Алексей Феофилактович Писемский. Тюфяк
страница №2
... теперьиногда семинарист ходит, - отвечала мать.
Генерал покачал головой.
- Да что же такое тут здоровье-то? За что же вы ребенка-то губите,
оставляя его в невежестве? - У Павла навернулись на глазах слезы. -
Смотрите, уж он сам плачет, - продолжал генерал, - сознавая, может быть, то
зло, которое причиняет ему ваша слепая и невежественная любовь. Плачь,
братец, и просись учиться: в противном случае ты погиб безвозвратно.
Много после того генерал говорил в том же тоне и очень убедительно
доказал хозяевам, что человек без образования - зверь дикий, что они, то
есть родители моего героя, если не понимают этого, так потому, что сами
необразованны и отстали от века.
Василий Петрович и Анна Петровна, пристыженные генералом, на другой же
день решились приготовлять сына в гимназию. Паша обрадовался этому решению:
он очень хорошо понял, что генерал прав, и ему самому хотелось учиться.
Семинарист, имевший, между прочим, известную слабость Александра
Македонского, был заменен приходским священником и учителем математики из
уездного училища. Ребенок оказал неимоверные успехи и через год был
совершенно готов в первый класс гимназии. Пашу повели на экзамен. Богу
одному разве известно, чего стоило моему герою прийти в первый раз в школу;
но экзамен он выдержал очень хорошо, хотя и сконфузился чрезвычайно.
Товарищи приняли Павла, как обыкновенно принимают новичков: только что он
уселся в классе, как один довольно высокий ученик подошел к нему и крепко
треснул его по лбу, приговаривая: "Эка, парень, лбина-то!" Потом другой
шалун пошел и нажаловался на него учителю, говоря, что будто бы он толкается
и не дает ему заниматься, тогда как Павел сидел, почти не шевелясь. Учитель,
любивший задавать новичкам острастку, поставил на целый день Павла на
колени. После этого Бешметев начал бояться учителей и чуждаться товарищей и
обыкновенно старался прийти в гимназию перед самым началом класса, когда уже
все сидели на местах. Учиться ему, впрочем, было очень легко.
Незаметно шел год за годом. Павел подрастал. Из некрасивого и робкого
ребенка он сделался мешковатым юношей. Перепетуя Петровна просто приходила в
отчаяние, глядя на своего племянника, и не называла его иначе, как тюфяком.
В гимназии Павел решительно не шалил, не грубил учителям и хорошо учился.
Директор называл его "благонравный господин Бешметев", но товарищи его
называли зубрилой; они не то чтобы не любили Бешметева, но как-то мало
уважали. Все почти товарищи, некоторые из зависти, а другие просто для
удовольствия, любили подтрунить над ним, рассказывая, что будто бы он спит с
нянькою и по вечерам беспрестанно долбит уроки, а трубки покурить не смеет и
подумать, потому что маменька высечет. Молча переносил Павел эти насмешки,
но видно было, что они ему неприятны: он очень не любил бывать с товарищами,
ни к кому из них никогда не ходил и к себе не звал. Дома Павел не
беспрестанно долбил, как думали товарищи: он даже не много занимался, часто
сидел с матерью и рассказывал ей что-нибудь. Анна Петровна внимательно
слушала сына, хотя ничего не понимала из его слов; но более всего Павел
любил быть один, лежать на кровати и мечтать. Восьмнадцати лет он кончил
курс в гимназии и начал собираться в Москву, чтобы поступить в университет.
Анна Петровна еще за месяц перед отъездом сына принялась плакать, а в минуту
расставания с ним упала в страшный обморок и целые полгода после того не
осушала глаз.
Павел приехал в Москву и отыскал квартиру со столом на Смоленском
рынке, у одной титулярной советницы Подхлебовой, по рекомендательному письму
от Перепетуи Петровны, находившейся с Подхлебовой когда-то в большой дружбе.
Титулярная советница очень опасалась взять к себе на квартиру молодого
человека, потому что вообще в числе молодых людей очень много пьяниц,
развратных и буянов; но Перепетуя Петровна писала весьма убедительно, и
Подхлебова решилась, тем более что третья комната нанимаемой ею квартиры
была решительно ей не нужна. Скоро страх титулярной советницы совершенно
рассеялся: молодой человек оказался скромен и тих, даже более, чем
следовало. Она прозвала его старичком и всем своим знакомым рассказывала,
что постояльца ей просто бог послал, что он второй феномен, что этакой
скромности она даже сама в девицах не имела, что он, кроме университета,
никуда даже шагу не сделал, а уж не то чтобы заводить какие-нибудь
дебоширства. Придет, пообедает, полежит, почитает книжку, попишет и, видно,
чрезвычайно много занимается науками; даже с ней мало вступает в разговоры,
хотя она и старается его обласкать.
С озабоченным и несколько сердитым лицом явился Павел в университет,
сел на самую дальнюю скамейку и во все время экзаменов не сказал почти ни с
кем ни слова. Так же начал он ходить и на лекции: приходил, садился
где-нибудь вдали, записывал слова профессора, а потом уходил. Он не сошелся
ни с одним из товарищей и ни с одним из них даже не кланялся. Дома он
действительно, как говорила титулярная советница, вел самую однообразную
жизнь, то есть обедал, занимался, а потом ложился на кровать и думал, или,
скорее, мечтал: мечтою его было сделаться со временем профессором; мечта эта
явилась в нем после отлично выдержанного экзамена первого курса; живо
представлял он себе часы первой лекции, эту внимательную толпу слушателей,
перед которыми он будет излагать строго обдуманные научные положения, общее
удивление его учености, а там общественную, а за оной и мировую славу. С
течением времени, однако, такого рода исключительно созерцательная жизнь
начала ему заметно понадоедать: хоть бы сходить в театр, думал он,
посмотреть, например, "Коварство и любовь"{322}; но для этого у него не было
денег, которых едва доставало на обыденное содержание и на покупку книг;
хоть бы в гости куда-нибудь съездить, где есть молодые девушки, но, - увы! -
знакомых он не имел решительно никого. Часто часу в десятом-одиннадцатом
вечера выходил он из дома и долго ходил по улицам без всякой цели и только
иногда останавливался перед каким-нибудь освещенным домом... Внутри было
светло: в каком-то фантастическом свете являлись ему движущиеся там фигуры
людей; ему казалось, что там должно быть очень хорошо и весело. Лежа по
вечерам на кровати, он каким-то странным чувством прислушивался к говору
женских голосов, раздававшемуся в комнате хозяйки. К ней очень часто ходили
ее приятельницы, но все, как нарочно, были очень дурны собой.
За два года перед выпуском Бешметев, приехав домой на вакацию, увидел в
первый раз сестру свою. Сначала он очень дичился ее, но Лиза была живее
брата; она начала его мало-помалу приучать к себе, и к концу вакации он даже
просиживал с нею целые дни и разговаривал. Перед отъездом она ему намекнула,
что ей по преимуществу правится некто Бахтиаров. Павла, кажется, это очень
заинтересовало: он в каждом письме после того намекал сестре на это
обстоятельство. На третьем курсе Бешметев переменил квартиру. Хозяйка его,
титулярная советница Подхлебова, несмотря на то, что двенадцатый год
вдовела, была женщина строгой нравственности. Сначала она, как мы видели,
очень опасалась взять к себе на квартиру молодого студента, но потом
успокоилась, увидев, что этот студент совершенный старичок, и очень скоро к
нему привыкла. Она вместе с ним обедала, поила его чаем, часто приходила в
его комнату и даже упросила быть при ней в халате, очень справедливо
замечая, что, живши вместе, на всякий час не убережешься. Потом...
Титулярная советница, несмотря на сорок пятый год жизни, хранила еще в груди
своей сердце, способное любить: когда Бешметев уехал на вакацию, она с
ужасом догадалась, что питает к своему постояльцу не привычку, а чувство
более нежное, более страстное, потому что, в продолжение трех месяцев его
отсутствия, безмерно грустила и скучала, а когда Павел приехал, она до
сумасшествия обрадовалась ему и чрезвычайно сконфузилась. В голове ее
образовалась довольно смелая мысль: она вздумала выйти замуж за Павла, когда
он кончит курс, а до тех пор постараться внушить ему любовь к себе. С этого
времени жизнь Павла сделалась гораздо комфортабельнее: в комнате его
поставлена была новая мебель, и даже приделано было новое драпри к окошку;
про стол и говорить нечего: его кормили как на убой; сама титулярная
советница начала просиживать целые дни в его комнате; последнее, кажется,
очень надоедало Павлу, потому что он каждый раз, когда входила к нему
хозяйка, торопился раскрыть книгу и принимался читать. "Я вам не буду
мешать, а только так посижу", - говорила хозяйка и, сев напротив, начинала
пристально на него смотреть, вздыхать и даже набивала ему трубки; холодность
Павла относила она к робости. Титулярная советница чувствовала непреоборимое
желание объясниться с своим постояльцем и ободрить его. 10 октября, в день
своего рождения, она, кажется, исполнила свое намерение: за ужином она много
поила Павла вином, а потом пришла к нему в комнату и очень долго там сидела.
Но на другой день Павел чуть свет ушел из дома и нанял другую квартиру. К
титулярной советнице он более не возвращался; даже за вещами своими просил
съездить своего нового хозяина, честного немца, питаемого повивальным
искусством своей супруги. Госпожа Подхлебова, кажется, не ожидала такого
поступка со стороны своего постояльца. "Что вам угодно? Я вас не знаю... Не
может быть... Я не могу верить!.." - говорила она и решительно было не
хотела отдавать вещей пришедшему за ними немцу. "Моя Каролин Ивановна кочет,
я кочет, господин студент кочет: ви не может не давать... Когда ви, мой дам,
не катите, то я пашоль на квартальный", - сказал немец и действительно пошел
было за квартальным; но титулярная советница сочла за лучшее покориться
судьбе и отпустить вещи... Впрочем, она написала к Павлу предлинное письмо и
послала его к нему с горничною девкой. Содержание этого письма мне тоже
неизвестно, потому что и сам Бешметев, не прочитав его, разорвал и бросил в
печь.
На новой квартире Павел начал жить так же однообразно и еще уединеннее.
Хозяева его не беспокоили: повивальная бабка почти никогда не бывала дома, а
честный немец предавался по целым дням невинному и любимому его занятию: он
все переписывал прописи, питая честолюбивые замыслы попасть со временем в
учителя каллиграфии. Вскоре у Павла появилось новое занятие: он очень долго
начал засиживаться у окна и все смотрел на крыльцо противоположного дома,
откуда часто выходила молоденькая девушка в сопровождении пожилой дамы,
садилась в парные сани, куда-то уезжала и опять приезжала. В теплые дни
девушка выходила с какою-то дамой, а иногда с господином в бекешке гулять
пешком и была одета, в таком случае, в теплый шелковый капот. Боже мой! Как
хороша казалась Павлу его соседка! Какая была чудная у ней талия! А глаза...
даже на таком дальнем расстоянии видно было, что у ней чудные черные глаза!
Жизнь Павла как будто бы сделалась полнее. Каждый день он просыпался с
надеждою увидеть соседку и действительно каждый день ее видел. Он очень
хорошо заучил, в котором часу она ходит гулять, долго ли гуляет; знал дни, в
которые она уезжала часов в двенадцать и возвращалась уже поздно. По
праздникам девушка и дама выезжали из дома часу в одиннадцатом и часу в
двенадцатом возвращались домой; Павел догадался, что они ездят к обедне, а
потом узнал - и куда именно; оказалось, что в соседний приход. Он сам пошел
туда, видел ее, видел вблизи, и каждое воскресенье, каждый праздник начал
ходить в эту церковь. С этого времени он почти перестал заниматься и вполне
предался своим мечтам. Ему очень хотелось, чтобы девушка его заметила, но
этого ему никак не удавалось достигнуть.
В конце первой недели великого поста соседний дом запустел; ни девушки,
ни дамы, ни господина в бекешке не стало видно: они уехали. Трудно описать,
как Павлу сделалось скучно и грустно; он даже потихоньку плакал, а потом
неимоверно начал заниматься и кончил вторым кандидатом. Профессор, по
предмету которого написал он кандидатское рассуждение, убеждал его держать
экзамен на магистра. Все это очень польстило честолюбию моего героя: он
решился тотчас же готовиться; но бог судил иначе.
Через несколько времени Павел получил письмо от тетки, которая
уведомляла его, что отец его умер, а мать в параличе, и просила его
непременно приезжать как можно скорее домой. Павла это очень огорчило, и он
тотчас же поехал, с твердым, однако, намерением снова возвратиться в Москву.
Мы видели, какие печальные обстоятельства встретили Бешметева на родине,
видели, как приняли родные его намерение уехать опять в Москву; мать
плакала, тетка бранилась; видели потом, как Павел почти отказался от своего
намерения, перервал свои тетради, хотел сжечь книги и как потом отложил это,
в надежде, что мать со временем выздоровеет и отпустит его; но старуха не
выздоравливала; герой мой беспрестанно переходил от твердого намерения
уехать к решению остаться, и вслед за тем тотчас же приходила ему в голову
заветная мечта о профессорстве - он вспоминал любимый свой труд и грядущую
славу. Грустно, тошно становилось Павлу. "Поеду, непременно поеду", -
говорил он сам с собою, и только день отъезда откладывал в дальний ящик...
Он не мог себе без ужаса представить той минуты, когда мать, прощаясь с ним,
может быть не перенесет этого и умрет на его руках; кроме того, не будучи
самонадеян, он, кажется, не слишком твердо был убежден, что достигнет своей
любимой цели, профессорства, или по крайней мере эта цель была слишком еще
далека. Весьма естественно, что в настоящем своем положении Бешметев не был
спокоен: он чувствовал невыносимую тоску, грусть и скуку; заниматься ему
почти не давали, потому что то кликали к матери, то приезжала тетка или
сестра, да, кажется, и сам он был не слишком расположен к деятельности.
Оставаясь один, он обыкновенно ложился на кровать и бог знает о чем начинал
думать, а сердце между тем беспрестанно ныло и тосковало. Семейная жизнь
сестры была для Бешметева новым источником неприятностей; Масуров казался
ему отвратительнейшим существом, а сестра страдалицею, тем более что ей
угрожало впереди существенное зло - бедность. Впрочем, Лизавета Васильевна
впоследствии ни слова не говорила брату о своих семейных неприятностях, была
как будто бы спокойна и очень ласкалась к Павлу. Целые дни проводили они
вдвоем. Бешметев начал все более сближаться с сестрою, сделался с нею
говорлив, откровенен и даже поверил ей свою мечту. Женщины, как известно,
очень находчивы. Лизавета Васильевна нашла, что брат может заниматься, не
уезжая в Москву, и что, если ему нужны книги, он может их выписать. Бешметев
счел эту мысль довольно справедливою и решился при первом же получении
оброков выписать рублей на двести книг и начать приготовляться. Успокоившись
на этом решении, он между тем целые дни начал просиживать у сестры.
Случайно или умышленно, но только разговоры их по преимуществу стали
склоняться на любовь. Лизавета Васильевна в этом отношении была гораздо
опытнее брата: она знала любовь в самых тонких ее ощущениях; она, как видно,
очень хорошо знала страдания и счастие влюбленного. С отрадою и не без
волнения прислушивался Павел к словам сестры и понимал их каким-то неясным
чувством; в первый раз еще сблизился он с женщиною и взглянул в ее сердце.
- Где это ты, сестрица, все узнала? - спросил он однажды, прослушав от
сестры живой рассказ о нечаянной встрече одной молодой девушки с любимым
человеком.
- Я много читала романов, - отвечала она.
Павел сомнительно покачал головою.
- Женщина в двадцать лет много знает, много чувствовала, - продолжала
Лизавета Васильевна.
- И много испытала? - перебил Павел.
- Может быть, и так, - отвечала Лизавета Васильевна.
Результатом таких бесед было то, что Павел, приходя от сестры и
улегшись на постель, не сознавая сам того, по преимуществу начал думать о
женщинах. Московская соседка была припомнена в малейших подробностях. "Как
хороша вообще женщина! - думал он. - Какое блаженство любить хорошенькую
женщину!" Праздное воображение его дополняло ему то, что не досказывала
сестра. Он потом рассказал ей слегка о своей любви в Москве к соседке,
которую он, по его словам, до сих пор слишком хорошо помнит, как будто бы
видел ее вчера.
V
НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА
Лизавете Васильевне случилась надобность уехать на целый месяц в
деревню. Павлу сделалось очень скучно и грустно. Он принялся было
заниматься, но, - увы! - все шло как-то не по-прежнему: формулы небесной
механики ему сделались как-то темны и непонятны, брошюрка Вирея скучна и
томительна. "Не могу!" - говорил он, оставляя книгу, и вслед за тем по
обыкновению ложился на кровать и начинал думать о прекрасной половине рода
человеческого.
Проскучав недели две, Павел вздумал съездить к тетке. Перепетуя
Петровна, при его приходе, стояла перед зеркалом и надевала что-то вроде
мантильи, сшитой по ее собственному воображению.
- Насилу-то, батюшка, пожаловал, - сказала она, увидев племянника. - Ну
что, какова маменька-то?
- Все так же-с, - отвечал Павел.
- Палашка, - говорила Перепетуя Петровна, отряхая шелковое платье, -
ведь юбка-то у меня все-таки видна.
- Нет, матушка, это так.
- Какое, дура, так! Паша, видна, у меня юбка-то?
- Я ничего не вижу.
- Наклонись, батька, пониже, посмотри хорошенько, нехорошо...
растрепой-то приедешь.
- Я ничего не вижу.
- Ну, уж и этого-то не умеешь сделать порядочно; экий какой! Еще
кавалер! Что у меня сегодня какой нехороший цвет лица? Этакая краснота
неприятная! Палашка! Подай-ка мне лодиколону обтереться. Оботрись-ка, Павел,
и ты.
- Да мне-то зачем, тетушка?
- Пустяки, сударь, изволь-ка обтереться да поедем вместе со мной.
- Это куда?
- К Феоктисте Саввишне. Небось, не привезу в какое-нибудь неприличное
место.
- Помилуйте, тетушка! Я с ней незнаком.
- Это что за вздор? А я-то на что? Я знакома, все равно. Нечего,
извольте-ка сбираться: вместе и поедем, отпусти свою лошадь-то. Палашка,
вели его лошади домой ехать!
- Тетушка...
- Вздор, сударь, вздор! - затараторила Перепетуя Петровна.
Как мой герой ни противился, но через несколько минут он был вытерт из
собственных рук Перепетуи Петровны одеколоном и повезен в гости. Он едва мог
опомниться у крыльца Феоктисты Саввишны. Перепетуя Петровна, всходя по
деревянной лестнице, освещенной фонарем, опиралась на руку племянника как
для поддержания своей особы, так и для прекращения Павлу всякой возможности
улизнуть, что уже и было им прежде того один раз сделано. Они вошли в
лакейскую, где было с десяток шуб, три лакея и сильный запах салом. В
зале... Но я предварительно должен сказать несколько слов о хозяйке дома и
ее гостях. Феоктиста Саввишна, так как и Перепетуя Петровна, не принадлежала
к высшему губернскому кругу, но имела из этого круга один только
дружественный дом - Кураевых; сфера же ее знакомства ограничивалась
незначительным чиновным людом. В настоящее время у Феоктисты Саввишны были в
гостях некто помещик Иван Иваныч, дающий деньги под проценты, уездный
стряпчий, человек очень бы хороший, но, к несчастью, по нескольку раз в год
предающийся запою, и, наконец, учитель гимназии, метивший в инспекторы, и
еще кое-кто. Все эти господа привезли с собою жен, а некоторые и своячениц;
но вечера свои Феоктиста Саввишна обыкновенно скрашивала, приглашая к себе
дружественное для нее семейство из высшего круга - Кураевых. Владимир
Андреич никогда сам не ездил к Феоктисте Саввишне, но, занимая иногда через
нее деньги, жену и дочерей отпускал. Брюнетка, как сама она говорила, очень
скучала на этих жалких вечерах; она с пренебрежением отказывалась от
подаваемых ей конфет, жаловалась на духоту и жар и беспрестанно звала мать
домой; но Марья Ивановна говорила, что Владимир Андреич знает, когда
прислать лошадей, и, в простоте своего сердца, продолжала играть в преферанс
с учителем гимназии и Иваном Иванычем с таким же наслаждением, как будто бы
в ее партии сидели самые важные люди; что касается до блондинки, то она
выкупала скуку, пересмеивая то красный нос Ивана Иваныча, то неуклюжую
походку стряпчего и очень некстати поместившуюся у него под левым глазом
бородавку, то... но, одним словом, всем доставалось! Гости же Феоктисты
Саввишны в отношении особ высшего круга держали себя почтительно, а хозяйка
оказывала им исключительное внимание, хотя в то же время все почти знали,
что эти особы - пуф, или, как говорили многие, сидят на овчинах, а бьют с
соболей, то есть крепко небогаты. Но их изящная форма? Что делать: их
изящная форма внушала невольное к ним уважение.
Хозяйка встретила еще в зале Перепетую Петровну и Павла.
- Честь имею представить племянника, - сказала Перепетуя Петровна,
целуясь с хозяйкой.
- Очень приятно, - отвечала Феоктиста Саввишна, жеманно кланяясь Павлу
и глядя на него с некоторым удивлением: она представляла его себе вовсе не
таким. - Милости прошу, Перепетуя Петровна, - продолжала она, указывая на
дверь в гостиную, - Павел Васильич, сделайте одолжение.
Но Павел не сделал одолжения, не пошел в гостиную. Постояв несколько
минут, он сел невдалеке от гостя в коричневом фраке, который тоже, видно, не
принадлежал к числу дамских любезников, а потому сидел один-одинехонек в
зале. Брюнетке и блондинке сделалось очень скучно и жарко в гостиной, в
которой действительно была страшная духота. Обе девушки, взявшись под руки,
вышли в залу; они взглянули вскользь на Павла и на его соседа, а потом
насмешливо переглянулись между собою; Павел тоже заметил их, и страшное
изменение произошло в его наружности: он сначала вздрогнул всем телом, как
бы дотронувшись до лейденской банки, потом побледнел, покраснел, взглянул
как-то странно на гостя в коричневом фраке, а вслед за тем начал следить
глазами за ходившими взад и вперед девушками: в брюнетке мой герой узнал
свою московскую соседку. Барышни с своей стороны не глядели более ни на
Павла, ни на его собеседника, а разговаривали громко о недавно бывшем
маскараде на французском языке, что они всегда делали в укор невежественным
гостям Феоктисты Саввишны. Вскоре вошла хозяйка и начала умолять Юлию
Владимировну что-нибудь пропеть; Юлия отказывалась.
- Вы не поверите, - говорила Феоктиста Саввишна, обращаясь к Павлу и к
господину в коричневом фраке, - что у них за ангельский голосочек.
Коричневый фрак встал, кашлянул и ничего не сказал: выражение лица его
как будто бы говорило: "Не могу знать-с, не мое дело!" Но еще страннее вел
себя Павел; он даже не встал и не сказал ни слова хозяйке.
- Кто это такой? - шепнула блондинка.
- Бешметев, - отвечала хозяйка.
Блондинка сжала губки и слегка кивнула головой.
- Юлия Владимировна, - заговорила снова Феоктиста Саввишна, мучимая
меломанией, - сжальтесь над нами, доставьте нам это наслаждение.
Юлия Владимировна сжалилась и с кислою миною уселась за фортепьяно. С
первым же ее аккордом все гости, игравшие и не игравшие в карты, вышли в
залу, а потом со второго куплета (она пела: "Что ты, ветка бедная... "{330})
многие начали погружаться в приятную меланхолию.
- Я не могу без слез слушать этого романса, - говорила растроганная
Марья Ивановна, - так, знаете, много в нем души!
- Да-с, - отвечал Иван Иваныч, - прекрасная песенка, да и Юлия
Владимировна прекрасно изволят петь.
- У ней хорошенький голосок, - подтвердила мать.
Между тем Павел все сидел на прежнем месте и в том же положении.
Блондинке очень хотелось поговорить с ним, по похвальной ее наклонности
сближаться с несчастными.
- Вы любите музыку? - спросила она его.
- Я не знаю музыки, - отвечал Бешметев.
- Вы ни на чем не играете?
- Ни на чем-с.
- А как вам нравится голос сестры?
При этом вопросе Павел заметно сконфузился и молчал.
"Какой он странный! - подумала блондинка. - Как бы его заставить
поговорить? Может быть, скажет что-нибудь смешное".
В этом намерении она села рядом с Павлом.
- Вы бываете в собрании? - спросила она.
- Нет-с.
- Отчего же?
- Я не люблю собраний.
- Отчего вы не любите собраний?
В это время брюнетка подошла к сестре.
- Послушай, ma soeur*, - продолжала блондинка, - monsieur не любит
собраний.
______________
* сестра (франц.).
Юлия отвечала сестре улыбкою и, взяв ее за руку, отвела от Павла.
Часу в двенадцатом за Кураевыми были присланы лошади, и они, несмотря
на убедительные просьбы хозяйки - закусить чего-нибудь, уехали домой. Павел
уехал вместе с теткою после ужина. Придя в свою комнату, он просидел с
четверть часа, погруженный в глубокую задумчивость, а потом принялся писать
к сестре письмо. Оно было следующее:
"Лиза, друг мой! Ты себе представить не можешь, что сегодня со мною
случилось. Пришел я к тетке; она собиралась в гости на вечер и требовала,
чтобы и я с ней ехал. Я, разумеется, не хотел; но она закричала,
забранилась, почти насильно посадила меня в сани и привезла к Феоктисте
Саввишне, и здесь я встретил, знаешь ли, кого? Я встретил ее... ту, которую
видел в Москве. До сих пор я не могу еще хорошенько опомниться. Тетка
говорит, что она здешняя: фамилия ее Кураева. Боже мой, как она еще
похорошела! Лицо ее сделалось еще правильнее... Что за чудные у ней ручки,
Лиза! Когда она играла на фортепьяно, это была не женщина, а античная
статуя, совсем как есть статуя..."
Написав это, Павел лег на кровать. Губернский учитель музыки был,
впрочем, совершенно другого мнения: он всегда выговаривал брюнетке за то,
что она решительно не умеет держать себя за фортепьяно, потому что очень
ломается. Пролежав несколько минут, Павел встал и снова принялся писать:
"Я решительно влюблен: во мне совершается что-то странное и непонятное.
Бог знает что бы я готов был отдать, если бы она меня полюбила! Я бы за это
готов был отказаться от всего".
На этом месте он снова остановился, снова полежал на постели и,
вставши, еще приписал:
"Приезжай, Лиза, бога ради, скорее, - мне без тебя смертная скука; мне
так много надобно с тобою переговорить... Что ты там делаешь? Приезжай!
Остаюсь любящий тебя и влюбленный.
Бешметев".
Заключивши таким образом письмо, он запечатал его и улегся уже совсем,
но долго еще не спал и ворочался с боку на бок. Встав на другой день, Павел
распечатал свое письмо, перечитал его несколько раз и, видно, раздумав
посылать его, разорвал на мелкие куски; но тотчас же написал другое:
"Милая Лиза! Что ты делаешь в деревне? Приезжай скорее: мне очень
скучно. Матушка в том же положении, тетка бранится; мужа твоего не видал, а
у детей был: они, слава богу, здоровы. Приезжай! Мне о многом надобно с
тобой переговорить. Брат твой..." и проч.
Это письмо Павел отправил и принялся читать какую-то книгу, но через
четверть часа швырнул ее, лег вниз лицом на кровать и почти целый день
пролежал в таком положении.
VI
ПОЕЗДКА В СОБРАНИЕ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ
Бешметев, в своем бездействии, думал решительно об одной брюнетке: ему
страшно хотелось видеть ее. Он узнал, где их дом, и часа по два прохаживался
невдалеке от него и поджидал, не пойдет ли она, как бывало это в Москве,
гулять или по крайней мере не поедет ли куда-нибудь; был даже раза два в
театре, но ничто не удавалось. Приехала Лизавета Васильевна. Павел только
через неделю, и то опять слегка, рассказал сестре о встрече с своею
московскою красавицей; но Лизавета Васильевна догадалась, что брат ее
влюблен не на шутку, и очень этому обрадовалась; в голове ее, в силу
известного закона, что все сестры очень любят женить своих братьев, тотчас
образовалась мысль о женитьбе Павла на Кураевой; она сказала ему о том, и
герой мой, хотя видел в этом странность и несбыточность, но не отказывался.
Страшно и отрадно становилось ему, когда он начинал думать, что эта девушка,
столь прекрасная и которая теперь так далека от него, не только полюбит его,
но и отдастся ему в полное обладание, будет принадлежать ему телом и душой,
а главное, душой... Как все это отрадно и страшно! Впрочем, Павел все это
только думал, сестре же говорил: "Конечно, недурно... но ведь как?.." Со
времени появления в голове моего героя мысли о женитьбе он начал чувствовать
какое-то беспокойство, постоянное волнение в крови: мечтания его сделались
как-то раздражительны, а желание видеть Юлию еще сильнее, так что через
несколько дней он пришел к сестре и сам начал просить ее ехать с ним в
собрание, где надеялся он встретить Кураевых. Лизавета Васильевна с
удовольствием согласилась: ей самой очень хотелось видеть Юлию. Но здесь
явилась новая забота: Павел боялся показаться в собрание и несколько раз был
готов отказаться от своего намерения; даже мороз пробегал по телу при одной
мысли, как неловко и неприятно будет его положение в ту минуту, когда он
войдет в залу, полную незнакомых людей! Что ему там делать? Как вести себя?
О чем и с кем говорить? Не удивляйтесь, светский читатель, последним
чувствованиям моего героя. Вы образовывались совершенно под другими
условиями, вы, может быть, подобно Онегину, выйдя из-под ферулы вертлявого,
но с прекрасными манерами француза, еще с семнадцати лет, вероятно,
сделались принадлежностью света и балов. Но Бешметев во всю жизнь был только
на одном бале, куда его еще маленького привезла мать, и он до сих пор не
забыл, как было ему неловко и скучно в светлой зале. В день собрания он
очень много занимался своим туалетом, долго смотрелся в зеркало, несколько
раз умылся, завился сначала сам собственноручно, но, оставшись этим
недоволен, завился в другой раз через посредство цирюльника, и все-таки
остался недоволен; даже совсем не хотел ехать, тем более что горничная
прескверно вымыла манишку, за что Павел, сверх обыкновения, рассердился; но
спустя несколько времени он снова решился. Часов в восемь он нарядился в
черный фрак и какой-то цветной жилет. Фрак отличнейшего сукна сидел на нем
не отлично. Когда Павел пришел к сестре, она была еще в блузе; но голова ее
была уже убрана по-бальному. В лице Бешметева очень заметно было волнение;
поздоровавшись с сестрою, он беспокойными шагами начал ходить по комнате.
- О чем ты думаешь, Поль? - спросила Лизавета Васильевна.
- Так, ни о чем.
- Как ни о чем? Ты чем-то расстроен.
- Право, так; мне что-то не хочется ехать.
- Но ведь ты сам меня звал.
- Знаю, - но, видишь...
- Нет, ничего не вижу.
- Мне что-то нездоровится.
- Полно, Поль, пустяки-то говорить; что за робость.
Павел не отвечал.
- Что ж, мы не едем? - спросила Лизавета Васильевна после минутного
молчания.
- Я не знаю, - отвечал Павел.
- Что это у тебя, братец, за дикость? Отчего это?
- Вовсе не дикость.
- Как не дикость? Чего же ты боишься людей?
- Я не боюсь, но не люблю общества; мне как-то неловко бывать с людьми;
все на тебя смотрят: нужно говорить, а я решительно не нахожусь, в голове
моей или пустые фразы, или уж чересчур серьезные мысли, а что прилично для
разговора, никогда ничего нет.
Лизавета Васильевна покачала головой.
- Странный ты человек! Другой на твоем месте еще в Москве бы
познакомился с Кураевыми.
- Вот прекрасно! Каким же образом я мог бы познакомиться?
- Очень просто: приехать в дом, да и только.
- С какой же стати я приехал бы?
- Да как же другие-то знакомятся?
- Я не знаю: их, верно, зовут.
- Вовсе нет: сами приезжают.
- В таком случае это нахальство.
- Никакого тут нет нахальства.
- Конечно, нахальство; вдруг ни с того ни с сего приехать и
рекомендоваться. Очень, я думаю, интересен я для них.
- Всякий молодой человек интересен в семейном доме, потому что он
жених. Нет, Поль, это не оттого... ты еще мало влюблен.
- Нет, Лиза.
- Что же?
- Так... ты неправду думаешь.
Сказав эти слова, Павел вспыхнул.
Брат и сестра замолчали.
- Послушай, Поль, - начала Лизавета Васильевна, - вот мы теперь съездим
в собрание; ты еще посмотришь на нее, и я посмотрю, а потом...
- Что же потом?
- Потом стороной и разузнаем, что и как... а там ты съездишь в дом раза
два...
- Ни за что не поеду.
- Нет, это пустяки: ты поедешь, а тут и я съезжу, и, смотришь, вдруг
скажут: "Павел Васильич с супругою приехали!".
- Нет, сестрица, это невозможно... это так, одно пустое
предположение...
- А вот посмотрим... Что ж? Прикажете одеваться? Угодно вам ехать? -
шутила Лизавета Васильевна, вставая.
- Одевайся, - отвечал Павел каким-то странным голосом.
Лизавета Васильевна вышла, Павел задумался, и через полчаса она
возвратилась уже совсем одетая. Бешметев, несмотря на внутреннее
беспокойство, чуть не вскрикнул от удивления: так была она хороша с своею
стройною талиею, затянутою в корсет, с обнаженными руками и шеею, покрытыми
белою и нежною кожею, с этим умным, выразительным лицом, оттененным
роскошными смолистыми кудрями. Павел невольно взглянул в зеркало, и - боже
мой! - как некрасива и непредставительна показалась ему его собственная
фигура! С приближением к собранию беспокойство его увеличилось, сердце ныло;
он несколько раз покушался просить сестру воротиться назад, но промолчал.
В залу Бешметев вошел в лихорадочном состоянии; лицо его было бледно и
с каким-то странным выражением. Масурову тотчас же заметили.
- Лизавета Васильевна! Наконец-то вы показались, - говорила толстая,
почтенная дама, пожимая ей руку. - С кем это вы, - продолжала она, увидя
Павла, - с мужем?
- Нет, это мой брат, - отвечала Лизавета Васильевна и взглянула было на
брата, в намерении представить его почтенной даме; но Павел очень серьезно
глядел на сестру и не трогался с места.
Масурову окружили еще многие старые знакомые; некоторые уже знали о ее
приезде, другие же, подходя к ней, издавали звуки удивления и радости: "Mon
Dieu! Est-ce bien vous?" - "C'est vous, madame?"* Даже слышалось: "ma bonne
Lise", "ma chere" и "Lisette"**, - но никто не заметил, никто не
приветствовал Павла. Ему сделалось, как и ожидал он, страшно неловко: он
решительно не знал, что делать с руками, ногами, с шляпою, или, лучше
сказать, он решительно не находился, как прилично расположить всю свою
особу. Павел не знал ни одного обычного в то время приема молодых людей: он
не умел ни закладывать за жилет грациозно руку, ни придерживать живописно
этою рукою шляпу, слегка прижав ее к боку, ни выступить умеренно вперед
левою ногою, а тем более не в состоянии был ни насмешливо улыбаться, ни
равнодушно смотреть; выражение лица его было чересчур грустно и отчасти даже
сердито. Постояв несколько минут в положении смешавшегося в своей роли
трагического актера, он счел за лучшее сесть. Не излишним считаю здесь
заметить, что Павел по своей наружности был не самый последний в собрании.
Не говоря уже о толстых, усевшихся играть в преферанс или вист, было даже
несколько тоненьких молодых людей с гораздо более неприличными, чем он, для
бала физиономиями и фраками: некоторые из них, подобно ему, сидели вдали, а
другие даже танцевали. Конечно, были и такие, которые далеко превосходили
Бешметева; к числу таких, по преимуществу, принадлежал высокий господин лет
тридцати пяти, стоявший за колонною: одет он был весь в черном, начиная с
широкого, английского покроя, фрака, до небрежно завязанного атласного
галстука. Желтоватое лицо его, покрытое глубокими морщинами и оттененное
большими черными усами, имело самое модное выражение, выражение
разочарования, доступное в то время еще очень немногим лицам. Карие глаза
его лениво смотрели на составлявшуюся невдалеке от него французскую кадриль.
Высоким господином интересовались, кажется, многие дамы: некоторые на него
взглядывали, другие приветливо ему кланялись, а одна молодая дама даже с
умыслом села близ него, потому что, очень долго заставив своего кавалера,
какого-то долговязого юношу, носить по зале стул, наконец показала на
колонну, около которой стоял франт; но сей последний решительно не обратил
на нее внимания и продолжал лениво смотреть на свои усы. Молодая дама,
усевшись, несколько раз повертывала к нему голову и поднимала на него
большие серые глаза.
______________
* Боже мой! Вы ли это? - Это вы, сударыня? (франц.).
** милая Лиза, дорогая, Лизочка (франц.).
- Monsieur Бахтиаров, - сказала, наконец, она, не утерпев.
Франт лениво взглянул на нее.
- Посмотрите, - продолжала дама, указывая глазами на Бешметева, - за
что этот господин сердится?
- Я вдали не вижу.
- Да это недалеко, на стуле у третьего окна.
- Не вижу-с.
- Да что это!.. Посмотрите.
- Право, не вижу.
Дама несколько обиделась и отворотилась от Бахтиарова.
- Вы сегодня не в духе? - начала снова она.
- Как и всегда.
- Пожалуйста, посмотрите на этого сердитого господина!
Бахтиаров насмешливо улыбнулся.
- Странное желание! - проговорил он и, нехотя приложив к глазу
одностекольный лорнет, взглянул на Павла: равнодушное выражение лица его
мгновенно изменилось, он как будто бы покраснел. - Какое сходство! -
проговорил он как бы сам с собою.
- С кем? - спросила она.
Бахтиаров не отвечал.
- С кем сходство? - повторила дама.
- С вами, - отвечал Бахтиаров.
Дама пожала плечами и надула губы.
- Вы забываете, вам начинать, - сказал Бахтиаров после небольшого
молчания.
Дама начала ходить в первой фигуре, но смешалась в шене. Между тем.
Бахтиаров взглянул в ту сторону, где танцевала Лизавета Васильевна, и лицо
его снова изменилось. Когда соседка его возвратилась на свое место, он
выдвинулся из-за колонны и начал с нею весело разговаривать.
- У вас, должно быть, сегодня истерика? - сказала дама.
- Это отчего?
- Да как же? Вы то грустны, то веселы чересчур. Со мною бывало это.
- Со мною не то, что с вами, - ответил Бахтиаров. - Знаете ли что?
Судьба иногда дарит человека в его скучной жизни вдруг, неожиданно, таким...
как бы это выразить? - удовольствием, или, пожалуй, даже счастием...
- Право? - перебила дама. - Не случилось ли с вами того же?
- Отчасти.
- Поздравляю вас! Стало быть, вы счастливы?
- Отчасти.
- Нельзя ли узнать причину?
- Невозможно.
- Почему же?
- Потому что вы всем расскажете.
- Честное слово, никому не скажу.
- Извольте: я встретил одного старого приятеля.
Дама сомнительно покачала головою и старалась угадать по направлению
взгляда Бахтиарова, на кого он смотрит.
- Полно, не приятельницу ли? - сказала она.
- У меня нет приятельниц.
- Это почему?
- Приятельницами могут быть только женщины.
- Ну так что же?
- А женщин я давно не люблю.
- А М., а К., а Д.? А дама в очках?
- Это они меня любили, а не я их.
- Послушайте: это неблагородно так говорить о женщинах.
- А еще неблагороднее сплетничать на приятельниц.
- Кто же на них сплетничает?
- Вы.
- Ах, боже мой!.. Это все говорят... Это вы сами сейчас говорили.
- Я хотел подделаться под ваш тон.
- Под какой же мой тон?
- Посплетничать.
- Это ни на что не похоже, - сказала дама, очень обидевшись, и встала с
своего места.
Кадриль в это время кончилась. Бахтиаров тоже довольно быстро пошел на
другой конец залы: там стояла Лизавета Васильевна и разговаривала с каким-то
плешивым господином. Бахтиаров подошел к ней и несколько минут оставался в
почтительном положении.
- Je vous salue, madame!* - произнес он потом довольно тихо. Лизавета
Васильевна вздрогнула и обернулась: все лицо ее вспыхнуло, и она ответила
одним молчаливым поклоном; Бахтиаров тоже, кажется, не находился, что
говорить, и только пригласил ее на следующую кадриль: Лизавета Васильевна
колебалась.
______________
* Приветствую вас, сударыня! (франц.).
- Извольте, - отвечала она после минутного размышления. Оба они
простояли еще несколько минут в странном молчании, наконец, Лизавета
Васильевна опомнилась и подошла к брату.
- Поль, которая же она? - спросила молодая женщина, не могши скрыть
внутреннего беспокойства.
- Ее здесь нет, - отвечал Павел, сидевший все это время в прежнем
положении.
- Пойдем, походим, - сказала она, взяв его за руку.
- Нет, я не пойду.
- Бога ради, Поль; ты мне нужен.
- Не могу, сестрица.
- По крайней мере сядь около меня, когда я буду танцевать. Пожалуйста,
Поль.
- Хорошо.
Лизавета Васильевна тотчас подхватила какую-то рыжую даму и начала с
ней ходить по зале; Бахтиарову, кажется, очень хотелось подойти к Масуровой;
но он не подходил и только следил за нею глазами. Проиграли сигнал. Волнение
Лизаветы Васильевны, когда она села с своим кавалером, было слишком заметно:
грудь ее подымалась, руки дрожали, глаза искали брата; но Павел сидел
задумавшись и ничего не видел.
Всю эту сцену видела молоденькая дама, рассердившаяся на Бахтиарова:
она видела, как он встал и пошел к Лизавете Васильевне; видела обоюдное их
смущение и, сообразивши слова Бахтиарова о неожиданном его счастье, тотчас
поняла все.
- Как я сейчас взбесила Бахтиарова! - сказала она, подойдя к даме в
очках.
- Он всегда зол.
- Я открыла тайну его сердца.
- Давно ли у него стало сердце?
- А вот посмотрите, - сказала молоденькая дама, - каким тигром смотрит
он за дамою в коричневом платье.
Бледная дама в очках еще более побледнела.
- У них старая интрига. Она еще в девушках...
- Я догадалась, - перебила молоденькая дама и отошла по случаю начала
французской кадрили. - Посмотрите, как счастлив Бахтиаров, - заметила она
своему кавалеру, очень еще молодому человеку, но с замечательно решительною
наружностью.
- Именно, - подтвердил тот, - он даже перестал кисло улыбаться.
Молодой человек, постоянно сердившийся на Бахтиарова за то, что на том
всегда был фрак самой последней моды, придя в буфет и решительно бросившись
на диван, сказал сопровождавшему его приятелю, армейскому офицеру:
- Как эти господа не умеют себя выдержать!
- А что? - спросил тот, безбожно затягиваясь изделием Жукова{340}.
- Мрачный Бахтиаров целую кадриль, как аркадский пастушок, любезничал с
своей дамой.
- Он танцевал с Лизаветой Васильевной Масуровой, - отвечал офицер,
имевший необыкновенную способность знать имена и фамилии всех, даже
незнакомых ему дам.
Офицер, выйдя в залу, встал около другого офицера, тоже своего
приятеля. Сей последний, увидев проходившую мимо их Лизавету Васильевну,
заметил:
- Посмотри-ка, брат, какие плечи-то... тово...
- Нет, брат, тут не тово... занята ваканция.
- А кто?
- Да Бахтиаров.
- Ну, так уж, конечно не тово...
Между тем Бахтиаров действительно вел себя как-то странно и совершенно
не по-прежнему: в лице его не было уже обычной холодности и невнимания,
которое он оказывал ко всем городским дамам и в которых, впрочем, был, как
говорили в свете, очень счастлив; всю первую фигуру сохранял он какое-то
почтительное молчание. Лизавета Васильевна тоже молчала и беспрестанно
взглядывала на брата. В половине кадрили Павел, наконец, взглянув на сестру
и увидев, что она танцует с Бахтиаровым, тотчас встал, быстро подошел к
танцующим и сел невдалеке от них. В это время Бахтиаров заговорил.
- Я не могу еще опомниться, - начал он, - я так неожиданно вас увидел,
так поражен был...
- Мы года четыре с вами не видались, - перебила Лизавета Васильевна.
Бахтиаров несколько смешался.
- Ваш супруг здесь? - спросил он.
- Он остался дома... я с братом.
- Боже мой! Как я вас давно не видал... - начал было Бахтиаров прежним
тоном.
Лизавета Васильевна прежде времени отошла делать соло.
- Вы несправедливы ко мне, - продолжал он, одушевляясь, - мало того, вы
были жестоки ко мне!..
- Поль, подержи мой веер, - сказала Лизавета Васильевна, обращаясь к
Павлу.
- Это ваш брат?
- Да...
И она снова отошла.
Бахтиаров с досады начал щипать усы.
- Вы позволите мне быть у вас?.. - спросил он, уведя Лизавету
Васильевну в последней фигуре на другую сторону от брата.
Молодая женщина несколько колебалась.
- Это от вас зависит, - отвечала она.
Кадриль кончилась.
- Поедем, Лиза, - сказал тихо Павел.
- Поедем, - отвечала молодая женщина.
- Accordez-moi la mazurque?
- Pardon, monsieur, je pars.
- Mais...
- Allons, Paul...
______________
* - Позвольте вас пригласить на мазурку?
- Извините, сударь, я ухожу!
- Но...
- Идем, Павел! (франц.).
Лизавета Васильевна вышла с братом.
Бахтиаров, расстроенный, снова встал у колонны.
- Вы, верно, скучаете, не видя одной особы, - сказала бледная дама в
очках, проходя мимо его с молоденькою дамою.
- Гораздо менее, чем видя другую особу, - отвечал Бахтиаров.
Постояв еще несколько времени, он ушел в бильярдную и сел между
зрителями на диван. Ему, видно, было очень скучно. Около бильярда ходили
двое игроков: один из них был, как кажется, человек солидный и немного
сердитый на вид, другой... другой был наш старый знакомый Масуров.
Солидный игрок дал промах.
- А вот мы так не так!.. - сказал Масуров, живо перекинувшись через
борт бильярда, и, вывернув неимоверно локти, принялся целиться. - Бац! -
вскрикнул он, сделав довольно ловко желтого шара в среднюю лузу. - Вот оно
что значит на контру-то, каков удар! А? - продолжал он, обращаясь к
зрителям.
- Отлично играют! - отнесся к Бахтиарову худощавый господин, которого в
городе называли плательной вешалкой.
- Кто? - спросил Бахтиаров.
- Я говорю: Михайло Николаич отлично играют.
- Какой Михайло Николаич?
- Масуров.
- Это разве Масуров?
- Масуров... ловкий игрок.
Бахтиаров сейчас же встал с своего места и подошел к игрокам.
- Каков удар-то? - повторил Масуров, заметив его около себя.
- Славный! - отвечал Бахтиаров.
- Вот как долго целитесь, а еще говорите, что с Тюрей играли... на
"себя", ей-богу, на "себя"! - повторил Масуров, между тем как прицеливался
его партнер.
- Перестаньте говорить под руку, - возразил тот, отнимая с досадою кий.
- Да я и так ничего не говорю; играйте; что мне за надобность.
- Как же не говорите! Как колокол над ухом, - возразил партнер, снова
принимаясь целиться.
- Сами вы колокол. Ну, смотрите... так и есть: на "себя"! - вскрикнул
он и залился смехом.
Партнер действительно сделал на "себя".
- С вами невозможно играть, - сказал он, отнимая кий.
- Ну, уж вы и сердитесь... всяко бывает! А вот мы так поиграем:
красного сделаем да под желтого выход!.. Есть! Вот тут-то мы вас, батенька,
и поймали! Эй ты, маркерина, считай; раз двенадцать, два двенадцать; честь
имею вас поздравить: партия кончена!
- Будет! - сказал партнер, выкидывая на бильярд десятирублевую.
- Давайте играть; что за пустяки?
- Не буду я играть, беспрестанно говорите под руку.
- Я не стану, ей-богу, не стану; слова не скажу.
- Не буду, - отвечал лаконически партнер и вышел.
- Экий какой! - проговорил ему вслед Масуров. - Кутнул на красненькую,
да и испугался... я, черт возьми, по десяти тысяч проигрывал в вечер да и
тут не отставал.
- Не хотите ли со мной? - сказал Бахтиаров.
- Очень рад, - отвечал, обрадовавшись, Масуров, - вы ведь, кажется,
гусар?
- Гусар.
Они начали играть. Масуров был в восторге: как-то так случилось, что он
то с одного удара кончил партию, то шары разбивались таким образом, что
Бахтиарову оставалось делать только белого.
- Что это с вами? - говорили некоторые зрители, обращаясь к Бахтиарову.
- Он хорошо играет, - отвечал тот и начинал как будто бы сердиться.
- Нет, вам нельзя играть со мной так и так, - сказал Масуров, -
возьмите десять вперед.
- Я оттого проигрываю, что мы играем по маленькой: давайте по
пятидесяти рублей.
- Вот еще что вздумали! Как это возможно? Это значит наверняка взять у
вас деньги. На вино давайте.
- Извольте.
И вино проиграл Бахтиаров.
- Будет! - сказал Масуров. - Нет, вам нельзя со мной играть, давайте
пить.
Они сели за дальний столик.
- Я очень рад, что с вами познакомился, - произнес Михайло Николаич,
протягивая руку к Бахтиарову.
- Взаимно и я, - отвечал тот, пожимая ему руку.
- Фамилия моя Масуров.
- А я Бахтиаров.
- Ну и прекрасно.
- Славно вы играете.
- Так ли я еще прежде играл! Не поверите: в полку, бывало, никто со
мной не связывался. Раз шельма жид какую штуку выкинул в Малороссии на
ярмарке: привозит бильярд без бортов; как вам покажется?
- Не может быть.
- Честью моей заверяю. Но... каким же образом, однако, играть?.. Тот...
другой: были хорошие игроки; посмотрели; нет, видят, хитро! Что, я думаю...
"Послушай, свиное ухо, - говорю я жиду, - когда у тебя пуста бильярдная?" -
"От цетырих цасов ноци до восьми утра, ва-се благородие", - говорит. Хорошо!
Прихожу в четыре часа ночи, начинаю катать шарами, всю ночь проиграл один, -
что же? Поутру ею, каналью, самого обыграл на две партии. Тут было
схватились со мной другие: было человек десять уланов; всех обдул, как
липок; а смешнее всего, один чиновник, с позволения сказать, все белье с
себя проиграл.
- Но я не понимаю, каким же образом играют? - сказал Бахтиаров,
внимательно выслушав весь этот рассказ.
- Очень просто: дублетов вовсе нет, и тише бьют шары, чтоб не падали на
пол. Чокнемтесь, monsieur... позвольте узнать ваше имя.
- Александр Сергеич.
- Чокнемтесь, Александр Сергеич!
Они чокнулись.
- Я сейчас имел удовольствие танцевать с вашей супругой.
- Что вы? Да разве она здесь?
...
