чувств не имеешь, что сестра, что чужая - все равно; в
тебе даже нет дворянской гордости; тебе ведь нипочем, что бесславят наше
семейство, которое всегда, можно сказать, отличалось благочестием и
нравственностью.
- Это одна клевета.
- Да за что же вы меня-то мучите, за что же я-то терзаюсь? Вы, можно
сказать, мои злодеи; в ком мое утешение? О чем я всегда старалась? Чтобы
было все прилично... хорошо... что же на поверку вышло? Мерзость...
скверность... подлость... Я девок своих за это секу и ссылаю в скотную. Бог
с вами, бог вас накажет за ваши собственные поступки. Съездить не хочешь!
Лентяй ты, сударь, этакий тюфяк... ты решительно без всяких чувств, жалости
ни к кому не имеешь!
В продолжение этой речи голос Перепетуи Петровны делался более и более
печальным, и, наконец, она начала всхлипывать.
- Нет, видно, мне в жизни утешения ни от чужих, ни от родных: маятница
на белом свете; прибрал бы поскорее господь; по крайней мере успокоилась бы
в сырой земле!
Перепетуя Петровна очень расстроилась.
Вошла горничная и сказала, что больная проснулась.
- Не сказывайте ей обо мне, - говорила Перепетуя Петровна, - я не могу
ее видеть, мою голубушку; страдалицы мы с ней, по милости прекрасных
детушек! Я сейчас еду...
И действительно уехала, не простясь даже с Павлом.
Перепетую Петровну возмутила Феоктиста Саввишна. Она рассказала ей
различные толки о Лизавете Васильевне, носившиеся по городу и по
преимуществу развиваемые в дружественном для нее доме, где прежде очень
интересовались Бахтиаровым, а теперь заметно на него сердились, потому что
он решительно перестал туда ездить и целые дни просиживал у Масуровых.
Феоктиста Саввишна, поговорив с Перепетуей Петровной, вздумала заехать
к Лизавете Васильевне посидеть вечерок и собственным глазом кой-что
заметить. Она непременно ожидала встретить там Бахтиарова; но Лизавета
Васильевна была одна и, кажется, не слишком обрадовалась гостье. Сначала
разговор шел очень вяло.
- А вы не выезжаете? - спросила Феоктиста Саввишна.
- Нет, я не выезжала эти дни... Голова болит.
- Время такое, насморки везде. А я так сегодня целый день не бывала
дома; бездомовница такая сделалась, что ужас; теперь вот у вас сижу, после
обеда была у вашей тетушки... как она вас любит! А целое утро и обедала я у
Кураевых... Что это за прекрасное семейство!
- А вы знакомы?
- Господи помилуй! Мало что знакома: я, можно сказать, дружна, близка к
этому семейству.
- Которая из дочерей у них лучше? - спросила Лизавета Васильевна.
- Ах, Лизавета Васильевна, я просто не моту вам на это отвечать! Они
обе, можно сказать, как два амура или какие-нибудь две белые голубки.
- Которая у них брюнетка?
- Старшая.
- Она мне лучше нравится.
- Да, это Юлия Владимировна: прекрасная девица. Дай только бог ей
партию хорошую, а из нее выйдет превосходная жена; наперед можно сказать,
что она не огорчит своего мужа ни в малейших пустяках, не только своим
поведением или какими-нибудь неприличными поступками, как делают в нынешнем
свете другие жены. - Последние слова Феоктиста Саввишна произнесла с большим
выражением, потому что, говоря это, имела в виду кольнуть Лизавету
Васильевну.
- Она очень нравится одному молодому человеку, - сказала та, не поняв
последних слов Феоктисты Саввишны.
- Право? Кому же это?
- Этот молодой человек видел ее раза два. Он говорит, что она чудо как
хороша собой, грациозна и бесподобно поет.
- Ай, батюшки! Кто же это такой? - спросила Феоктиста Саввишна, и у ней
уже глаза разгорелись, как будто дело шло об ее собственной красоте или о
красоте ее дочери.
- Он меня очень просил, - продолжала Лизавета Васильевна, - чтобы
узнать стороной, как о нем думают у Кураевых и что бы они сказали, если бы
он сделал предложение.
- Ах, боже мой! Кто бы это был? - сказала Феоктиста Саввишна, еще более
заинтересованная. - Постойте, я ведь догадываюсь: не Бахтиаров ли?
Лизавета Васильевна покраснела.
- Это с чего вам пришло в голову? С какой мне стати говорить за него?
- Ну, я думала, так, по дружбе; он так часто бывает у вас.
- Он часто бывает у моего мужа. Нельзя ли вам, Феоктиста Саввишна,
переговорить с Кураевыми?
- Да про кого, матушка, поговорить-то: я еще не знаю, про кого.
- Нет, вы наперед дайте слово, что переговорите.
- Извольте; про кого же?
- Про моего брата.
- Про Павла Васильича? Не может быть!
- Отчего же не может быть?
- Нет, вы шутите!
- Вовсе не шучу.
- Да как же? Ведь он еще не служил.
- Что ж такое! У него уж три чина.
- Да кто их дал?
- Царь дал. Он кандидат.
- Ей-богу, не знаю... Позвольте, мне от своего слова отпираться не
следует: поговорить поговорю; конечно, женихи девушке не бесчестье; только,
откровенно вам скажу - не надеюсь. Главное дело - нечиновен. Кабы при
должности какой-нибудь был - другое дело... Состояние-то велико ли у них?
- У него своих пятьдесят душ, да после тетки еще достанется.
Феоктиста Саввишна размышляла. Она была в чрезвычайно затруднительном
положении: с одной стороны, ей очень хотелось посватать, потому что сватанье
сыздавна было ее страстью, ее маниею; половина дворянских свадеб в городе
началась через Феоктисту Саввишну, но, с другой стороны, Бешметев и Кураева
в голове ее никоим образом не укладывались в приличную партию, тем более что
она вспомнила, как сама она невыгодно отзывалась о Павле и какое дурное
мнение имеет о нем невеста; но мания сватать превозмогла все.
- Поговорю, Лизавета Васильевна, с большим удовольствием поговорю; я
так люблю все ваше семейство! Мне очень будет приятно устроить это для вас.
Вы говорите: у него пятьдесят душ и три чина?
Разговор этот прервался приходом бледного и расстроенного Павла.
Лизавета Васильевна очень ему обрадовалась.
- Вот и он! Легок на помине. Как я тебя давно не видала, Поль, -
говорила она, целуя брата в лоб и глядя на него, - но что с тобой? Чем ты
расстроен?
Павел ничего не отвечал и, почти не кланяясь Феоктисте Саввишне, сел
поодаль; Лизавета Васильевна долго вглядывалась в брата и сама задумалась.
Феоктиста Саввишна, внимательно осмотрев Павла, начала с ним разговаривать,
вероятно, для узнания его умственных способностей; она сначала спросила его
о матери, а потом и пошла допытываться - где он, чему и как учился, что
такое университет, на какую он должность кандидат; и вслед за тем, услышав,
что ученый кандидат не значит кандидат на какую-нибудь должность, она очень
интересовалась знать, почему он не служит и какое ему дадут жалованье, когда
поступит на службу.
Павел говорил очень неохотно, так что Лизавета Васильевна несколько раз
принуждена была отвечать за него. Часу в восьмом приехал Масуров с клубного
обеда и был немного пьян. Он тотчас же бросился обнимать жену и начал
рассказывать, как он славно кутнул с Бахтиаровым. Павел взялся за шляпу и,
несмотря на просьбу сестры, ушел. Феоктиста Саввишна тоже вскоре отправилась
и, еще раз переспросив о состоянии, чине и летах Павла, обещалась уведомить
Лизавету Васильевну очень скоро.
VIII
СВАТОВСТВО
Феоктиста Саввишна, возвратясь от Лизаветы Васильевны, почти целую ночь
не спала; сердце ее каждый раз замирало и билось, когда она вспоминала, что
судьба "калилась, наконец, над ней и доставила ей случай посватать. Будь
другая на месте Феоктисты Саввишны, не имея для этого дела истинного
призвания, она, конечно бы, не решилась сватать какого-либо полуплебея
губернской аристократке и по причинам, выше уже изложенным. Собственно, два
только благоприятные шанса имела Феоктиста Саввишна: во-первых, она слышала
стороной, что будто бы у Кураевых продают имение с аукциона и что вообще
дела их сильно плохи, а во-вторых, Владимир Андреич, обыкновенно человек
гордый и очень мало с нею говоривший, вдруг на днях, ни с того ни с сего,
подсел к ней и сказал: "Чем вы, любезная Феоктиста Саввишна, занимаетесь?
Хоть бы молодым девушкам женихов приискивали", - а она, как будто бы
предчувствуя, и ответила, что она очень рада, но только в состоянии ли будет
найти достойных молодых людей. Владимир же Андреич на это возразил: "Нынче
девушкам копаться нечего!" - и что вот хоть у него две дочери, девушки не из
последних, а он зарываться не будет, был бы человек хороший.
На другой день Феоктиста Саввишна сходила к заутрене, к обедне и
молилась, чтобы хорошо начать и благополучно кончить, и вечером же решилась
отправиться к Кураевым. Ехав дорогой, она имела два опасения: первое, чтоб
не было посторонних, а второе, чтобы Владимир Андреич не очень уж был важен
и сердит, потому что она его безмерно уважала и отчасти побаивалась; даже,
может быть, не решилась бы заговорить с ним, если бы он сам прежде не дал
тону. Первое ее опасение было напрасно: Кураевы только своей семьей сидели в
угольной комнате; второе же, то есть в отношении Владимира Андреича, отчасти
оправдалось: он был, видно, чем-то очень серьезным расстроен, а вследствие
того и вся семья была не в духе; но Феоктиста Саввишна не оробела перед этим
не совсем благоприятным для нее обстоятельством и решилась во что бы то ни
стало начать свое дело.
- Что это нынче за времена, - начала она, просидев с полчаса и
переговоря о различных предметах, - что это нынче за годы? Прошла целая
зима... танцевали... ездили на балы... тоже веселились, а свадьбы ни одной.
На это замечание никто не ответил; Владимир Андреич поднял, впрочем,
нахмуренные глаза и поглядел на нее.
- А ведь женихи-то есть, и очень бы желали, - продолжала она.
- Да где вы нашли женихов? - проговорил Владимир Андреич. - И
танцевали, наша братья, женатые да мальчишки.
- Мало ли есть, которые и не выезжают. Право, нынче молодой человек,
который посолиднее, то и не поедет в общество-то. Не те времена: жизнь
как-то не веселит. Вот, например, Василья Петровича Бешметева сын:
прекраснейший человек, а никуда не ездит, все сидит дома.
- Это тюфяк-то? - перебила блондинка. - Мы еще у вас его видели:
смирный такой.
- И который еще рук не моет? - прибавила насмешливо брюнетка.
- То-то и есть! Я не знавши это говорила, ан вышло не то, - возразила
увертливая Феоктиста Саввишна. - После, как узнала, так вышел человек-то
умный; не шаркун, правда; что ж такое? Занимается своим семейством,
хозяйством, читает книги, пятьдесят душ чистого имения, а в доме-то чего
нет? Одного серебра два пуда, да еще после тетки достанется душ восемьдесят.
Кроме того, у Перепетуи Петровны и деньги есть; я это наверно знаю. Чем не
жених? По моему мнению, так всякую девушку может осчастливить.
Родитель и родительница весь этот рассказ выслушали очень внимательно.
- Да это его сестра за Масуровым? - спросила мать.
- Его самого.
- Семейство-то очень уж дурное: тетка Перепетуя Петровна... сестра
Масурова - бог знает что такое! - говорила Кураева, глядя на мужа и как бы
спрашивая его: "Следует ли это говорить?"
- Что ж такое сестра? - возразила Феоктиста Саввишна. - Она совершенно
отделена. Если и действительно про нее есть там, как говорят, какие-то
слухи, она не указчица брату.
- Это пустяки: что такое сестра? - проговорил Кураев. - Служит он
где-нибудь?
- Нет, нигде не служит.
- Отчего же? Ленив, что ли?
- Ай нет; как это возможно! Холостой человек, одинокий: думает, не для
чего: состояние обеспеченное, у него уж три чина: он какой-то коллежский
регистратор, что ли.
- Коллежский секретарь?
- Так точно, коллежский секретарь.
Феоктиста Саввишна, сметливая в деле сватанья, очень хорошо поняла, что
родители были почти на ее стороне; впрочем, она даже несколько удивилась,
что так скоро успела. "Видно, больно уж делишки-то плохи", - подумала она и
прямо решилась приступить к делу.
- Я, признаться сказать, - начала она не совсем твердым голосом, -
нарочно сегодня к вам и приехала. В своем семействе можно говорить
откровенно - он очень меня просил узнать, какое было бы ваше мнение насчет
Юлии Владимировны?
- Насчет меня? - спросила брюнетка и побледнела.
- То есть в каком же отношении насчет? - сказал Владимир Андреич,
переглянувшись с женою.
- Ну, то есть известно, в каком. Он видел Юлию Владимировну: она ему
очень понравилась, так он очень бы желал быть осчастливлен. Конечно, его
мало знают, но он говорит: "Я, говорит, со временем постараюсь, говорит,
заслужить".
Владимир Андреич думал. Впрочем, по выражению его глаз заметно было,
что слова Феоктисты Саввишны были ему не неприятны.
- Что ж, он делает формальное предложение, что ли? - спросил он.
- Да!.. Конечно... все равно и через меня... делает формальное
предложение.
- Формальное предложение, - проговорил как бы сам с собою Владимир
Андреич и поглядел на дочь.
Юлия сидела почти не жива; на глазах ее навернулись слезы. Блондинка с
испуганным и жалким лицом смотрела на сестру; у нее тоже показались слезы.
Марья Ивановна глядела то на дочь, то на мужа. Несколько минут продолжалось
молчание.
- Как ты думаешь, Марья Ивановна? - начал Владимир Андреич, обращаясь к
жене. Та глядела ему в глаза и ничего не отвечала.
- Ну, а ты что, Юлия? - отнесся он к дочери.
Юлия Владимировна едва собралась с духом отвечать.
- Я не хочу еще замуж, папенька.
- Это пустое ты говоришь: всякая девушка замуж хочет.
- Он мне не нравится, папенька.
- И это пустое...
Решив таким образом, Владимир Андреич встал и начал ходить по комнате;
все другие сидели молча и потупившись. У Феоктисты Саввишны очень билось
сердце, и она беспокойным взором следила за Кураевым.
- Пойдем туда, Маша, - проговорил, наконец, Владимир Андреич, показав
жене глазами на кабинет. Марья Ивановна встала и пошла за мужем. Барышни
тоже недолго сидели в угольной. Брюнетка взглянула исподлобья на Феоктисту
Саввишну и, взяв сестру за руку, ушла с нею в другую комнату.
Феоктиста Саввишна, чтобы не мешать семейному совещанию, тоже вышла в
залу и, прислонившись к печке, с удовольствием начала припоминать ту
ловкость, которую обнаружила в этом деле. "Задала же я им задачу, - думала
она: - господи, хоть бы мне эту свадьбу устроить: четвертый год без всякого
дела. Старики-то, кажется, на моей стороне; невеста, пожалуй, заупрямится;
ну да Владимир Андреич не очень чувствительный родитель: у него и не хочешь,
да запляшешь. Признаться сказать, не ожидала я для себя этого. Делишки-то,
главное, делишки, видно, больно плохи. Как бы подслушать, что барышни-то
говорят?" - подумала Феоктиста Саввишна и, зная очень хорошо расположение
дружественного для нее дома, тотчас нашла дверь в комнату барышень и,
подойдя весьма осторожно, приложила к небольшой щели ухо. В комнате
царствовало молчание и только слышались глухие рыдания. Феоктиста Саввишна
тотчас же догадалась, что это плачет невеста.
- Не плачь, ma soeur, - заговорила блондинка, - папенька, может быть,
еще не согласится... Ты скажи, что просто не можешь, что у тебя к нему
антипатия.
- Какая тут антипатий? Больше, ma soeur, чем антипатия. Я представить
его не могу, имя его теперь уж мне противно. Что это такое? Выдают за
дурака!
- Именно, - подхватила блондинка, - лицо гадкое, ноги кривые. Очень
весело... такой муж своими немытыми руками будет обнимать. Фуй, гадость
какая!
Брюнетка ничего не отвечала: несколько минут не было слышно ни слова.
- Если меня выдадут за него, - начала довольно тихо брюнетка, - я знаю,
что делать.
- А что такое, ma soeur?
- А вот увидишь.
- Скажи, душенька!
- А то, что я буду держать его, как лакея...
- Конечно: он того и стоит.
- Еще как стоит!
Снова продолжалось несколько минут молчание.
- Мне тебя, ma soeur, - начала блондинка, - очень жаль: мы с тобой уж
не будем жить вместе.
Брюнетка молчала.
- Все это гадкая Феоктиста Саввишна, - продолжала блондинка.
- Конечно, она, урод проклятый! - подхватила Юлия.
- Дыня гнилая!
- Киевская ведьма!
- Черт с хвостом!
Феоктиста Саввишна не сочла за нужное долее подслушивать и снова вышла
в залу. Ей очень была обидна неблагодарность Юлии Владимировны, о счастии
которой она старалась. "Впрочем, бог с ней! - подумала она. - Это происходит
от глупости и молодости: им бы все за богачей выдавай; где же их взять? Для
меня бы все равно сватать; сами виноваты; хороший-то жених спросит и
приданого, а приданое в трубе прогорело, даром что модницы этакие! Вот
посмотрим, сколько отвалят; ан смотришь: старую перину, новый веник да
полтину денег; конечно, тряпок много, да ведь на тряпки-то хорошего человека
не приобретешь". Феоктиста Саввишна много еще думала в этом же роде: в
голове ее проходили довольно серьезные мысли. Так, например: что если нет в
виду хорошего приданого, так девушек не следует по моде и воспитывать, а
главное дело - не нужно учить по-французски: что от этого они только
важничают, а толку нет, и тому подобное.
Но еще более серьезные мысли, как и надобно было ожидать, высказывал
Владимир Андреич в своем совещании с супругою.
- Как ты думаешь, Марья Ивановна? - начал он.
- Я, ей-богу, еще, Владимир Андреич, опомниться не могу. Мне кажется
это даже дерзостью.
- Пустое! Где же тут дерзость?
Марья Ивановна не отвечала.
- Я тебя спрашиваю: где же тут дерзость?
- Конечно, если уж не дерзость, так, сам согласись, странность.
- И странности никакой нет. А это не странность, что у нас имение-то
все с молотка продадут? Это не странность, что я в пятьдесят лет должен
ехать в Петербург - надевать лямку и тереться в частной службе за
какие-нибудь четыре тысячи в год? Это не странность, по-вашему, это не
странность? Понимаете ли вы, что из этого выйдет?
- Я сама знаю, Владимир Андреич, что наше состояние очень расстроено.
- Не расстроено, сударыня, а совсем его нет. Что теперь у нас? Домашняя
рухлядь да экипажи; далеко-то не уедешь. Хорошо, что еще хоть частное место
удастся приятелям выхлопотать, а то хоть по миру ступай; впору с одной-то
возиться. Слава богу, что выискался добрый человек да берет, что называется,
из одного расположения. Нет уж, сударыня, по милости вашей у меня шея-то
болит давно; вам все готово, а я, может быть, целые ночи верчусь, как карась
на горячей сковороде; у меня только и молитвы было, чтобы взял кто-нибудь;
знаешь ли ты, что через месяц мы должны ехать отсюда? Ну, если б еще здесь
оставались, можно бы было погодить, да и то... четыре зимы их вывозили, а
что толку-то? Ездили, ухаживали, обедали, а ни один не присватался;
припомни, сколько было этих франтов-то: Портнов, Караев, Мелуса,
Коваревский, Умнов, Глазопалов, Бахтиаров; а ведь ни одного не умели завлечь
хорошенько; сами виноваты, мне делать нечего, в самого себя уж не влюбишь.
- Конечно... впрочем, все-таки... ты не рассердись, Владимир Андреич, я
говорю это так: все-таки ужасно пожертвовать дочерью...
- Да какой черт ею жертвует? Не в Сибирь ссылают, замуж выдают; она, я
думаю, сама этого желает. Жертвуют ею! В этом деле скорей наш брат жертвует.
Будь у меня состояние, я, может быть, в зятья-то пригнул бы и не такого
человека.
- Да ведь это я так только сказала...
- И так говорить не следует. Надобно ли нам о себе-то подумать?
- Конечно, надобно.
- Наш ведь век еще не определен!
- Конечно, еще не определен: может быть, мы еще долго будем жить.
- То-то и есть: долго жить. Теперь позови-ка Юлию... Я поговорю с ней,
а после и ты ей внуши хорошенько: во-первых, что она бедная девушка, что
лучше ей жениха быть не может, а в девках оставаться нехорошо, да и
неприлично в наш век.
Марья Ивановна вышла. Владимир Андреич, оставшись один, погрузился в
размышления. Через несколько минут вошла, в сопровождении матери, невеста, с
заплаканными глазами и бледная, как полотно.
- Поди, поцелуй меня, Юлия, - сказал Владимир Андреич ласковым тоном, -
сядь поближе.
Юлия поцеловала отца и села.
- Знаешь ли ты, - начал он своим внушительным тоном, - что всякая
порядочная девушка в двадцать лет должна думать выйти замуж?
- Знаю, папа.
- Ты порядочная девушка?
Юлия молчала.
- Тебе двадцать лет? Что ж из этого следует? То, что ты должна думать
выйти замуж.
- Но, папа, я еще не хочу.
- Ты не можешь не хотеть, на том основании, как я сказал, что
порядочная девушка в двадцать лет хочет замуж; но теперь другой вопрос: за
кого выйти замуж?
- Мне он очень гадок.
- Хорошо: этот гадок, положим, так. Стало быть, ты кого-нибудь имеешь в
виду. Может быть, в тебя кто-нибудь влюблен и уж делал тебе предложение? Кто
ж это такой? Бахтиаров, что ли?
- Мне никто не делал предложения, - отвечала, вспыхнув, Юлия
Владимировна. - Я пойду, папенька, в монастырь.
- Прекрасно! Ступай в монастырь, только завтра же; зачем же тебе
отягощать нас? Мы, стало быть, ничего уже не можем для тебя сделать. Мы
поедем в Петербург, а ты ступай в монастырь.
Юлия залилась слезами.
- Вот видишь, - начал снова Владимир Андреич, - это только пустые
слова, а в таком важном деле пустых слов говорить не следует. Плакать
нечего, а надобно слушать, что говорят.
- Мне хочется, папенька, пожить с вами.
- Пожить с нами! Это всего лучше! На все, сударыня, свое время: с нами
ты уж пожила; теперь тебе надобно выйти замуж, - ведь ты с этим сама
согласна. Ну, скажи, согласна ли?
- Согласна.
- Прекрасно! Что ж тебя останавливает? Каков этот человек?
- Он совершенный тюфяк, папа.
- Вот то-то и есть; тебе, по молодости, не должно ни в чем полагаться
на собственные понятия. А я тебе лучше растолкую, что это за человек.
Во-первых, я знал его отца и мать; отец был очень честный человек, а мать
умная и добрая женщина; во-вторых, он сам учился а университете и имеет уже
три чина. Что же из этого выходит? Этот жених умный человек, по месту своего
воспитания, потому что это высшее заведение, и должен быть добрый человек,
по семейству, в котором он родился, а главное - состояние: пятьдесят душ
незаложенных; это значит сто душ; дом как полная чаша; это я знаю, потому
что у Василья Петровича бывал на завтраках; экипаж будет у тебя приличный;
знакома ты можешь быть со всеми; будешь дамой, муж будет служить, а ты
будешь веселиться; народятся дети, к этому времени тетка умрет: вот вам и на
воспитание их. Чего ж недостает в этом женихе?
- Он очень необразован, папа.
- Нет, необразован быть он не может; разве только неловок, не шаркун;
да ведь муж не танцевальный учитель. Это ведь в танцмейстеры да в паяцы
выбирают ловких.
Владимир Андреич замолчал. Из всех его рассуждений Юлия поняла,
кажется, только то, что папенька непременно решился ее выдать за Бешметева и
что теперь он говорит ласково, только убеждает, а потом, пожалуй, начнет
кричать и, чего доброго, посадит в монастырь.
- Ну, Марья Ивановна, ты теперь с нею поговори, - сказал Владимир
Андреич и вышел.
Юлия по уходе отца принялась плакать. Марья Ивановна тоже едва
удерживалась.
- Он меня, пожалуй, прогонит, - говорила Юлия, утирая слезы.
- Что мудреного, друг мой? Выходи лучше, Джулинька. Что? Бог милостив.
- Да он мне гадок, maman.
- Привыкнешь, душа моя, ей-богу, привыкнешь. Этого ведь нельзя наперед
сказать; сначала не нравится, а после полюбишь; а иногда и по любви выходят,
да после даже ненавидят друг друга. Он добрый человек: по крайней мере он
будет тебе повиноваться, а не ты ему.
- Да, уж если я выйду, - сказала разгневанным голосом Юлия, - так я ему
дам знать себя; я ему докажу, что значит жениться насильно. У него пятьдесят
душ, maman?
- Пятьдесят душ, мой ангел.
- Сколько же это доходу?
- Я думаю, тысяч до трех; да еще, я думаю, деньги у них должны быть.
- Все деньги себе буду брать; ему никогда копейки не дам; буду ездить
по знакомым, по балам; дома решительно не стану сидеть.
- Да это как ты хочешь... - говорила мать. - Ну, что пользы-то, посуди
ты сама: вот я вышла за Владимира Андреича; ну, молодец, умен и богат.
Конечно, жила в обществе, зато домашнего-то удовольствия никакого не имела.
Решись, мой друг; в наше время в девушках оставаться даже неприлично.
И на это замечание Юлия ничего не отвечала и, казалось, была в
раздумье.
- Позвольте мне, maman, поговорить с сестрой, - сказала она после
минутного размышления.
Марья Ивановна вышла в угольную комнату: там сидели Владимир Андреич и
Надя.
- Ну, что? - спросил он, увидя жену.
- Она почти согласна, - отвечала Марья Ивановна, - хочет только с
сестрой поговорить.
Надя встала и хотела было идти.
- Постой, - сказал Владимир Андреич. - Ты смотри не разбивай сестру; я
ведь после узнаю. Ты скажи, что ты бы на ее месте тотчас пошла.
- Да ведь он очень смешон, папа, - возразила блондинка.
- Я тебе за это уши выдеру! Болтунья этакая! - прикрикнул Владимир
Андреич.
У блондинки на глазах навернулись слезы.
- Ты должна ей говорить, что ей необходимо выйти замуж, потому что
этого хотят родители, а родителей должно уважать, - что папенька, то есть я,
рассердится и отдаст в монастырь... ступай!
Блондинка вошла к сестре, которая сидела в задумчивости.
- Меня за тебя, ma soeur, прибранил папа, - сказала она, садясь,
надувши губы, на диван.
- За что?
- Что ты замуж не выходишь. Выходи, пожалуйста, скорее... Я-то чем
виновата? Он и тебя хочет посадить в монастырь.
- Я лишу его этого удовольствия, потому что выйду замуж.
- Я сама бы вышла за кого-нибудь замуж; все бранятся беспрестанно:
сегодня третий раз.
- Знаешь, ma soeur, кого мне хочется взбесить, если я выйду замуж?
- Кого?.. Б...?
- Ну да. Ты не знаешь еще, какой он ужасный чело" век. Мне именно
хочется выйти замуж, чтоб доказать ему...
- Он славно ездит верхом, - перебила блондинка.
- Конечно, хорошо. А все-таки ужасный человек: ты не знаешь еще
всего... Помнишь, как он летом за мной ухаживал? Ну, я думала, что он в
самом деле ко мне неравнодушен.
- Ты в него, ma soeur, была ведь очень влюблена, - перебила блондинка,
- целые ночи все говорила о нем.
- Ну да, конечно. Но вообрази себе, что он сделал со мной на обеде у
Жарковых: я стою у окна, он подходит ко мне. "Что вы делаете, говорит, на
что вы смотрите? Не заветные ли вензеля пишете?" А я и говорю: "Да, заветный
вензель". Он говорит: "Напишите при мне". Я думаю, что ж такое? Взяла да и
написала его вензель. Он посмотрел на окошко, сделал, знаешь, эту его
насмешливую гримасу и отошел. Самолюбие у меня вспыхнуло, и с этих же пор я
перестала его замечать. После он очень опять ухаживал: нет, извините, -
теперь пусть поймет, что это значит. Я сделаюсь дамой и решительно не буду
обращать на него внимания. Он, говорят, дам гораздо больше любит.
Сестры несколько минут молчали.
- Где папенька? - спросила, наконец, брюнетка.
- В угольной: сидит с мама.
- Поди, скажи, что я согласна... - произнесла Юлия Владимировна
решительным тоном.
- В самом деле, ma soeur? - спросила та.
- В самом деле.
- Я пойду скажу.
- Поди.
- Ты не шутишь?
- Нет.
Наденька постояла еще несколько минут, ожидая, что не откажется ли
сестра от своего намерения. Но Юлия Владимировна молчала, и Надя вошла в
угольную комнату.
- Сестра согласна, папа, - сказала она, войдя к Владимиру Андреичу.
- И прекрасно! - сказал тот с просветлевшим лицом. - Что ж она сама
нейдет?
- Она там, папа.
Владимир Андреич вошел в кабинет.
- Ну что, Джули?
- Я согласна.
- Поцелуй меня, душа моя... нет, поцелуй три раза... в этих
торжественных случаях целуются по три раза. Ты теперешним своим поступком
очень хорошо зарекомендовала себя: во-первых, ты показала, что ты девушка
умная, потому что понимаешь, что тебе говорят, а во-вторых, своим
повиновением обнаружила доброе и родителям покорное сердце; а из этих данных
наперед можно пророчить, что из тебя выйдет хорошая жена и что ты будешь
счастлива в своей семейной жизни.
Юлия хотела поцеловать руку отца, но Владимир Андреич не позволил этого
сделать и сам поцеловал ее в лоб.
- Ты посиди здесь, а я переговорю с Феоктистой Саввишной.
Сказав это, Владимир Андреич вышел в угольную и снова уселся на диване.
Через четверть часа предстала перед ним и Феоктиста Саввишна.
- Ну что, любезнейшая моя Феоктиста Саввишна? - начал Владимир Андреич.
- Так как вы, я думаю, и сами знаете, что дочери моей, с одной стороны,
торопиться замуж еще нечего: женихов у ней было и будет; но, принимая во
внимание, с другой стороны, что и хорошего человека обегать не следует, а
потому я прошу, не угодно ли будет господину Бешметеву завтрашний день
самому пожаловать к нам для личных объяснений; и я бы ему кое-что сообщил, и
он бы мне объяснил о себе.
- Да верно ли это, батюшка Владимир Андреич? Верно ли это по крайней
мере?
- Почти верно.
- Он, признаться сказать, мало надеется и говорил мне: "Я бы, говорит,
Феоктиста Саввишна, и сам сделал предложение, да сами посудите, я ведь
решительно не знаю, как обо мне разумеют".
- Невеста и все наше семейство разумеют о нем очень хорошо. Вы его
ободрите.
- Можно ли, Владимир Андреич, надежду-то ему подать?
- Даже больше чем надежду. Мы хорошего человека никогда не обегали.
Феоктиста Саввишна была почти в восторге. Она очень хорошо поняла, что
Владимир Андреич делает эту маленькую проволочку так только, для тону, по
своему самолюбивому характеру, и потому, не входя в дальнейшие объяснения,
отправилась домой. Ехавши, Феоктиста Саввишна вспомнила, что она еще ничего
не слыхала от самого Бешметева и что говорила только его сестра, и та не
упоминала ни слова о формальном предложении.
"Что, если он откажется, даже потому только, - подумала она, - что у
них к свадьбе ничего не готово?"
Эта мысль сильно беспокоила немного далеко взявшую сваху. Она тотчас
было хотела ехать к Лизавете Васильевне, но было уже довольно поздно, и
потому она только написала к ней письмо, содержание которого читатель увидит
в следующей главе.
IX
ПОМОЛВКА С ПРЕДЫДУЩИМИ
И ПОСЛЕДУЮЩИМИ ЕЙ СЦЕНАМИ
Павел ничего не знал о переговорах сестры с Феоктистой Саввишной, и в
то самое время, как Владимир Андреич решал его участь, он думал совершенно о
другом и был под влиянием совершенно иных впечатлений. Долго не мог он после
посещения тетки опомниться. Ему очень было жаль сестры.
"Бедная Лиза, - думал он, - теперь отнимают у тебя и доброе имя,
бесславят тебя, взводя нелепые клеветы. Что мне делать? - спрашивал он сам
себя. - Не лучше ли передать ей об обидных сплетнях? По крайней мере она
остережется; но каким образом сказать? Этот предмет так щекотлив! Она
никогда не говорит со мною о Бахтиарове. Я передам ей только разговор с
теткою", - решил Павел и приехал к сестре.
Но ему, как мы видели, не удалось этого сделать. С расстроенным духом
возвратился он домой и целую почти ночь не спал. "Что, если она его любит,
если эти сплетни имеют некоторое основание?" - думал Павел и, сам не желая
того, начинал припоминать небольшие странности, которые замечал в обращении
сестры с Бахтиаровым.
Так, например, Лизавета Васильевна, не любившая очень карт, часто и
даже очень часто садилась около мужа в то время, как тот играл с своим
приятелем, и в продолжение целого вечера не сходила с места; или... это
было, впрочем, один только раз... она, по обыкновению как бы совершенно не
замечавшая Бахтиарова, вдруг осталась с ним вдвоем в гостиной и просидела
более часа. Павел в это время под диктовку Масурова переписывал какую-то
бумагу в соседней комнате, и когда он вошел, то заметил на лицах обоих
собеседников сильное волнение; видно было, что они о чем-то говорили, но при
его появлении замолчали, и потом Бахтиаров, чем-то расстроенный, тотчас же
уехал, а Лизавета Васильевна, ссылаясь на обыкновенную свою болезнь -
головную боль, улеглась в постель.
Размышления Павла были прерваны приездом Лизаветы Васильевны, которая
прошла прямо к нему в комнату. Увидя сестру, он несколько смешался. Ему
предстояло рассказать ей все, что говорила тетка; но герою моему, как уже,
может быть, успел заметить читатель, всегда было трудно говорить о том, что
лежало у него на сердце. Лизавета Васильевна вошла с веселым лицом и, почти
ни слова не говоря, подала Павлу какое-то письмо. Бешметев, ничего не
подозревая, начал читать и, прочитав, весь растерялся: лицо его приняло
такое странное и даже смешное выражение, что Лизавета Васильевна не могла
удержаться и расхохоталась.
- Что с тобой, Поль? - проговорила она.
Павел молчал.
Письмо это было от Феоктисты Саввишны, довольно оригинальной орфографии
и следующего содержания:
"Почтеннюющая Илисавета Васильевна, ни магу выразить, скаким нетерпенем
спишу ваз уведомить, што я, пожеланию вашому, вчерас была у В.А., зделала
предложение насчет вашаго браца к Юли Владимировны, оне поблагородству
собственной души незахотят мне зделать неприятности и непреставять миня
лгуньею прид таким прекрасным семейством, сегодняшнего числа в двенацат
часов поедут кним знакомитца, там они все узнают, принося мое почтение и
цолуя ваших милых детачек остаюсь
покорная к услугам
Феоктиста Панамарева".
- Я тебе все скажу, - начала Лизавета Васильевна. - Вчера мне пришло в
голову попросить Феоктисту Саввишну узнать, как о тебе думают у Кураевых, а
она не только что узнала, но даже сделала предложение, и они, как видишь,
согласны.
Павел все еще не мог прийти в себя.
- Извольте одеваться и ехать: вас ждут, - продолжала Масурова.
- Но это, должно быть, какая-нибудь болтовня, - возразил, наконец,
Бешметев.
- Нечего тут рассуждать, а извольте одеваться и ехать. Константин! Дай
барину одеться.
И Лизавета Васильевна вместе с лакеем начали наряжать брата. Герой мой
как будто был не совсем в своем уме, по крайней мере решительно не имел
ясного сознания и, только одевшись, немного опомнился: уселся на диван и
объявил, что не поедет, потому что Феоктиста Саввишна врунья и что, может
быть, все это вздор. Лизавета Васильевна начала терять надежду; но от свахи
получено было новое, исполненное отчаяния письмо, в котором она заклинала
Павла ехать скорее и умоляла не губить ее. Этот новый толчок и убеждения
Лизаветы Васильевны подействовали на Павла как одуряющее средство: утратив
опять ясное сознание, он сел на дрожки и, не замечая сам того, очутился в
передней Кураевых, а потом объявил свое имя лакею, который и не замедлил
просить его в гостиную.
Простояв несколько минут на одном месте и видя, что уже нет никакой
возможности вернуться назад, Павел быстро пошел по зале; решившись во что бы
то ни стало не конфузиться, и действительно, войдя в гостиную, он довольно
свободно подошел к Кураеву и произнес обычное: "Честь имею представиться".
- Очень приятно, весьма приятно, - перебил Владимир Андреич, взяв гостя
за обе руки, - милости прошу садиться... Сюда, на диван.
Павел сел. Владимир Андреич внимательным взором осмотрел гостя с головы
до ног. Бешметеву начало становиться неловко. Он чувствовал, что ему надобно
было что-нибудь заговорить, но ни одна приличная фраза не приходила ему в
голову.
- Я знал вашего батюшку и матушку, - начал опять Владимир Андреич. -
Мне очень приятно вас видеть у себя в доме. Вы, как слышно, не любитель
общества: сидите больше дома, занимаетесь науками.
- Да, я больше бываю дома, - проговорил, наконец, Павел.
- Это очень похвально... Рассеянные молодые люди как-то бывают
неспособны к семейной жизни: теряются... заматываются... Конечно... кто
говорит? С одной стороны, не должно бегать и людей...
Владимир Андреич остановился с тем, чтобы дать возможность заговорить
своему собеседнику; но Павел молчал.
"Уж чересчур неговорлив: видно, самому придется начать", - подумал
Владимир Андреич и начал:
- Вчерашний день Феоктиста Саввишна...
Здесь опять он замолчал и остановился в ожидании, не перебьет ли его
речь Бешметев; но тот сидел, потупившись, и при последних словах его весь
вспыхнул.
- Через Феоктисту Саввишну, - продолжал Владимир Андреич, - угодно было
вам сделать нам честь... искать руки нашей старшей дочери.
- Я был бы очень счастлив... - проговорил, наконец, Павел.
- Очень верю и благодарю вас за это, - возразил Владимир Андреич, - но
позвольте мне с вами говорить откровенно: участь ваша совершенно зависит от
выбора дочери, которой волю мы не смеем стеснять. Очень естественно, и в чем
я даже почти уверен, что она, руководствуясь своим сердцем, согласна. Но мы,
старики-родители, на эти вещи смотрим иначе: во-первых, нам кажется, что
дочь наша еще молода, нам как-то страшно отпустить ее в чужие руки, и очень
натурально, что нас беспокоит, как она будет жить? Любовь - сама по себе, а
средства жизненные - сами по себе, и поэтому, изъявляя наше согласие, нам,
по крайней мере для собственного спокойствия, хотелось бы знать, что она,
будучи награждена от нас по нашим силам, идет тоже не на бедность; и потому
позвольте узнать ваше состояние?
- У меня пятьдесят душ.
- Чистые?
- Чистые-с.
- И деньги есть?
- Есть небольшие.
- Примерно - сколько?
- Тысяч пять.
- Стало быть, после старика-батюшки ничего еще не продано, не заложено
и не истрачено?
- Нет, ничего-с.
- Благодарю вас за откровенность; я, признаться сказать... вы извините
меня; теперь, конечно, прошлое дело, - я, признаться, как-то не решался...
мало даже советовал... но, заметя ее собственное желание... счел себя не
вправе противоречить; голос ее сердца в этом случае старше всех... у нее
были прежде, даже и теперь много есть женихов - очень настоятельных
искателей; но что ж делать? не нравятся... Так богу угодно... Родством своим
я могу похвастать: вот вы, когда войдете в наше семейство, увидите сами, и
надеюсь, что вы любовию своею и уважением вознаградите нас за нашу в этом
случае жертву... Сейчас я приглашу жену... Марья Ивановна!
Марья Ивановна вошла и, жеманно поклонившись Павлу, села на ближайшее
кресло.
- Павел Васильич, - начал Кураев, - делает честь нашему семейству и
просит руки Юлии. Я говорил им, что это зависит от нее самой.
- Конечно, это зависит совершенно от ее желания, - отвечала Марья
Ивановна.
- Нынче на брак, - подхватил Владимир Андреич, - не так уже смотрят,
как прежде: тогда, бывало, невест и связанных венчали. Мы это себе уж не
позволим сделать.
- Как можно? Мы этого никогда не позволим себе сделать, - подтвердила
Марья Ивановна.
- Позов...
