Станислав Лем. Магелланово облако
страница №14
...рукцию, какдействовать: они не были приспособлены для таких исследований, и поэтому
только в девять часов утра я, очумевший от бессонницы, с головой,
казалось, разрывавшейся от боли, получил и прочитал результаты анализа. В
крови больного были обнаружены мелкие тельца диаметром в две
десятитысячные миллиметра. Уже поверхностное исследование показало, что
это - болезнетворные микроорганизмы. Сомнений не было: наш товарищ заражен
вирусами, принесенными автоматами со спутника. Еще раз я разбудил Шрея,
чтобы сообщить ему об этом. Он сейчас же явился в больницу вместе с
Ингваром и еще одним палеобиологом - специалистом по древней микрофлоре.
По материалам трионовой библиотеки мы быстро определили микроорганизмы:
это были вирусы так называемой мраморной болезни, страшной инфекции,
свирепствовавшей на Земле больше тысячи лет назад.
Мы были в аналитической лаборатории, когда нас вызвала Анна.
- Агония, - сказала она по телефону. Я повторил это присутствующим.
Наш товарищ умирал. Пульс был уже неразличим, лицо сделалось
пепельно-серым, дыхание с трудом вырывалось из горла. Мы снова перелили
кровь, попробовали разгрузить сердце, но напрасно. Тогда, выполняя высший
врачебный долг, попытались вернуть ему на несколько минут сознание, чтобы
он мог выразить последнюю волю, но и этого не удалось. Отравленный ядами,
мозг терял власть над телом. В десять часов шесть минут дыхание
прекратилось.
Это был первый случай смерти от болезни на нашем корабле. Мы вышли из
больницы, подавленные своим поражением; если бы мы раньше распознали
причину болезни, нам, вероятно, удалось бы ее побороть. Теперь следовало
подготовиться к возможной вспышке эпидемии. Гротриан сообщил, что Канопос
действительно соприкасался с автоматами; именно он привел их в лабораторию
астрогаторов, где их сообщения зафиксировали на трионах. Автоматы,
вероятно, заразились культурой вируса, проходя через обитые свинцом
лаборатории искусственного спутника. Они не приняли необходимых мер
предосторожности - их конструкторы не предусмотрели подобного случая.
Мы изолировали всех, кто в последние дни соприкасался с Канопосом, в
специальном отсеке больницы. Опасность заразы была очень велика: организм,
не привыкший на Земле к борьбе с болезнетворными микробами, оказывал им
очень слабое сопротивление. Пока биологи и химики анализировали белковую
структуру вируса, я обследовал всех, кто мог предположительно заразиться.
В крови одиннадцати человек были эти опасные тельца. Синтезаторы получили
команду изготовить вещество, губительное для вируса, но безопасное для
человека; они начали работу вечером и уже к полуночи дали первую порцию
лекарства; его тут же передали в больницу. На следующий день мы ввели
лекарство всему экипажу "Геи". Опасность эпидемии была подавлена в
зародыше.
Вечером на смотровой палубе я встретил Тер-Хаара и Нильса Ирьолу. Нильс
спрашивал меня о последних минутах Канопоса - тот был его другом.
- Подумайте, - сказал Тер-Хаар, когда я закончил свой рассказ, - они
настигли последнюю жертву тогда, когда последняя пылинка от них уже
рассеялась в пустоте...
Мы молчали. Позади, за кормой "Геи", горел огненный карлик. Багряный
отсвет лежал на потолке палубы, на лицах людей, отражался в их глазах.
- Это была слепая случайность, - вдруг отозвался Нильс, - но какая
несправедливая. Их чудовищные намерения пережили века, но от тех, кто с
ними боролся, не осталось ничего...
- Как ты можешь так говорить! - чуть ли не с гневом воскликнул Тер-Хаар
и поднял руку, словно бы указывая на звездное небо.
- Профессор, ты горячишься, - сказал я. Может быть, все это не имело
смысла, может, это была печаль, тоска по умершему товарищу, а может быть,
гнев, вызванный поражением, но я продолжал язвительно: - Может быть, без
них и звезд бы не было?
- Звезды были бы, - спокойно ответил Тер-Хаар, - но людей среди звезд
не было бы.
ПЛАНЕТА КРАСНОГО КАРЛИКА
Вторая планета карлика была видна как небольшой рыжеватый диск,
который, казалось, по мере нашего полета все больше приближался к двум
самым ярким звездам на небе - солнцам-близнецам Центавра.
Солнце А имеет планетную систему, состоящую из двух групп - дальней и
ближней, очень похожую на планетную систему Солнца. Солнце Б не имеет
планет в собственном значении этого слова: его окружает огромный рой
метеоритов и астероидов; самые крупные из них приближаются по размерам к
Земле и Луне. Астрофизики назвали это солнце "мусорщиком двойной системы".
Оно, похоже, втянуло в свою орбиту осколки, оставшиеся после образования
планетной семьи Телемаха.
В эти дни, наполненные событиями, планетологи почти не покидали
обсерватории. В нашей Солнечной системе давно было измерено и взвешено
все, что хоть немного напоминало планету, и теперь можно было лишь
уточнять результаты прежних исследований. Здесь же планетологов просто
захлестывал поток новых фактов: куда бы они ни обернулись - к большим ли
солнцам Центавра или к красному карлику, - всюду сияли неисследованные
планеты. Не удивительно, что им приходилось работать без передышки; они и
питались и дремали у своих телескопов.
Все же мне удалось настичь Бореля в безлюдном саду; он забежал туда, по
его словам, "на одной ноге, чтобы освежить голову ароматом цветов". Мы
присели на камнях над ручьем, и Борель под большим секретом рассказал об
открытии, которое он только что сделал. Вторая по порядку планета солнца
А, несколько меньшая, чем Земля, оборачивается вокруг оси за три четверти
земных суток. Я терпеливо ждал дальнейших разъяснений, но Борель не
торопился с ними и, лишь когда заметил мое спокойствие, изумленно сказал:
- Как, неужели ты не понимаешь? Вспомни, Меркурий вообще не вращается
вокруг оси, а Венера - очень замедленно. Быстрое вначале вращение этих
планет за миллионы лет затормозилось приливным трением, вызванным
притяжением Солнца. Так вот, внутренняя планета системы А Центавра
обращена к звезде всегда одной стороной, как Меркурий; другая же, по
положению соответствующая Венере, имеет период вращения в тридцать раз
меньший, чем Венера...
- Что это значит?
- Вмешательство внеастрономического фактора.
- Что это за фактор?
- Живые создания, населяющие планету, - ответил Борель. - При этом -
создания, по меньшей мере равные нам, а может быть, и превосходящие нас по
уровню развития: мы-то ведь пока не пытались воздействовать на скорость
вращения Земли.
- Что?! - воскликнул я. - Ты считаешь, что они регулируют?!
- Да. У этой планеты нет луны; по всем расчетам она должна совершать
один оборот вокруг своей оси за двадцать или восемнадцать суток.
Теоретически меньший период вращения исключается, значит... Мы должны
приготовиться к встрече с действительно разумными существами!
Я спросил, почему после такого важного открытия мы теряем время на
погоню за второй планетой карлика.
- За восемь лет путешествия, - объяснил Борель, - двигатели "Геи"
превратили, в энергию несколько десятков тысяч тонн горючего. Надо
пополнить его запасы. Ты знаешь, что мы можем получать атомную энергию из
любого вида материи. Теоретически безразлично, каким веществом -
жидкостью, газом или минералами - приводить корабль в движение, но
астрогаторы требуют, чтобы этот материал можно было получить много и
переправить на "Гею" легко и быстро. Надо надеяться, что вторая планета
карлика, окруженная разреженной, безоблачной атмосферой и покрытая
песчаными пустынями, подойдет наилучшим образом.
- Когда древнему садовнику удавалось вырастить плоды, то прежде, чем их
касалась чья-то рука, он мог сказать: я сделал свое дело.
Так говорил Амета. Он стоял с Ирьолой на передней смотровой палубе,
залитой красным светом пылающего в вышине карлика.
- О чем вы говорите? - спросил я, подходя. - Кто этот садовник и что
значит твоя метафора, пилот?
- Мы говорим, что, если бы нам пришлось сейчас повернуть к Земле, мы
знали бы, что экспедиция так или иначе выполнила свою задачу, - ответил за
Амету инженер.
- Ах, значит, это мы - садовники, а это - созревший плод? - Я показал
туда, где до самого горизонта возносилось рыжее полушарие планеты. - Что
касается меня, то я предпочел бы не возвращаться, особенно теперь, когда
мы приближаемся к цели!
- Ни у кого такого намерения нет, - возразил Ирьола. - Мы ведем
разговор на всякие возвышенные темы, потому что сегодня Амете исполнилось
пятьдесят.
- Полвека! - воскликнул я невольно. - А ты с каждым днем все молодеешь!
Как тебе удается?
Амета ответил:
- Мы уже давно отправили на Землю основную формулу теории Гообара. Этот
пучок радиосигналов сейчас несется в пространстве и дойдет до Земли через
два года. Пусть черти нас заберут - разве это не великолепно?
- Это зрелище - черти, которые нас забирают, мне не кажется
великолепным, но, если оно тебе необходимо ко дню рождения, пусть будет
так, я согласен, - ответил я и спросил у Ирьолы: - Инженер, почему на
корабле ничего не делается? Почему не готовятся к высадке?
- Мы все выполнили ночью. Предстоит пройти еще около тридцати тысяч
километров, но это займет не меньше часа, так как движемся очень медленно:
приближаемся к сфере Роша...
- И первым полетит Амета? - спросил я.
- Конечно, Амета, - словно эхо отозвался пилот.
А инженер добавил, улыбаясь:
- Лететь должен был Зорин, но он уступил свое право Амете - подарок ко
дню рождения.
- Я все же надеюсь, что у всех будет возможность поразмять кости на
настоящей твердой земле? Ты подумай только, восемь лет чувствовать металл
под ногами... Может быть, астрогаторы смилуются над нами?
- Смотрите, - негромко сказал Амета.
Бурую поверхность планеты прорезали трещины. Все на ней казалось
неподвижным, мертвым; но, внимательно всматриваясь в плоские и как будто
абсолютно гладкие равнины, можно было заметить, что по ним лениво
передвигаются сероватые пятна. Картина была очень похожа на ту, что
открывается перед путешественниками на подлете к Марсу; внизу, казалось,
перемещались с огромной скоростью пыльные бури.
Палуба наполнилась людьми. "Гея" двигалась все медленнее, как бы
размышляя, опуститься ей на поверхность планеты или нет.
- Надо собираться, - сказал Амета и улыбнулся.
Я заметил, что у него совсем седые виски. Падающий сверху свет карлика
засверкал на этой седине чистым рубином.
- Надо собираться, - повторил он. - Отправляюсь в другой мир, но не
прощаюсь: скоро вернусь!
Амета провел в разведывательном полете три часа, после чего сообщил:
"Маленькая, пустынная планета типа Марса. Довольно глубокая безводная
эрозия. Никаких следов органической жизни; большие каменистые и песчаные
пустыни; одинокие утесы, горные цирки и погасшие вулканы. Атмосфера раз в
двадцать менее плотная, чем на Земле, без следов кислорода и водяных
паров. Разница температур между дневным и ночным полушарием доходит до 110
градусов. Вдоль терминатора проходит зона бурь, движущихся со скоростью
вращения планеты. В центральной горной системе субтропической зоны южного
полушария - большая правильной формы впадина, обнажающая глубокие слои
коры; вероятно, кристаллический базальтовый щит. От этого района на
несколько сот километров расходится широкий слоистый пояс раздробленных
вулканических скал".
Планетохимики дали заключение, что хотя энергетическая ценность
базальта и родственных ему минералов значительно уступает ценности тяжелых
земных элементов, которые до сего времени служили горючим, простота добычи
и транспортировки компенсирует эту разницу. Было решено, что "Гея" на
пять-шесть дней ляжет в дрейф над этим районом и грузовые ракеты наполнят
ее резервуары размельченными минералами.
Всю ночь в лабораториях анализировали фотоматериалы, привезенные
Аметой. "Гея" дрейфовала на высоте около 200 километров, далеко за
пределами разреженной атмосферы. Выйдя утром на палубу, я стал свидетелем
прекрасного зрелища. Корабль выходил из конуса тени, который отбрасывало
ночное полушарие планеты. Вверху гигантского полукруга, закрывавшего
звездное небо, появилась кроваво-красная черта; потом на однообразном
черно-буром небе показался красный кран карлика. Когда его отвесные лучи
пронизали атмосферу, она вспыхнула, как озаренная бенгальскими огнями.
Кое-где словно перекатывались по призрачным коридорам кровавые волны, диск
планеты до самого края засверкал багрянцем, переходящим в розовый цвет.
Это зрелище не исчезало, пока красный карлик не поднялся окончательно, а
бегущая ему навстречу "Гея" не оказалась над дневным полушарием планеты.
В двенадцать часов по планетному времени "Гея" легла в дрейф над
местом, указанным Аметой, и выслала разведывательную группу тектонистов и
планетохимиков. Внизу, затянутый полосами редкого тумана, неясно
вырисовывался извилистый горный массив, в центре его возвышалась вершина,
похожая на гигантский лунный кратер диаметром в четыреста километров. На
северо-востоке в стене кратера зияло отверстие, словно много веков назад
здесь ударил гигантский молот, вдребезги разбив скалы, обломки которых
разметались далеко по пустыне, образовав длинные белесые полосы, лучами
расходящиеся во все стороны. Вся эта местность с большой высоты была
похожа на морскую звезду, приплюснутую к поверхности шара.
Когда уходящие вниз ракеты скрылись из глаз, мы взялись за бинокли. В
поле зрения, по которому все время проплывали красноватые облака,
появились серебристые искры, приближавшиеся к планете. Первая ракета
нацелила на пустынную равнину атомные лучи, оставлявшие за собой
раскаленную розовую полосу. Расплавленный песок превратился в стекловидную
массу, своеобразную естественную дорожку, на которой могли приземлиться
следующие ракеты. Исследователи должны были взять образцы скального грунта
и определить места залегания пород с максимальным содержанием тяжелых
элементов. Через три часа они по радио вызвали с аэродромов "Геи" грузовые
ракеты с экскаваторами, дробилками и погрузчиками. Разведывательная группа
могла бы вернуться на корабль, но она продолжила исследования. Ближе к
вечеру ученые попросили астрогаторов выслать в их распоряжение гусеничные
тракторы. Пользуясь случаем, я присоединился к экипажу ракеты, которая
везла на планету машины.
Эта ракета, куда более тяжелая, чем пассажирские, на которых пошли
разведчики, не могла сесть на дорожке из искусственной стекловидной массы.
Пилот Уль Вефа резко затормозил над песчаными холмами, но ракета не успела
потерять скорость и врезалась в песок с такой силой, что несколько
десятков секунд из-под ее носа поднимались косматые песчаные волны. Едва
смолк гром торможения, как наступившую было тишину сменил шум вихря. За
окнами проносились бурые облака.
Мы находились в самой нижней точке чашевидной впадины, окруженной со
всех сторон скальным амфитеатром. Ракеты-разведчики стояли в километре от
нас; вихри песка засыпали их со всех сторон - вокруг ракет уже намело
полукруглые песчаные сугробы. Гусеничные тракторы сошли вниз по сходням.
Вместе с другими астронавтами я влез на трактор, и мы двинулись к основной
площадке.
Я думал, что горы чужой планеты напомнят мне пейзажи Земли. Там
скальные вершины - застывшие, на расстоянии кажущиеся более доступными - и
великое молчание, измеряемое лишь ударами пульса, рождали чувство
бесконечности. Здесь тоже ощущалась бесконечность - но черная и
необъятная, притаившаяся за тонкой оболочкой атмосферы; в ней не было
земной голубизны. С машины, которая содрогалась от рывков мотора и
подпрыгивала на ухабах, передо мной открывалось серое, словно засыпанное
пеплом, пространство, переходящее в небо грядами тусклых холмов. Позади в
клубах пыли мутно тлел красный карлик. Машина, задыхаясь и хрипя от
усилий, взобралась на широкую стекловидную полосу, созданную ракетами,
перебралась через нес, отчаянно размалывая ее гусеницами, и скатилась по
другую сторону в летучий серовато-белый песок. С вершин окрестных холмов
слетали песчаные смерчи, песок с шелестом рассыпался по стеклу шлема.
Наконец гусеничный трактор остановился около ракеты-базы. Мы спрыгнули.
Пыль была выше колен; низовой ветер поднимал ее и загонял во все поры
скафандров. До ракеты надо было пройти меньше ста метров, но я облился
потом, пока преодолел это расстояние.
Ракета стояла на голом обломке скалы, возвышавшемся, как остров, среди
подвижных песков. Вокруг простиралась пустыня. Ничто не напоминало здесь
очертаний морской звезды, столь ясно различимых с высоты. В просторной
кабине ракеты десять астронавтов склонились над столом, покрытым картами,
фотоснимками и осколками минералов, и что-то обсуждали. Оказывается, моих
товарищей заинтересовали очертания горных массивов, и они собирались
провести пробное зондирование почвы. Вскоре мы опять влезли в скафандры и
пошли к ожидавшим нас гусеничным машинам.
Я взобрался на башенку, чтобы окинуть взглядом пространство; едва я это
сделал, машина дернулась, затем дернулась сильнее и тронулась с места,
вздымая гейзеры песка Двигались медленно, переваливаясь и по временам
увязая до середины бортов. Это колыхание и песчаные волны создавали
впечатление, будто мы движемся по морю. Контуры гор, проступающие сквозь
облака пыли, становились все темнее и выше. Когда расстояние до них
достаточно сократилось, я увидел, что мы направляемся к пролому в скальном
хребте.
На западе тянулись отвесные скальные стены, иссеченные расселинами,
вглубь которых проникали языки осыпи. Эта картина естественной эрозии
сменялась неописуемым хаосом. Разрушенные склоны отваливались гигантскими
ломтями; в обнажениях виднелись огромные грушевидные глыбы, словно в
разломы некогда стекал расплавленный камень и застывал выпуклыми
наростами. Отвесные обрывы были оплавлены и отливали фиолетовым блеском.
Огромная часть горного массива в этом месте низвергалась до самого дна
впадины тремя ужасными, смертельными бросками и вновь поднималась на
прежнюю высоту в нескольких километрах отсюда, у рыжей черты горизонта.
Наш караван все чаще сворачивал то в одну, то в другую сторону, обходя
полузасыпанные песком базальтовые глыбы; наконец мы остановились: впереди
простиралось поле, устланное вцепившимися друг в друга остроугольными
камнями, преодолеть их наши машины не могли. Дальше, во время пешего марша
- вернее, восхождения, - я какое-то время сопровождал ученых, но их
однообразная работа - зондирование скал ультразвуковыми аппаратами,
исследование рентгеном горных пород, взятие проб - продвигалась так
медленно, что я вернулся к машинам. Сидя в теплой кабине, беседовал с Уль
Вефой, пока не заговорило радио: метеотехники "Геи" предупреждали нас о
песчаной буре, надвигавшейся вместе с закатом. Надо было собрать
изыскателей, которые разбрелись далеко по всей округе. Вскоре мы вместе
двинулись к базовой ракете. Красное солнце заходило. За несколько секунд
облака над нами как бы уплотнились, небо приобрело однообразно-ржавую
окраску, напоминавшую коптящее пламя лампы, если смотреть на него сквозь
грязное стекло. Кровавый, негреющий диск красного карлика висел в щели
между черными вершинами и тучами. Все вокруг тонуло в красноватой,
сгущавшейся мгле; пурпурные тона переходили в багрово-фиолетовые. Тяжело
качающиеся машины с людьми были похожи на чудовищ, вышедших из морских
глубин. Когда багряный диск коснулся горизонта, в нем возникло углубление,
словно раскаленный шар расплавил скалы. Но карлик опустился ниже, и эта
картина, рожденная оптической иллюзией, исчезла. Еще мгновение багрянец
боролся с темнотой, затем погас. И только в том месте, где карлик скрылся
за горами, сверкали его протуберанцы, как лениво извивающиеся ярко-красные
змеи; наконец исчезли и они. Наступила кромешная тьма, в которой ничего не
было видно, словно мы стояли зажмурившись. Момент заката настиг нас у
самого входа в ракету. Мы еще были под впечатлением закатных картин, когда
вдалеке послышался нарастающий вой: надвигалась ночь, а вместе с нею и
песчаная буря.
Я допоздна прислушивался к спору ученых; они согласились на том, что
расселину в горной цепи пробил большой метеорит, двигавшийся по
траектории, почти параллельной поверхности планеты, и проложивший себе
проход в преграждавшем ему путь массиве. Я прикорнул в уголке большой
кабины и сам не знаю когда уснул.
За ночь я раз или два просыпался, видел ученых, склонившихся над
картами, и вновь засыпал. Кажется, они так и не сомкнули глаз до рассвета.
Утром наружная температура опустилась до минус 87 градусов. Все ракеты
были доверху засыпаны песком; их пришлось откапывать вызванным по радио
автоматам. Грузовые ракеты продолжали перевозить на "Гею" измельченный
базальт, а изыскатели вновь двинулись "в поле", к месту космического
катаклизма.
Я остался один и сквозь стеклянную переборку смотрел, как в другой,
меньшей кабине два координатора руководили работой изыскателей. На больших
экранах изображалась окружающая местность. Там, где находились люди, на
экране светились точки. Десятки этих светлячков медленно ползли,
останавливались, возвращались назад - это производили впечатление какой-то
детской игры, а на самом деле те, кто там работал, взбирались на почти
неприступные скалы и спускались в глубокие ущелья. Вдруг я заметил, что
все светящиеся точки начали двигаться в одном направлении; они образовали
мелькающее кольцо, потом собрались в кучку и зашевелились, как пчелиный
рой. Оба координатора оживились. Кроме них в кабине был планетолог Борель,
он поминутно вглядывался то в один, то в другой экран, говорил с
координаторами, потом подошел к аппарату прямой связи с "Геей" и начал
какие-то длинные переговоры. Внезапно координаторы встали и склонились над
экранами; на лицах отразилось такое возбуждение, что я хотел перейти в их
кабину, но на боковом пульте загорелись три лампочки, две зеленые и одна
белая, означающие, что с "Геи" прибывает пассажирская ракета (грузовые,
курсировавшие беспрерывно, были выключены из сети сигнализации). Минут
через десять прилетел астрогатор Тер-Аконян. Я не мог совладать с
любопытством и тоже вошел в кабину.
- Сейчас они будут здесь, - сказал Борель Тер-Аконяну. - Мы все узнаем
из первых рук.
Четверть часа мы сидели в молчании, пока не послышался отдаленный
прерывистый гул моторов, работающих на высоких оборотах; он приближался,
прервался как бы громким вздохом, и через минуту в кабину вошли люди. Они
несли большой металлический ящик; поставили его на стол. Некоторые от
усталости едва держались на ногах. Как были - в пропыленных, грязных
скафандрах, лишь отбросив назад шлемы, - астронавты садились или, скорее,
падали в кресла.
Слово взял один из тектонистов. Оказалось, что в поисках подтверждения
одной из своих гипотез они случайно совершили важное открытие. Одна из
гусеничных машин внезапно провалилась под почву; расширив отверстие,
разведчики увидели что-то похожее на подземную галерею, круто идущую вниз.
- Галерея естественного происхождения? - спросил Тер-Аконян.
- Мы не вполне в этом уверены, - ответил тектонист. Он провел перчаткой
по лицу, оставив темную полосу, но никто не обратил на это внимания.
Подойдя к ящику, лежащему на столе, он сказал: - Мы раскопали часть
галереи, но работа продвигается медленно - не хотелось применять слишком
сильные средства. В галерее, приблизительно в ста пятидесяти метрах под
землей, мы нашли вот это...
Он откинул металлическую крышку. На мягкой подстилке лежала темная,
пористая, как бы запекшаяся бесформенная масса величиной с человеческую
голову.
- Органическая материя? - спросил в наступившей тишине Тер-Аконян.
- Следы, - ответил тектонист. - Малые количества углерода. Изотопный
анализ определил возраст этой массы в пределах 1200-1400 лет. Структура в
основном бесформенная. Это тело подверглось воздействию высокой
температуры - вероятно, при падении метеорита.
- Что говорят биологи? - спросил Тер-Аконян.
- То же, что и мы: углерод органического происхождения, ничего больше
сказать нельзя.
- А дальнейшие исследования?
- Мы прошли пятьсот метров галереи и больше не встретили ничего
подобного. Дальше обрыв, и галерея кончается.
- Ваши предположения?
- На планете никогда не зарождались собственные формы жизни, значит,
останки - внепланетного происхождения.
- На основании чего вы так полагаете?
- Во всех слоях, вплоть до вулканических скал, отсутствуют следы воды,
нет осадочных пород. Жизнь, состоящая из белковых структур, не может
возникнуть без воды; углерод этот органического происхождения, таким
образом... - Он развел руками.
- Таким образом? - повторил за ним Тер-Аконян.
- Гипотезы... ничего, кроме гипотез, - неохотно проговорил тектонист. -
Галерея может быть остатком горных разработок.
- А это, - астрогатор показал на черноватую массу, - останки живого
существа?
- Да.
Глаза присутствующих не отрывались от темной массы. Было что-то
потрясающее в этом мгновении. Мы преодолели миллиарды километров,
проносились равнодушно мимо скоплений раскаленной и остывшей материи, мимо
солнц и каменных глыб, летевших в межзвездном пространстве, и вот эта
крупинка, случайно открытая на безымянной, мертвой планете, ускорила
биение наших сердец. Я как никогда прежде чувствовал мощную связь, более
древнюю, чем человеческий разум и чем сам человек, объединяющую все живое
- великую тоску по созданиям, подобно нам борющимся с равнодушной
бесконечностью мира. Это она повелела нам увидеть в черных останках
свидетельство какой-то погибшей жизни, неизвестной, может быть, непонятной
и в то же время такой близкой, словно в этом существе было нечто от нашей
крови.
Поиски шли, несмотря на бурю, беспрерывно в течение двух следующих
дней, но не дали никаких результатов. На четвертый день к вечеру бункера
"Геи" были наполнены, наступил час отлета. Изыскатели неохотно покидали
места раскопок, но астрогаторы торопили их по радио. Буря усиливалась с
каждой минутой. Ураган с воем и скрежетом хлестал по ракетам струями
песка, словно сотнями стальных игл царапая броню. Стартовать в этих
условиях было нелегко: приходилось с места развивать большую скорость.
Базовая ракета, на палубе которой я находился, отправилась последней,
поэтому мне довелось увидеть старт других ракет. В темноту, содрогаясь,
вонзались столбы бурлящего голубоватого огня, окаймленного снизу
мелочно-белыми бурунами, - так плавился песок пустыни. Огненные колонны
одна за другой уходили в небо, прорезали ночь, вырывая из мрака куски
освещенного призрачным светом пейзажа: взвихренный песок, отвесные скалы и
скопище теней, разлетающихся по пустыне, как стаи черных птиц. Огненные
трассы шли выше и выше, совершенно отвесно, становились тонкими, как
раскаленные добела иглы. Когда затих громовой гул раскаленных воздушных
масс, на время перекрывший вой урагана, мы услышали шум аппаратов
зажигания нашей ракеты; послышались предупредительные сигналы, я лег
навзничь и перестал видеть то, что происходило за окнами.
В ту ночь "Гея" вышла из зоны притяжения красного карлика и, ускоряя
движение, понеслась к большим солнцам Центавра.
ТОВАРИЩ ГООБАРА
Сотрудников Гообара я обычно видел в его обществе и, наверное, поэтому
считал их не особенно интересными людьми. Однажды вечером я убедился, что
был не прав.
Я пришел в лабораторию историков, когда там еще никого не было. Уселся
в кресло в одном из первых рядов. Большие лампы под сводом были погашены;
зал заполнял серый, рассеянный свет, какой предвещает наступление
пасмурного дня. Но тот сумрак - всего лишь одна фаза на переходе от
темноты к ясному свету, а здесь, в холодном большом зале с темными
картинами, едва различимыми на стенах, сумрак задержался; в остановившемся
времени здесь длился вечный предрассветный час - уже не ночь, но еще и не
день.
Размышляя об этом, я коротал время в ожидании товарищей.
Большая часть экипажа проводила теперь вечера в лабораториях. Люди
обрабатывали материалы, полученные на планете красного карлика, и
составляли планы следующих экспедиций в системе Центавра. Интерес к
истории временно угас. Вот и сегодня вместо лекции Молетича стихийно
завязался общий разговор. Тембхара рассмешил нас рассказом о том, как
оставленные в лаборатории автоматы, принадлежавшие двум ученым
противоположных взглядов, проспорили целую ночь, пока наконец один из них
не убедил другого, и, когда хозяин утром пришел на работу, его автомат из
верного союзника превратился в заядлого оппонента.
В какой-то момент Молетич предложил посмотреть произведения древних
художников. Мы согласились. Свет в зале выключили, и на экранах во всем
богатстве красок возникли полотна древних голландских и итальянских
мастеров. Через час лампы вновь загорелись, и мы пошли к выходу,
обмениваясь впечатлениями.
- Знаете, что больше всего поражает меня в этих картинах? - сказал
Руделик. - Одиночество их создателей. Оно проявляется под разными масками:
сухого, холодного равнодушия, презрения, сочувствия, а иногда вырывается
горьким криком, как у Гойи...
- Некогда в искусстве можно было достичь ненавистью столько же, сколько
и любовью, - заметил я. - Теперь уже нет.
- И не только в искусстве, - бросил Молетич.
- Но эти люди на картинах, - продолжал Руделик, - они смеются и плачут,
как мы... Да, если бы я не был биологом, стал бы художником.
- А талант? - спросил кто-то.
- Ну, Тембхара помог бы мне своими автоматами, - сказал со смехом
Руделик.
Мы пошли к дверям, только ассистент Гообара Жмур одиноко сидел в пустой
аудитории, положив руки на спинку стоявшего впереди кресла и уставившись в
серую плоскость экрана. В дверях мы остановились: не хотелось оставлять
математика одного в полутемном зале. Вдруг он повернулся к нам и спросил:
- Ждете меня? Если не торопитесь, расскажу вам одну поучительную
историю... Она связана с тем, что мы сегодня видели...
Мы вернулись. Он попросил еще больше убавить свет. Молетич выполнил его
просьбу, и математик, лицо которого казалось серым пятном в полумраке,
начал рассказывать.
Математические способности у него проявились уже в детстве. Получив
образование, он приступил к самостоятельным научным исследованиям и вскоре
опубликовал работы, принесшие ему известность. Он брался за самые сложные
проблемы и темы, над которыми другие бились безуспешно долгие годы, и в
несколько месяцев решал их. Он мог заниматься одновременно двумя и даже
тремя проблемами. Наделенный огромной, острой, мгновенной интуицией, он
начинал новую тему, привлекавшую его внимание, указывал направление, в
котором надлежало идти, но едва вырисовывался первый контур решения, как
оно переставало его интересовать, и Жмур предоставлял разработку проблемы
автоматам. Все, за что он брался, казалось ему недостаточно трудным, не
требующим больших усилий. Коллеги называли его "коллекционером твердых
орешков" и обвиняли в чрезмерной самоуверенности. Задетые его
высокомерием, они подсунули ему одну идею. Он поднял брошенную перчатку,
признав, что эта задачка требует усилий.
До тех пор в его комнате не было ничего, кроме письменного стола,
кресла, электромозга и подручных анализаторов. Единственным исключением в
этой унылой обстановке был гиацинт, росший под окном в серебряном
конусообразном горшке. Теперь комната Жмура засверкала красками. С
трионовых экранов исчезли чертежи и математические формулы. В их холодной
серебристой глубине стали появляться изумительные произведения искусства:
фарфоровые блюда, на которых концентрические круги малиновых и золотых
лепестков вращались - если к ним присмотреться - в разные стороны;
хрусталь с гравированными прозрачными кострами, скачущими оленями и
сомкнувшимися в поцелуе устами; древние шитые ткани с потрясающе яркими
цветами, где серебряные тона чередовались то с кроваво-красными, то с
огненно-желтыми, то с фиолетовыми; были здесь греческие вазы,
грациозностью форм напоминавшие обнаженные бедра, и другие вазы - тяжелые,
широко распахнутые, как бы алчущие темного вина, и фляги, разрисованные
поющими петухами; доисторические амфоры с поверхностью, потемневшей и
изъеденной ржавчиной, по окружности которой бежал хоровод белых теней.
Каждый такой предмет Жмур относил к определенному классу символов.
Потом проделывал детальные исследования. На вспомогательных пультах
возникали проекции и разрезы предметов, гиперболоиды, взаимопроникающие
конусы, многогранники, политопы, торы, подвергнутые деформациям высшего
порядка...
Вытравленные на металле, стекле, кристаллах шеренги фигур, склонявшихся
подобно колосьям, превращались в кривые линии и однообразные ряды
сложнейших чертежей, связанных цепями цифр.
Потом наступила очередь картин.
Извлеченные из мрака, появлялись на трионовых экранах высокие небеса
Гоббемы; кипящие линии Гойи; комнаты Вермеера, наполненные невесомым
воздухом; полные жизни нагие фигуры Тициана; порожденные золотистым
полумраком, застывшие в полувздохе люди Рембрандта. Сидя целыми ночами у
экранов, со взглядом, устремленным на гибкие фигуры ангелов и людей, на
фыркающих, облитых пеной коней, Жмур исследовал оптическими аппаратами
сочетания фигур, оси перспективы, золотистые пятна охры и чернь эбенового
дерева, киноварь и индиго, сепию и кармин; плоскости, покрытые
венецианской и индийской красками; он анализировал функции углов,
сочетания света и тьмы, границы отбрасываемой тени. Но чем дальше он шел в
этом направлении, тем большее сопротивление приходилось ему преодолевать.
Каждая картина обладала не одним математическим скелетом, а бесконечным их
множеством. Границы образов, соотношение пятен, пропорции человеческих
тел, разъятых на части и проанализированных с помощью совершенного
аналитического аппарата, упорно хранили свои тайны. Он ошибался, открывал
в бесценных полотнах случайные и незначительные взаимозависимые
соединения. А ему нужно было произвести математический анализ основных
факторов, создающих красоту, выразить их одной емкой формулой, которая
объясняла бы искусство, как гравитационная формула материи охватывает
структуру всей Вселенной.
Измучившись, он искал отдых в далеких прогулках. Часто, проходя по
аллеям парка, он обнаруживал в изгибах черных стволов геометрические
кривые и немедленно начинал выводить их функциональные формулы - так
пианист упражняет пальцы, играя гаммы. До поздней ночи он просиживал у
аппаратов, вслушиваясь в глухой, монотонный гул, в шум циркулирующих с
головокружительной быстротой токов; автоматы послушно выполняли тысячи
заданий по расчетам. Иногда его сознание сужалось, как сжимаемый мраком
круг, в котором волнуется хаос красок, линий и образов, и он засыпал,
положив голову на руки под большим экраном, где все медленнее появлялись
сверкавшие ледяным блеском зеленоватые кривые.
И вот наступил час, когда он написал на белой карточке формулу,
выведенную после сотен бессонных ночей, - однозначную и очевидную, как
неизбежность.
Ее следовало проверить. Он подошел к автомату, дал ему инструкции и
формулы, а потом терпеливо стал слушать, как в шорохе молниеносных
исполнительных устройств рождается первое произведение искусства, которое
не будет созданием человеческих рук. Наконец из автомата появился плотный
лист бумаги. Жмур медлил, оттягивая момент встречи с совершенством - с
красотой, воспроизведенной точнейше по оригиналу, затем схватил лист и
поднес к свету. Лист был заполнен сложным, ритмически повторяющимся
рисунком. От бесконечного множества узоров рябило в глазах; каждый из них
распадался на сотни мельчайших деталей, и на этом фоне, созданном железной
логикой формул, в самом центре листа располагался плод мертворожденной
композиции: пустой, идеально белый круг.
Не веря своим глазам, математик пересмотрел все сочленения автомата,
проверил правильность программы, последовательность выполнения операций,
выборочно - разные этапы проделанного анализа, вновь и вновь углублялся в
математические дебри, чтобы свести их воедино.
Ошибки не было.
Он погасил лампу и подошел к окну. Тяжелая белая луна висела высоко в
небе. Кровь глухо билась в висках. Он стоял, закрыв глаза, пытаясь
остудить разгоряченный лоб холодным металлом рамы, а в его мозгу мелькали
бесконечные вереницы назойливых алгебраических знаков. Наконец он
обернулся, сделал шаг вперед и замер. В углу у стены светился единственный
неотключенный трионовый экран. Там стояла вызванная несколько дней назад
скульптура - голова Нефертити. В его распоряжении были все методы
топологии - единственной области математики, исследующей качество; великая
теория групп; капканы расчетов, которые он расставлял, стремясь свести
искусство к формулам - так, как решетка кристалла сводится к
пространственным связям. Законам математики, думал он, подчинена любая
мельчайшая частица материи, камень и звезда, крыло птицы и плавник рыбы,
пространство и время. Как могло что-нибудь устоять перед орудием столь
мощным?
Однако на столе, заставленном аппаратами, заваленном таблицами
логарифмов, спокойно стояла, словно гостья из другого мира, эта
скульптура, сухая, точная, изящная; глаза ее были такие сосредоточенные,
словно она была готова исполнять все надежды, какие Жмур когда-либо питал.
Она вся была чистейшей математикой, воплощением всех формул, выражающих
все возможные миры. Дуги, которыми ее шея переходила в плечи, были похожи
на две внезапные паузы великой симфонии. Под тяжелым головным убором
фараонов виднелось лицо со страстными, познавшими наслаждение губами,
застывшими в молчании. И все это было лишь каменной глыбой, которую сорок
пять веков назад обтесал египетский ремесленник.
Он подошел к письменному столу, включил лампу, затмившую лунный свет, и
долго смотрел на Нефертити, затем выпрямился, взял в руки творение
автомата, разорвал его, сложил, рвал еще и еще, пока белые клочки не
разлетелись в воздухе, как опадающий цвет яблони. Он хотел было выйти, но
в дверях остановился и повернул назад. Подошел к главному электромозгу,
включил аннигилятор. Зажглись лампы, послышался мягкий гул электроники. Он
стоял, внимательно слушая, как в шуме, похожем на шорох листьев, стирается
с металлических барабанов памяти гигантская теория, созданная его
многомесячным трудом, как мыслящий механизм по его приказу навсегда
забывает об этом горьком опыте - о том, о чем сам математик не забудет
никогда.
ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ
За четыре месяца пути мы удалились от красного карлика на триста
миллиардов километров, и звезда сияла теперь красной искрой за кормой.
"Гея" мчалась полным ходом, направляясь к двойной системе Центавра, и мы
второй раз стали свидетелями неуловимо медленного превращения звезд в
солнца.
В свободное время я продолжал заниматься палеобиологией - как показал
недавний опыт, она могла оказаться необходимой. Однажды вечером, погуляв
для разминки по парку, я зашел к Борелям, но дома был лишь их шестилетний
сын.
- Папа не возвращался домой с самого утра? - повторил я его слова.
Мальчик уговаривал меня остаться и поиграть с ним, но я ушел: если
Борель не пришел к обеду, это кое-что значило. Я отправился на верхний
ярус. Украшенное колоннами фойе перед обсерваторией пустовало, верхнее
освещение было выключено - как и всегда во время сеансов наблюдения: чтобы
выходящих из обсерватории не ослеплял резкий свет.
В самой обсерватории было так темно, что я долго стоял на пороге,
ничего не видя. Постепенно взгляд привык к темноте, и я различил экраны
телетакторов, отсвечивавших серебряной, как бы собранной в огромных
линзах, звездной пылью. Обычно здесь было людно, теперь у экранов не было
никого. Астрофизики обступили огромный, темный аппарат, стоявший в углу
комнаты. Стояла такая тишина, что я невольно пошел на цыпочках. Казалось,
все вслушивались в какой-то неслышный мне звук. У пульта радиотелескопа
стоял Трегуб; обеими руками он держал рычаги и медленно их поворачивал.
Большой диск перед ним то угасал, то вспыхивал ярче, и тогда голова
астрофизика проступала на фиолетовом фоне черной тенью. Я уже хотел
шепотом спросить, почему все молчат, когда слух уловил очень слабый
шелест, словно кто-то сыпал зернышки мака на натянутое полотно. Трегуб
продолжал двигать рычаги радиотелескопа, и шорох перешел в частую, звонкую
барабанную дробь. Когда звук достиг максимальной силы, профессор опустил
руки и подошел к динамику. Люди наклонили головы, чтобы лучше слышать.
Однообразные звуки в конце концов стали надоедать мне, и я шепотом спросил
у стоявшего рядом, что это такое.
- Сигналы локатора, - так же тихо ответил он.
- Наши сигналы, отраженные? От чего именно?
- Нет, не наши.
- Значит, с Земли?
- Нет, не с Земли...
Изумленный, думая, что он шутит, я пытался разглядеть в темноте его
лицо. Оно оставалось серьезным.
- Но откуда эти сигналы? - спросил я, забыв, что нужно говорить тихо, -
голос раздался как гром в глухой тишине.
- Оттуда, - ответил Трегуб и показал на главный экран.
На пересечении фосфоресцирующих линий чуть заметно мерцала точка,
отдаленная на несколько дуговых минут от солнца А Центавра, сиявшего ярким
пятном в левом верхнем квадранте экрана.
- Это сигналы со второй планеты А Центавра... - добавил мой сосед.
Снова все сосредоточенно замолчали, но теперь я мог размышлять вместе
со всеми.
Вглядываясь в темный экран и слушая однообразный пульс локатора в
динамиках, я попытался вспомнить все, что знал о системе Центавра.
Планете, с которой поступали сигналы, в нашей Солнечной системе по
расположению соответствовала Венера; это была белая планета, так
заинтересовавшая астрономов своим необычным вращением. Еще ранним утром,
выйдя на смотровую палубу, я заметил, что "Гея" проделывает непонятный
маневр: звезды медленно перемещались. Теперь я задумался над этим и
спросил:
- Давно слышны эти сигналы?
- Первый раз услышали сегодня утром, - ответил Борель.
- Они имеют отношение к нам? - спросил я, и не успел палеонтолог
ответить, как мое сердце замерло, потому что я угадал ответ.
- Да. Направленный пучок волн очень узок. Мы пытались, маневрируя,
выйти из него, но он каждый раз настигал нас...
Значит, нас ждали на этом белом пятнышке, едва видимом среди искрящихся
скоплений звезд. Предположение сменилось уверенностью, надежда становилась
реальностью, и, как бы в ответ на тысячи вопросов, роящихся в моей голове,
динамики издавали пронзительное тиканье, похожее на торопливые слова на
неизвестном языке: "Так, так, так, так..."
Электромагнитные волны пробили во мраке узкий туннель длиной в
несколько миллиардов километров, нашли "Гею" и возвращались туда, откуда
их послали, неся отраженное изображение земного корабля.
Мы летели к белой планете шесть недель. Двойные солнца Центавра росли,
затмевая ближайшие звезды, и в то же время отдалялись друг от друга.
Солнце А уже обернулось огромным огненным шаром, по которому пробегали
ясно видимые в гелиографах пятна. Но наша цель по-прежнему оставалась
искрой, сверкающей во мраке, хотя ее движение уже можно было обнаружить,
наблюдая за ней несколько часов, - так быстро меняла она положение среди
звезд.
Мы предпринимали попытки установить с ней радиосвязь; автоматы
непрерывно, несколько дней подряд посылали последовательно повторявшиеся
ритмические сигналы, но в ответ мы не получали ничего, кроме сигналов
локаторов, идущих в прежнем ритме и усиливавшихся по мере нашего
приближения к планете. А расстояние, разделявшее нас, сокращалось очень
быстро: "Гея" мчалась со скоростью 30.000 километров в секунду - идти с
такой скоростью в пространстве, где могли быть астероиды, было рискованно,
но нас подгоняло нетерпение. Мертвый металл атомных двигателей словно
поддавался общему возбуждению - за кормой росли и растягивались во мраке
столбы ядерного пламени.
Наконец на сорок третьи сутки с того памятного дня, когда мы впервые
перехватили сигналы локаторов, "Гея" оказалась над планетой.
Огромный, закрытый густыми тучами белый диск закрывал небо.
Пронзительное тиканье локатора стало таким сильным, что простое
электронное приспособление, присоединенное к внешней оболочке корабля,
позволяло услышать его без помощи усилителя. Но кроме этого, никакие
другие сигналы к нам не поступали.
Постепенно замедляя ход, корабль приближался к белой планете по
суживающейся спирали. Люди, стоявшие в молчании на палубах, с бьющимися
сердцами смотрели вниз и думали одно и то же: "Вот мы и у цели".
Плотный слой облаков закрывал видимость, словно планета хотела скрыть
от нас свою тайну. Мы могли изменить метеорологические условия: разогнать
тучи на большом пространстве или превратить их в дождь при помощи лучистой
энергии, но астрогаторы не хотели прибегать к таким средствам. Мы
ограничились тем, что через регулярные промежутки времени продолжали
попытки завязать переговоры по радио. Когда это не принесло результатов,
сбросили на парашютах модели различных аппаратов, машин и технических
приспособлений. Тучи поглотили этих посланцев, сомкнулись над ними, но
ничего не изменилось в монотонных сигналах локатора, свидетельствующих о
том, что в нескольких сотнях километров внизу живые, разумные существа
наблюдают за нами, однако по непонятной причине хранят молчание и не
отвечают на наши позывные.
На последнем витке, когда "Гея" спустилась до границы атмосферы, в
разрыве между тучами показалась поверхность планеты. Мы увидели равнину,
покрытую голубовато-синими пятнами, широко раскинувшиеся сооружения,
похожие на огромных расплющенных пауков, а дальше - необъятное
пространство смолисто-черного цвета, отсвечивающее яркими бликами. По
палубам пронесся возглас: "Море!" До самого горизонта, исчезая под
нависшими тучами, двигались волны, отражавшие лучи солнца. "Гея" еще
сбавила скорость, но мы мало что разглядели - внизу уже сомкнулись тучи,
похожие на гряды заснеженных гор.
На третий день полета вокруг планеты астрогаторы решили направить туда
оперативную разведывательную группу. Лететь решили на пилотируемых
одноместных ракетах, которые могли приземляться на пересеченной местности,
на малом пространстве и даже среди строений и жилых домов. Впереди ракет
должен был идти большой корабль с дистанционным управлением, несущий
телевизионную аппаратуру; мы называли его нашими "глазами". Пилоты должны
были спуститься ниже туч, произвести предварительные наблюдения и, в
зависимости от обстоятельств, приземлиться или вернуться на "Гею".
Днем в кабине рулевого управления собрались почти все обитатели "Геи".
Мы стояли в полумраке, на стенах горели экраны, похожие на окна,
распахнутые над планетой. В боковом экране было видно, как пилоты в
серебристых доспехах спускаются на ракетодром, как надевают шлемы и,
сгибаясь под тяжестью скафандров, наклоняют головы при входе в свои
ракеты. Потом толкатели ввели металлические веретена в глубь стартовых
колодцев, и наступила тишина. Тер-Аконян положил руку на пульт. Глухой
вибрирующий звук разнесся по всему кораблю, как удар большого колокола.
Первая - управляемая по радио - ракета вырвалась в пространство. Минуту
стояла тишина, затем опять послышался глухой удар. Пять управляемых
пилотами ракет, выпущенных одновременно через носовые стартовые колодцы,
покинули "Гею". Их место заняли новые ракеты; разносившийся по всему
кораблю звук, похожий на бой гигантских часов, повторялся, пока последняя
пятерка ракет не покинула "Гею".
Теперь внимание сосредоточилось на центральном экране. На нем до самого
горизонта простиралось волнистое море облаков. Тридцать одна ракета
описала круг около корабля; они сверкнули на солнце серебристыми боками и
начали спускаться, образовав висящую в пространстве, медленно вращающуюся
спиральную лестницу.
Три астрогатора стояли на небольшом возвышении и всматривались в
главный экран. Позади них были шесть аппаратов двухсторонней связи. У
стереоскопических экранов сидели техники с наушниками. Каждый
контролировал движение пяти ракет; на экранах они изображались как
светящиеся линзы - на каждой было обозначено имя пилота.
В микрофонах слышались отдельные слова. Полет проходил благополучно.
Ракеты словно уменьшались, устремляясь вниз с трехсоткилометровой высоты.
Похожие издалека на черные иглы, они мчались над спокойной волнистой
поверхностью, все быстрее приближаясь к собственным теням, которые то
проваливались между облаками, то взмывали вверх.
Я пристально вглядывался в экран и спиной чувствовал близость стоявших
неподвижно, как и я, товарищей. Посредине белого облачного моря, залитого
солнечным светом, открылось более темное пространство. Первая пятерка
ракет неслась к нему, впереди шла управляемая по радио большая ракета. У
края открывшегося пространства возвышалось кучевое облако, на солнце
сверкавшее жидким серебром, в тени окрашенное в цвет размытого водой
сланца. Ракеты клином врезались в него, пробили туманную гору и вырвались
с другой стороны. Они понеслись дальше, все ближе сходясь со своими
тенями. Я взглянул вверх; безвоздушное небо было черно и усеяно звездами.
Когда я снова взглянул вниз, ведущая большая ракета уже исчезла из поля
зрения, а первая стайка одноместных ракет входила в тучи. Мгновение их
металлические хребты темнели над белой пеной, словно рыбьи спины в горном
потоке, потом тень одной из них в последний раз пробежала по плоской туче,
и они исчезли.
Вслед за ними низвергалась вниз очередная пятерка. Вдруг ветвистая
...
