Кен Кизи. Над кукушкиным гнездом
страница №7
...ым становится, больше ничего. Вот и папа стал таким, когдапонял, что не одолеет эту группу из города, которая уговаривала
правительство строить плотину - ради денег и рабочих мест и чтобы
избавиться от нашей деревни: пусть это рыбное племя получит от
правительства двести тысяч долларов и убирается со своей вонью
куда-нибудь подальше! Папа умно сделал, что подписал бумаги, - если бы
упирался, ничего бы не выгадал. Рано или поздно правительство все
равно бы добилось своего, а так хоть племени заплатили. Умно поступил.
Я это понял. Он пошел на попятный, потому что это было самое умное, а
не по каким-то там причинам, о которых фантазировали острые. Он ничего
не объяснял, но я понял и сказал себе, что это самое умное. Я повторял
себе снова и снова: это безопасно. Как спрятаться. Это умно, тут спору
быть не может. Я понимаю, что он делает.
А однажды утром поняли все острые, поняли, почему он на самом деле
отступил и что они просто обманывали себя, когда они фантазировали о
всяких других причинах. Он молчит о разговоре со спасателем, но они
поняли. Наверно, сестра передала это ночью в спальню по тонким линиям
в полу - по чему еще могли понять все сразу? И утром, когда Макмерфи
вошел в дневную комнату, они смотрели на него совсем по-другому. Не
так, как будто злы на него или даже разочарованы, они знают не хуже
меня, что старшая сестра выпустит его отсюда только в том случае, если
он будет слушаться, - и все же смотрели так, словно жалели, что он не
может поступить иначе.
Даже Чесвик понял и не держал на Макмерфи зла за то, что он не
затеял скандала из-за сигарет. Чесвик вернулся из буйного в тот же
день, когда сестра передала известие в спальню по проводам, и сам
сказал Макмерфи, что понимает, почему он себя так вел, и что умнее
ничего не придумаешь в таких обстоятельствах, и если бы он вовремя
подумал о том, что мак здесь на принудительном лечении, то, конечно, не
подставил бы его. Он сказал это Макмерфи, пока нас вели в бассейн. Но
как только мы подошли к бассейну, он сказал: а все-таки хотелось бы
что-нибудь сделать - и нырнул в воду. И почему-то пальцы у него
застряли в решетке, закрывавшей спускную трубу на дне бассейна, и ни
здоровый спасатель, ни Макмерфи, ни оба черных санитара не могли его
отцепить, а к тому времени, когда достали отвертку, отвернули решетку и
вытащили Чесвика, все еще сжимавшего решетку короткими
синевато-розовыми пальцами, он уже был утопленником.
В очереди за обедом вижу, как впереди взлетел в воздух поднос, -
зеленое пластмассовое облако пролилось молоком, горохом и овощным
супом. Сефелт вытряхивается из очереди на одной ноге, вздев руки,
падает навзничь, выгнувшись крутой дугой, и глаза его, перевернутые
вверх белками, пролетают мимо меня. Со стуком, похожим на стук камня в
воде, голова его ударяется о кафель, но он по-прежнему выгнут -
дрожащим, трясущимся мостиком. Сканлон с Фредриксоном бросаются на
помощь, но большой санитар отталкивает их и выхватывает из кармана
плоскую палочку, обмотанную изоляционной лентой и покрытую коричневыми
разводами. Он раскрывает Сефелту рот, всовывает палку между зубами, и я
слышу, как она хрустит. Во рту у меня привкус щепок. Судороги у Сефелта
делаются медленнее и сильнее, он лягает пол негнущимися ногами и встает
на мост, потом падает - выгибается и падает, все медленней и медленней,
потом входит старшая сестра, становится над ним, и он обмякает,
растекается по полу серой лужицей.
Она сложила перед собой руки, будто свечку держит, и смотрит на
его остатки, вытекающие из манжет рубашки и брюк.
- Мистер Сефелт? - Говорит она санитару.
- Он самый. - Санитар пробует выдернуть палочку. - Миста Сефелт.
- И мистер Сефелт утверждал, что больше не нуждается в
лекарствах... - Она кивает головой и отступает на шаг. Сефелт растекся
около ее белых туфель. Она поднимает голову, оглядывает собравшихся
кружком острых. Снова кивает и повторяет: - ...Не нуждается в
лекарствах. - Она улыбается жалостливо, терпеливо и в то же время с
отвращением - заученная мина.
Макмерфи ничего подобного не видел.
- Что с ним? - Спрашивает он.
Она смотрит на лужицу, не поворачиваясь к Макмерфи.
- Мистер Сефелт эпилептик, мистер Макмерфи. Это значит, что если
он не следует советам медиков, с ним в любую минуту может случиться
такой припадок. Но он же лучше всех знает. Мы говорили ему, что, если
не будет принимать лекарство, с ним это непременно случится. Он
упрямился - и очень глупо.
Из очереди, ощетиня брови, выходит Фредриксон. Этот жилистый,
малокровный человек со светлыми волосами, густыми светлыми бровями и
длинным подбородком иногда держится свирепо, как Чесвик в свое время, -
кричит, отчитывает и ругает кого-нибудь из сестер, говорит, что уйдет
из этой поганой больницы! Ему всегда дают поорать и погрозить кулаком,
пока он сам не утихнет, а потом говорят: "Если вы кончили, мистер
Фредриксон, мы сейчас оформляем выписку" - и держат пари на сестринском
посту, через сколько он постучится в окно с виноватым видом и попросит
прощения: "Не обращайте внимания на то, что наговорил сгоряча, и
положите эти справки под сукно на денек-другой, ладно?"
Он подходит к сестре, грозит ей кулаком:
- Ах, вот как? Так, значит, да? Казнить будете Сефа, как будто он
это сделал вам назло?
Она успокоительно кладет руку ему на плечо, и кулак у него
разжимается.
- Ничего страшного, Юрюс. Все пройдет у вашего друга. Видимо, он
не принимал дилантин. Просто не знаю, что он с ним делает.
Знает не хуже других: Сефелт держит капсулы во рту, а после отдает
их Фредриксону. Сефелт не хочет принимать их из-за того, что называет
"губительным побочным действием", а Фредриксон хочет двойную дозу,
потому что до смерти боится припадка. Сестра все знает, это слышно по
ее голосу, но, посмотреть на нее, какая она сейчас добрая, как
сочувствует, - подумаешь, что она ни сном ни духом не ведает о делах
между Фредриксоном и Сефелтом.
- Ну, да, - говорит Фредриксон, но распалить себя больше не может.
- Ну, да, только не надо делать вид, что все так просто - принял
лекарство или не принял. Вы знаете, как Сеф беспокоится о своей
внешности - и оттого, что женщины считают его уродом, и он думает, что
от дилантина...
- Знаю, - говорит она и снова трогает его за руку. - И свое
облысение он приписывает лекарству. Бедный старик.
- Он не старик!
- Знаю, Юрюс. Почему вы так расстроены? Не могу понять, что
происходит между вами и вашим другом, почему вы его так защищаете!
- Ах, черт! - Говорит он и с силой засовывает руки в карманы.
Сестра нагибается, обмахивает себе местечко на полу, становится на
колено и сгребает Сефелта, чтобы придать ему подобие формы. Потом
велит санитару побыть с бедным стариком, а она пришлет сюда каталку -
отвезти его в спальню и пусть спит до вечера. Она встает, треплет
Фредриксона по руке, и он ворчит:
- Ну, да, знаете, мне тоже приходится принимать дилантин. Так что
я понимаю, с чем имеет дело Сеф. В смысле, поэтому и... Ну, черт...
- Я понимаю, Юрюс, что вам обоим приходится переживать, но,
по-моему, все что угодно лучше, чем э т о , вам не кажется?
Фредриксон смотрит туда, куда она показала. Сефелт собрался и
наполовину принял прежний вид, взбухает и опадает от глубоких, хриплых,
мокрых вдохов и выдохов. На голове сбоку, где он ударился, растет
здоровая шишка, на губах, на санитарской палочке красная пена, а белки
глаз постепенно возвращаются на место. Руки у него пригвождены к полу
ладонями вверх, и пальцы сгибаются и разгибаются рывками, как у людей,
пристегнутых к крестовому столу в шоковом шалмане, когда над ладонями
курится дым от электрического тока. Сефелт и Фредриксон никогда не были
в шоковом шалмане. Они отлажены так, чтобы генерировать собственный
ток и накапливать в позвоночнике, а если отобьются от рук, его включают
дистанционно, с пульта на стальной двери поста, - и они на приемном
конце подлой шутки цепенеют так, как будто им заехали прямо в крестец.
И никакой возни, не надо таскать их на шок.
Сестра легонько потряхивает руку Фредриксона, словно он уснул, и
повторяет:
- Даже если учесть вредное действие лекарства, не кажется ли вам,
что оно лучше, чем э_т_о?
Она смотрит на пол, а Фредриксон поднимает белые брови, будто
впервые видит, как он сам выглядит, по крайней мере один раз в месяц.
Сестра улыбается, треплет его по руке и, уже шагнув к двери, взглядом
укоряет острых за то, что собрались и глазеют на такое дело; потом
уходит, а Фредриксон ежится и пробует улыбнуться.
- Сам не знаю, за что я взъелся на нашу старушку... Ведь она
ничего плохого не сделала, никакого повода не дала, правда?
Не похоже, что он ждет ответа, он как бы в недоумении, что не
может найти причину своей злости. Он опять ежится и потихоньку
отодвигается от остальных. Подходит Макмерфи и тихо спрашивает его, что
же они принимают.
- Дилантин, Макмерфи, противосудорожное, если тебе так надо знать.
- Оно что, не помогает?
- Да нет, помогает... Если принимаешь.
- Тогда что за базар - принимать, не принимать?
- Смотри, если тебе так интересно! Вот из-за чего базар, -
Фредриксон оттягивает двумя пальцами нижнюю губу и показывает
бескровную, в розовых лохмотьях десну под длинными белыми зубами. -
Дехны, - говорит он, не отпуская губу. - От дилантина гниют дехны. А
от фрифадка жубы крошатша. И ты...
Звук с пола. Там кряхтит и стонет Сефелт, а санитар как раз
вытаскивает вместе со своей обмотанной палочкой два зуба.
Сканлон берет поднос и уходит от группы со словами:
- Проклятая жизнь. Принимаешь - кошмар и не принимаешь - кошмар.
Какой-то чудовищный тупик, так я скажу.
Макмерфи говорит:
- Да, я понимаю тебя. - И смотрит на расправляющееся лицо Сефелта.
А у него самого лицо осунулось, оно становится таким же озадаченным и
угнетенным, как лицо на полу.
Не знаю, какой там сбой произошел в механизме, но его уже наладили
снова. Возобновляется четкий расчисленный ход по коридору дня: шесть
тридцать - подъем, семь - столовая, выдают головоломки для хроников и
карты для острых... Вижу, как на посту белые руки старшей сестры парят
над пультом.
Иногда меня берут вместе с острыми, иногда не берут. Один раз
берут с ними в библиотеку, я захожу в технический отдел, стою, гляжу на
названия книг по электронике, книг, которые помню с того года, когда
учился в колледже; помню, что в этих книгах: схемы, уравнения, теории -
твердые, надежные, безопасные вещи.
Хочу заглянуть в книгу, но боюсь. Рукой пошевелить боюсь. Я
словно плаваю в пыльном желтом воздухе библиотеки посредине между дном
и крышкой. Штабеля книг колеблются надо мной, зигзагами уходят вверх
под дикими углами друг к другу. Одна полка загибается влево, одна -
вправо. Некоторые клонятся на меня, и я не понимаю, почему не
соскальзывают книги. Они уходят вверх, вверх, насколько хватает глаз,
шаткие штабеля, скрепленные планками и пятидесяткой, они подперты
шестами, прислонены к стремянкам, всюду вокруг меня. Вытащу одну книгу
- бог знает, какое светопредставление тут начнется.
Слышу, кто-то входит, это санитар из нашего отделения, он привел
жену Хардинга. Входят в библиотеку, разговаривая, улыбаются друг другу.
Хардинг сидит с книгой.
- Дейл! - Кричит ему санитар. - Смотрите, кто пришел к вам в
гости. Я сказал ей, для посещения другие часы, а она меня так
умасливала, что прямо сюда привел. - Он оставляет ее с Хардингом и
уходит, сказав на прощание таинственно: - так не забудьте, слышите?
Она посылает санитару воздушный поцелуй, потом поворачивается к
Хардингу, выставив вперед бедра.
- Здравствуй, Дейл.
- Дорогая, - говорит он, но не делает ни шагу навстречу.
Все наблюдают за ним, он оглядывается на зрителей.
Она с него ростом. У нее туфли на высоких каблуках и черная
сумочка, и она несет ее не за ручку, а как книгу. Ее красные ногти -
будто капли крови на черной лакированной коже.
- Мак! - Хардинг зовет Макмерфи, сидящего в другом конце комнаты
с книжкой комиксов. - Если прервешь на минуту свои литературные
изыскания, я представлю тебя моей благоверной Немезиде; я мог бы
выразиться банальнее: моей лучшей половине - но, по-видимому, эта
формула предполагает некое равенство, правда?
Он пробует засмеяться, и два его тонких костяных пальца ныряют в
карман рубахи за сигаретами, суетливо выдергивают последнюю из пачки.
Сигарета дрожит, пока он несет ее ко рту. Ни он, ни жена еще не
двинулись друг к другу.
Макмерфи рывком поднимается со стула и, подходя к ним, снимает
шапку. Жена Хардинга смотрит на него и улыбается, подняв бровь.
- Добрый день, миссис Хардинг, - говорит Макмерфи.
Она улыбается в ответ еще радостнее, чем прежде, и говорит:
- Терпеть не могу "миссис Хардинг". Мак, зовите меня верой, а?
Они втроем садятся на диванчик, где сидел Хардинг, и он
рассказывает жене про Макмерфи, про то, как Макмерфи насолил старшей
сестре, а она улыбается и говорит, что ее это нисколько не удивляет.
Во время рассказа Хардинг возбуждается, забывает про свои руки, и они
ткут из воздуха картину, такую ясную, что можно видеть глазами,
вытанцовывают рассказ под музыку его голоса, как две красивые балерины
в белом. Его руки могут быть чем угодно, но, кончив рассказ, он сразу
замечает, что Макмерфи и жена наблюдают за руками, и зажимает их между
колен. Он смеется над этим, а жена говорит:
- Дейл, когда ты научишься смеяться, а не пищать по-мышиному?
То же самое сказал ему в первый день Макмерфи, но как-то
по-другому; слова Макмерфи успокоили Хардинга, а слова жены заставляют
еще больше нервничать.
Она просит сигарету, Хардинг снова лезет пальцами в карман, там
пусто.
- Нам выдают по норме, - говорит он и сводит худые плечи, словно
пытается спрятать недокуренную сигарету, - пачка в день. Когда
остаешься ни с чем, вера, моя дорогая, рыцарство затруднительно.
- Ах, Дейл, ты у нас всегда внакладе, правда?
Он смотрит на нее с улыбкой и лихорадочно, проказливо косит хитрым
глазом.
- Мы говорим в переносном смысле или все еще о конкретных,
сиюминутных сигаретах? Впрочем, не важно - ты знаешь ответ на вопрос,
даже если вложила в него двойной смысл.
- Я спросила то, что спросила, Дейл, без никакого двойного
смысла...
- Без всякого двойного смысла, милая; в "без никакого" есть некое
излишество. Макмерфи, по безграмотности Верина речь вполне может
сравниться с вашей. Понимаешь, дорогая, "никакого" уже предполагает...
- Ладно! Хватит! Двойной так двойной. Понимай как хочешь. Я
сказала, ты всегда остаешься с ничем, и точка!
- Остаюсь ни с чем, мое одаренное юное дитя.
Она сердито смотрит на Хардинга, потом поворачивается к Макмерфи,
сидящему рядом.
- А вы, мак? Вы справитесь с этим трудным делом - угостите женщину
сигаретой?
Пачка уже лежит у него на коленях. Он смотрит на пачку так, как
будто жалеет об этом, потом говорит:
- Я всегда с куревом. А почему - потому что стреляю. Стреляю при
каждом удобном случае, и у меня пачка живет дольше, чем у Хардинга. Он
курит только свои. Поэтому и кончаются они у него скорее...
- Друг мой, не надо оправдывать мои слабости. Это не соответствует
вашему образу и не украшает моего.
- Да, не украшает, - говорит жена. - Тебе остается только поднести
мне спичку.
И она так сильно наклоняется к его спичке, что я через всю комнату
могу заглянуть ей в блузку.
Потом она говорит о его приятелях, когда они наконец перестанут
заезжать к ней и спрашивать Хардинга.
- Знаете эту породу, мак? - Говорит она. - Такие стильные молодые
люди с длинными, красиво расчесанными волосами и так изящно взмахивают
вялыми ручками.
Хардинг спрашивает, только ли его они хотят навестить, а она
говорит, что те, кто ее навещает, не вялыми ручками машут.
Она вдруг встает и говорит, что ей пора. Пожимает руку Макмерфи,
говорит, что надеется на новые встречи, и уходит из библиотеки.
Макмерфи не может произнести ни слова. Когда застучали ее высокие
каблуки, все снова повернули головы и смотрели, пока она не скрылась за
поворотом коридора.
- Ну, что скажете? - Спрашивает Хардинг.
Макмерфи встрепенулся.
- У ней исключительные баллоны, - все, что он может сказать. - Не
меньше, чем у нашей старушки Гнусен.
- Я не в физическом смысле, мой друг, я имел в виду...
- Какого хрена, Хардинг! - Вдруг кричит Макмерфи. - Не знаю я, что
сказать! Чего ты от меня хочешь? Сваха я тебе? Я одно знаю: и так-то
все не очень велики, но, похоже, каждый только тем и занят в жизни, что
пригибает пониже всех остальных. Знаю, чего ты от меня хочешь: хочешь,
чтобы я тебя жалел, сказал, что она настоящая стерва. Так и ты
обращался с ней не как с королевой. Пошел к черту со своими "Что
скажешь?"! У меня своих неприятностей по горло, еще твоими заниматься.
Так что кончай! - Он обводит взглядом остальных. - И вы все! Отвяжитесь
от меня, поняли?
Он нахлобучивает шапку на голову и идет через всю комнату к своим
комиксам. Острые переглядываются, разинув рты. На них-то зачем
раскричался? Никто к нему не привязывался. Ничего у него не просят, с
тех пор как поняли, что он боится здесь застрять и решил вести себя
смирно. Все удивлены тем, что он взъелся на Хардинга, и не могут
понять, почему он схватил книгу со стула, сел и держит ее перед лицом -
то ли чтобы люди на него не смотрели, то ли чтобы самому не смотреть на
людей. Вечером, за ужином, он извиняется перед Хардингом и говорит,
что сам не знает, почему так завелся в библиотеке. Хардинг говорит,
что, может быть, из-за его жены: люди часто от нее заводятся. Макмерфи
смотрит в свою чашку кофе и говорит:
- Не знаю. Я только сегодня с ней познакомился. Не из-за нее же,
черт возьми, у меня плохие сны всю неделю.
- Ах, мистер Макмерфи, - кричит Хардинг, совсем как молоденький
стажер, который ходит на собрания, - вы непременно должны рассказать
нам об этих снах. Подождите, я возьму карандаш и блокнот. - Хардингу
неловко, что перед ним извинялись, и он паясничает. Взял салфетку и
ложку и делает вид, что записывает. - Так. Что же именно вы видели в
этих... Э-э... Снах?
Макмерфи даже не улыбнулся.
- Не знаю. Ничего, кроме лиц... По-моему, только лица.
На другое утро Мартини за пультом в ванной изображает пилота на
реактивном самолете. Картежники оторвались от покера и с улыбкой
наблюдают представление.
- И-и-и-а-о-о-у-у-м. Я земля, я земля: замечен объект, сорок -
тысяча шестьсот, вероятно, ракета противника. Выполняйте задачу!
И-и-а-о-о-у-м-м.
Крутит наборный диск, двигает рычаг вперед, клонится на вираже.
Устанавливает регулятор с краю на "полный", но вода из патрубков в
кафельном полу не идет. Гидротерапию больше не применяют, вода
отключена. Новеньким хромированным оборудованием и стальным пультом ни
разу не пользовались. Если не считать хрома, пульт и души в точности
похожи на те, которыми лечили в прежней больнице пятнадцать лет назад:
струи из патрубков достают любую часть тела под любым углом; техник в
резиновом фартуке стоит в другом конце комнаты за пультом, управляет
патрубками, куда им брызнуть, сильно ли, горячо ли; распылитель открыт
- гладит, успокаивает, закрыт - бьет иглой; ты висишь между
наконечниками на парусиновых ремнях, мокрый, дряблый, сморщенный, а
техник балуется своей игрушкой.
- И-и-и-а-а-о-о-у-у-м-мм... Земля, земля: вижу ракету, беру на
прицел...
Мартини нагибается и целится поверх пульта через кольцо патрубков.
Зажмуривает глаз, смотрит другим через кольцо.
- Есть цель! Готовься... По цели... Огонь!
Он отдергивает руки от пульта и резко выпрямляется, волосы у него
разлетелись, выпученные глаза глядят на душевую кабину с диким испугом,
так что все картежники поворачиваются на стульях и смотрят, что он там
увидел, - но не видят ничего, кроме пряжек, висящих на новеньких
жестких брезентовых ремнях среди патрубков.
Мартини поворачивается и смотрит только на Макмерфи. Больше ни на
кого.
- Ты видел их? Видел?
- Кого, март? Ничего не вижу.
- В ремнях! Видел?
Макмерфи оборачивается и, щурясь, смотрит на душ.
- Не-а. Ничего.
- Подожди минуту. Им надо, чтобы ты их увидел, - говорит Мартини.
- Иди к черту, сказал тебе, никого не вижу! Понял? Никого!
- Ага, - говорит Мартини. Он кивает и отворачивается от душа. -
Ну, я их тоже не видел. Я пошутил.
Макмерфи снимает колоду и с треском вдвигает половинки одна в
другую.
- Н-да... Не нравятся мне такие шутки, март. - Он снимает, чтобы
еще раз перетасовать, и карты разлетаются так, словно колода взорвалась
между двумя дрожащими руками.
Помню, это тоже было в пятницу, через три недели после того, как
мы голосовали насчет телевизора, - всех, кто мог ходить, погнали в
первый корпус - якобы на рентген грудной клетки, нет ли туберкулеза, а
на самом деле проверить, нормально ли работает у нас аппаратура.
Сидим в коридоре на длинной скамье, кончающейся у двери "Рентген".
Рядом с рентгеном дверь ухг, там нам зимой проверяют горло. По другой
стене коридора другая скамья, и она кончается у той металлической
двери. С заклепками. И без надписи. Там между двумя санитарами дремлют
двое людей, а еще одного уже лечат, и я слышу его крики. Дверь
открывается внутрь - хууп, - вижу, в комнате мерцают радиолампы.
Выкатывают еще дымящегося пациента, я хватаюсь за скамью, чтобы не
всосало в ту дверь. Черный санитар и белый поднимают со скамейки
одного пациента, он шатается и спотыкается - начинен лекарствами. Перед
шоком обычно дают красные капсулы. Его вталкивают в дверь, и техники
подхватывают его под мышки. Вижу, он сообразил, куда его притащили,
обоими каблуками тормозит по цементному полу, но его волокут к столу...
Потом дверь захлопывается - пумп, металл по резиновой прокладке, - и я
его больше не вижу.
- Слушай, что они там делают? - Спрашивает Макмерфи у Хардинга.
- Там? А-а, ну как же. Ты еще не имел удовольствия. Жаль. Это
каждый должен пережить. - Хардинг сплетает пальцы на затылке и
откидывается, глядя на дверь. - Это шоковый шалман, я тебе как-то
рассказывал о нем, мой друг, эшт, электрошоковая терапия. Здесь
счастливчикам предоставляют бесплатное путешествие на луну. Нет, если
подумать, не совсем бесплатное. Вместо денег расплачиваешься за услугу
мозговыми клетками, а у каждого их просто миллиарды на счету. Совсем
незаметный убыток.
Нахмурясь, смотрит на одиночку, оставшегося на скамье.
- Нынче, кажется, мало клиентуры, не сравнить с былыми днями, но
се ля ви, моды приходят и уходят. Боюсь, что мы свидетели заката эшт.
Наша милая старшая сестра - одна из немногих, у кого хватает мужества
постоять за высокую древнюю фолкнеровскую традицию в лечении инвалидов
разума: выжигание по мозгу.
Дверь открывается. С жужжанием выкатывается каталка, никто не
толкает ее, на двух колесах вписывается в поворот и, дымясь, исчезает в
коридоре. Макмерфи смотрит, как забирают последнего больного и
закрывают дверь.
- Так вот что делают... - Макмерфи прислушался. - Приводят сюда и
пускают электричество в голову?
- Да, это сжатое описание происходящего.
- За каким чертом?
- Ну как же? Разумеется, для блага пациента. Здесь все делается
для блага пациента. Пожив только в нашем отделении, ты можешь прийти к
выводу, что больница - громадный эффективный механизм, который
функционировал бы вполне хорошо, если бы ему не навязывали пациента, но
это не так. Эшт не всегда используется в карательных целях, как
использует ее наша сестра, и со стороны персонала - это отнюдь не
чистый садизм. Многих записанных в неизлечимые шок привел в порядок,
так же как некоторым помогла лоботомия и лейкотомия. У электрошока
есть свои преимущества: он дешев, быстр, совершенно безболезнен. Он
просто вызывает корчи.
- Что за жизнь, - стонет Сефелт. - Дают таблетки, чтобы остановить
припадок, другим дают шок, чтобы устроить припадок.
Хардинг наклоняется к Макмерфи и объясняет:
- А изобрели его так: два психиатра отправились на бойню,
неизвестно, из какого извращенного интереса, и наблюдали, как забивают
скот ударом кувалды между глаз. Они заметили, что не каждая скотина
умирает, что некоторые падают на пол в состоянии, весьма напоминающем
эпилептические судороги. "Ан, Zо /о, вот/, - говорит первый врач. -
Это есть то, что нам нужно для наших пациентов, - индуцированный
припадок!" Его коллега, конечно, согласился. Было известно, что люди,
перенесшие эпилептический припадок, на время успокаиваются и утихают, а
буйные индивиды, совершенно не способные к контакту, после судорог
могут вести разумный разговор. Никто не знал почему; и до сих пор не
знают. Но было ясно, что если вызвать припадок у неэпилептика,
результаты могут быть самые благоприятные. И вот перед ними стоял
человек, то и дело вызывавший судороги с замечательным апломбом.
- Я думал, там работают кувалдой, а не бомбой, - говорит Сканлон.
Хардинг говорит в ответ, что оставляет его слова без внимания, и
продолжает рассказ:
- Боец работает молотом. И вот здесь у коллеги возникли некоторые
сомнения. Как-никак, человек не корова. Кто его знает, вдруг молот
скользнет и сломает нос? А то и выбьет все зубы? Куда же им тогда
деться при таких высоких ценах на протезирование? Если надо бить
человека по голове, нужно что-то более надежное и точное, чем кувалда,
и они остановились на электричестве.
- Черт, а они не подумали, что могут навредить? Неужто публика не
подняла шум?
- Кажется, вы не вполне понимаете публику, мой друг; у нас в
стране, когда что-то не в порядке, самый лучший способ исправления -
это самый быстрый способ.
Макмерфи трясет головой.
- Ну и ну! Электричеством в голову. Это вроде электрического
стула за убийство.
- По задачам эти два мероприятия более родственны, чем вам
кажется; и то и другое - лечение.
- Ты говоришь, не больно?
- Я лично это гарантирую. Совершенно безболезненно. Один удар -
и вы сразу теряете сознание. Ни газа, ни иглы, ни кувалды. Абсолютно
безболезненно. Но дело в том, что второго раза никто не хочет. Ты...
Меняешься. Забываешь. Это как если бы... - Он прижимает ладони к
вискам, зажмуривает глаза. - Как если бы удар запускал дикую рулетку
образов, чувств, воспоминаний. Эти рулетки ты видел на разъездных
аттракционах; мошенник берет у тебя деньги и нажимает кнопку. Дзинь!
Загорелась, зажужжала, цифры кружатся и кружатся вихрем, и та, что
выпадет тебе, может выиграть, а может и не выиграть, и тогда играй
снова. Плати ему за новую попытку, сынок, плати ему.
- Охолони, Хардинг.
Открывается дверь, выезжает каталка с человеком, накрытым
простыней, и техники уходят пить кофе. Макмерфи взъерошивает волосы.
- Что-то не укладываются у меня в голове эти дела.
- Какие? Лечение шоком?
- Ага. Нет. Не только это. А все... - Он делает круговое
движение рукой. - Все, что здесь творится.
Хардинг трогает Макмерфи за колено.
- Мой друг, усталому уму дай отдых. Вероятнее всего, тебе не стоит
опасаться электрошока. Он почти вышел из моды и, подобно лоботомии,
используется только в крайних случаях, когда не помогают остальные
средства.
- Так, а лоботомия - это когда вырезают кусочки мозга?
- И опять ты совершенно прав. Ты очень поднаторел в жаргоне. Да,
вырезают из мозга. Кастрация лобных долей. Видимо, раз ей нельзя
резать ниже пояса, она будет резать выше глаз.
- Ты про Гнусен?
- Совершенно верно.
- Не знал, что это сестра решает.
- Совершенно верно, она.
Макмерфи, похоже, рад, что разговор перешел с лоботомии и шока на
старшую сестру. Спрашивает у Хардинга, почему, он думает, она такая
вредная. У Хардинга, Сканлона и некоторых других самые разные
соображения на этот счет, они начинают рассуждать о том, в ней ли
корень всех здешних зол, и Хардинг говорит, что большинство зол - от
нее. Почти все считают так же, но Макмерфи уже сомневается. Он
говорит, что раньше тоже так думал, а теперь не знает. Он не думает,
что, если ее убрать, многое изменится: за всем этим кабаком стоит
что-то большее, и он пытается объяснить, что это такое. Но объяснить
не может, и прекращает попытки.
Макмерфи не знает, а только почуял то, что я давно понял: главная
сила - не сама старшая сестра, а весь комбинат, по всей стране
раскинувшийся комбинат, и старшая сестра у них - всего лишь важный
чиновник.
Остальные не согласны с Макмерфи. Они говорят: мы знаем, в чем
беда, - а потом начинают спорить. Спорят, пока Макмерфи не обрывает их.
- Мать честная, только послушать вас, - говорит Макмерфи. - Уши
вянут, ей-богу. Только и слышишь - жалобы, жалобы, жалобы. На сестру,
на персонал, на больницу. Сканлон хочет разбомбить заведение. У
Сефелта во всем виноваты лекарства. У Фредриксона - семейные
неприятности. Просто ищете, на что свалить.
Он говорит, что старшая сестра - просто озлобленная бессердечная
старуха, и зря они хотят столкнуть его с ней лбами - ерунда это, и
ничего хорошего из этого не выйдет, в особенности для него. От нее
избавишься, а от настоящей, скрытой заразы, из-за которой все жалобы,
не избавишься.
- Ты думаешь? - Говорит Хардинг. - Тогда, если ты вдруг так
просветился в вопросах душевного здоровья, в чем источник бед? Эта
настоящая, как ты изящно выразился, скрытая зараза.
- Говорю тебе, не знаю. Я ничего похожего не видел. - С минуту он
сидит тихо, прислушиваясь к гудению из рентгеновского кабинета. - А
если бы все дело было в том, о чем вы толкуете, например только в этой
перезрелой сестре и ее спальных затруднениях, тогда разреши ее
затруднения, разложи ее - и ваших бед как не бывало.
Сканлон хлопает в ладоши.
- Черт возьми! Точно. Ты уполномочен, мак, ты тот производитель,
который справится с работой.
- Я? Нет. Нет уж. Не на того напали.
- Почему нет? Столько разговоров о трахе, я думал, ты
супержеребец.
- Браток, я намерен держаться от старой стервятницы как можно
дальше.
- Это я заметил, - с улыбкой говорит Хардинг. - Что произошло
между вами? Одно время ты прижал ее к канатам - потом отпустил.
Внезапная жалость к нашему ангелу милосердия?
- Нет, я кое-что узнал, вот в чем дело. Поспрашивал в разных
местах. Узнал, почему вы, ребята, лижете до крови, кланяетесь ей,
шаркаете и расстилаетесь заместо коврика. Я допер, для чего вы меня
употребляли.
- Ну? Это интересно.
- Что ты, еще как интересно. Мне очень интересно, почему вы,
паразиты, не сказали мне, чем я рискую, когда глотничаю над ней. Если
она мне не нравится, это не значит, что я буду нарываться на лишний
годик заключения. Бывает, что приходится спрятать гордость в карман и
вспомнить, чья рубашка ближе к телу.
- О, друзья, не кажется ли вам, что есть какие-то основания для
слухов, будто наш мистер Макмерфи принял здешние порядки, желая
поскорее выписаться?
- Хардинг, ты знаешь, о чем я говорю. Почему ты не сказал, что она
может держать меня здесь сколько хочет?
- Ах, я з_а_б_ы_л, что ты на принудительном лечении. - Лицо
Хардинга сминается посередине от улыбки. - Да, ты становишься
хитрецом. Прямо как все мы.
- Становлюсь, можешь не сомневаться. Почему это я должен
бросаться вперед всех, когда вы начинаете ныть, что спальню запирают и
держат сигареты у сестры? Я сперва не понял, чего вы кинулись ко мне
все равно как к спасителю. А потом случайно узнал, что от сестер очень
сильно зависит, кого выпустить, а кого нет. И очень быстро раскусил
вас. Я сказал: "У, эти скользкие ребята прикупили меня, навьючили на
меня свою поклажу. Надо же, обдурили самого р.П.Макмерфи". - Он
задирает подбородок и с ухмылкой смотрит на весь наш ряд. - Вы поймите
меня, ребята, не хочу вас обидеть, но на хрен мне это нужно? Я не
меньше вашего хочу отсюда выйти. Мне задираться со старой стервятницей
так же опасно, как вам.
Он ухмыльнулся, подмигивает и большим пальцем тычет Хардинга под
ребра: мол, разговор окончен и не держите на меня зла, - но тут Хардинг
говорит:
- Нет, тебе, мой друг, гораздо опаснее, чем мне.
Хардинг опять улыбается, опасливо косит глазом, как норовистая
кобыла, и, кажется, даже шею выгнул, сейчас взбрыкнет. Все
передвигаются на одно место вперед.
Мартини выходит из-за рентгеновского экрана, застегивая рубашку, и
бормочет:
- Не поверил бы, если бы не видел своими глазами.
А Билли Биббит становится на его место за черным стеклом.
- Тебе опаснее, чем мне, - снова говорит Хардинг. - Я здесь
добровольно. Не принудительно.
Макмерфи не произносит ни слова. У него все то же озадаченное
выражение лица: что-то вроде не так, а что - он понять не может. Он
сидит, смотрит на Хардинга, озорная улыбка сходит у Хардинга с лица, и
он начинает ерзать оттого, что Макмерфи смотрит на него так странно.
Потом сглатывает и говорит:
- Вообще-то у нас в отделении совсем немного народу лечится
принудительно. Только Сканлон и... Кажется, кое-кто из хроников. И ты.
Да и в больнице таких немного. Совсем немного.
И останавливается, голос его глохнет под взглядом Макмерфи.
Макмерфи помолчал и тихо говорит:
- Ты брешешь?
Хардинг мотает головой. Вид у него испуганный.
Макмерфи встает и говорит на весь коридор:
- Вы мне брешете?!
Никто не отвечает. Макмерфи расхаживает вдоль скамьи и ерошит
густые волосы. Он идет в самый конец очереди, потом в начало, к
рентгеновскому аппарату. Аппарат шипит и фыркает на него.
- Ты, Билли... Ты-то на принудительном, черт возьми?
Билли спиной к нам стоит на цыпочках, подбородок его на черном
экране.
- Нет, - говорит он в аппарат.
- Так зачем? Зачем? Ты же молодой парень! Тебе в открытой
машине кататься, девок обхаживать. А это... - Он опять взмахивает рукой
- ...На кой черт тебе здесь сдалось?
Билли не отвечает, и Макмерфи поворачивается к другим.
- Скажите, зачем? Вы жалуетесь, вы целыми днями ноете, как вам
здесь противно, как вам противна сестра и все ее пакостные штуки, и
оказывается, вас тут никто не держит. Кое-кого из тех стариков я еще
могу понять. Они ненормальные. Но вы-то - конечно, таких не на каждом
шагу встречаешь, - но какие же вы ненормальные?
Никто с ним не спорит. Он подходит к Сефелту.
- Сефелт, а с тобой что? Да ничего, кроме припадков. Черт возьми,
мой дядя закидывался так, как тебе и не снилось, и вдобавок дьявола
видел в натуре, но в сумасшедший дом не запирался. И ты бы мог так
жить, если бы смелости хватило...
- Конечно! - Это Билли отвернулся от экрана, в глазах слезы. -
Конечно! - Кричит он снова. - Если бы мы были смелее! Я бы вышел
сегодня, если бы смелости хватило. Мать и мисс Гнусен старые
приятельницы, меня бы выписали до обеда, если бы я был смелее! - Он
хватает со скамьи рубашку, пытается надеть, но у него дрожат руки. В
конце концов он отшвыривает ее и снова поворачивается к Макмерфи.
- Думаешь, я хочу здесь оставаться? Думаешь, я не хочу в открытой
машине с девушкой? А над тобой когда-нибудь смеялись люди? Нет, потому
что ты сильный и спуску не даешь! А я не сильный и драться не умею. И
Хардинг тоже. И ф-Фредриксон. И Се-Сефелт. Да-да... Ты т-так
говоришь, как будто нам нравится здесь жить! А-а, б-бесполезно...
Он плачет и заикается так, что больше ничего сказать не может; он
трет руками глаза - слезы мешают ему смотреть. Он содрал на руке один
струп и чем больше трет, тем больше размазывает кровь по глазам и лицу.
Потом вслепую бросается по коридору, налетает то на одну стену, то на
другую, лицо у него в крови, и за ним гонится санитар.
Макмерфи оборачивается к остальным, хочет что-то спросить и
открывает рот, но, увидев, как они смотрят на него, тут же закрывает.
Он стоит с минуту перед цепочкой глаз, похожей на ряд заклепок; потом
слабым голосом говорит:
- Мать честная. - Берет шапку, нахлобучивает ее на голову и
занимает свое место на скамье. Двое техников возвращаются после кофе,
идут в комнату напротив; дверь открывается - хуууп, - и слышен запах
кислоты, как из аккумуляторной во время зарядки. Макмерфи смотрит на
эту дверь.
- Что-то у меня в голове не укладывается...
По дороге обратно в наш корпус Макмерфи плелся в хвосте, засунув
руки в карманы зеленой куртки, нахлобучив шапку на глаза, задумчивый, с
потухшей сигаретой. Все притихли. Билли Биббита тоже успокоили, он шел
впереди между нашим черным санитаром и белым из шокового шалмана.
Я поотстал, пристроился к Макмерфи и хотел сказать ему, чтобы он
не волновался, сделать ничего нельзя - я видел, что какая-то мысль
засела у него в голове и он беспокоится, как собака перед норой, когда
не знает, кто там, и один голос говорит: собака, эта нора - не твое
дело, больно велика, больно черна, и следы кругом то ли медведя, то ли
еще кого не лучше. А другой голос, громкий шепот из глубин ее племени,
не хитрый голос, не осторожный, говорит: ищи, собака, ищи!
Я хотел сказать ему, чтобы он не волновался, и уже рот раскрыл,
как вдруг он поднял голову, сдвинул на затылок шапку, быстро догнал
маленького санитара, хлопнул его по плечу и спросил:
- Сэм, а не завернуть ли нам тут в лавочку, я бы сигарет взял
блок-другой.
Мне пришлось догонять его бегом, и звон сердца взволнованно и
тонко отдавался у меня в голове. Даже в столовой, когда сердце
успокоилось, я продолжал слышать в голове его звон. Этот звон напомнил
мне то, что я чувствовал на футбольном поле холодными осенними вечерами
по пятницам, когда стоял и ждал первого удара по мячу, начала игры. В
голове звенело все громче и громче, казалось, не смогу устоять на месте
больше ни секунды, и тут - удар по мячу, и звон смолкал, и начиналась
игра. Так же, как перед футболом, звенело сейчас, так же я не мог
устоять на месте от нетерпения. И видел я так же четко и остро, как
перед игрой или как тогда у окна спальни: все вещи обрисовывались
резко, ясно, плотно, я уж и забыл, когда их так видел. Ряды тюбиков с
зубной пастой и шнурков, шеренги темных очков и шариковых ручек с
оттиснутыми прямо на них гарантиями, что будут писать вечно, и на
масле, и в воде, - а чтобы охранять это от магазинных воров, высоко на
полке над прилавком сидел глазастый наряд медвежат.
Макмерфи, топая, подошел вместе со мной к прилавку, засунул
большие пальцы в карманы брюк и попросил у продавщицы пару блоков
"Мальборо".
- А лучше три. - Он улыбнулся ей. - Собираюсь много курить.
Звон в голове не прекращался до собрания. Я слушал вполуха, как
они обрабатывают Сефелта, чтобы он отдал себе отчет в своих
затруднениях, а иначе не сможет приспособиться ("Все от дилантина!" -
Не выдержав, кричит он. "Мистер Сефелт, если хотите, чтобы вам
помогли, будьте честны", - отвечает она. "Но ведь для этого нужен
дилантин; разве он не разрушает мне десны?" Она улыбается: "Джим, вам
сорок пять лет..."), - И случайно посмотрел на Макмерфи, сидевшего в
своем углу. Он не баловался колодой карт и не дремал над журналом, как
бывало с ним на собраниях в последние две недели. И в кресле не сполз.
Он сидел подобравшись, возбужденный и лихой, и переводил глаза с
Сефелта на старшую сестру и обратно. Я смотрел на него, и звон в
голове усиливался. Глаза его под белыми бровями превратились в две
голубые полоски и стреляли туда-сюда, как за покерным столом, когда
открывались карты. Я чувствовал, что с минуты на минуту он выкинет
какой-то дикий фортель и неминуемо угодит в буйное. Такое же выражение
лица я видел у других перед тем, как они набрасывались на санитаров. Я
схватился за ручку кресла и ждал, боялся его выходки и в то же время
чем дальше, тем больше побаивался, что никакой выходки не будет.
Он сидел тихо и наблюдал, как они разделывают Сефелта; потом
повернулся в кресле на пол-оборота и стал наблюдать за Фредриксоном,
который хотел поквитаться с ними за то, что они клевали его друга, и
несколько минут громко возмущался приказом хранить сигареты у сестры.
Фредриксон выговорился, потом покраснел, извинился, как всегда, и сел.
Макмерфи по-прежнему ничего не делал. Я отпустил ручку кресла,
подумал, что ошибся.
До конца собрания оставалось несколько минут. Старшая сестра
собрала бумаги, положила в корзину и переставила корзину с колен на
пол, потом остановила взгляд на Макмерфи, словно хотела проверить, не
спит ли он, слушает ли. Сложила руки на коленях, посмотрела на пальцы и
глубоко вздохнула, качая головой.
- Мальчики, я долго думала над тем, что собираюсь сказать. Я
обсудила это с доктором и со всем персоналом, и, как ни огорчительно,
мы пришли к одному и тому же выводу: за безобразия в связи с уборкой,
произошедшие три недели назад, должно быть определено какое-то
наказание. - Она подняла руку и огляделась вокруг. - Мы долго не
заговаривали об этом, ждали в надежде, что вы возьмете на себя труд
извиниться за недисциплинированность. Но ни в ком из вас не заметили ни
малейших признаков раскаяния.
Она опять подняла руку, чтобы не перебивали, как гадалка с картами
в стеклянной будке.
- Пожалуйста, поймите: мы не устанавливаем для вас правил и
ограничений без того, чтобы тщательно взвесить их терапевтическое
действие. Многие из вас находятся здесь, потому что не смогли
соответствовать общественным правилам во внешнем мире, не готовы были
принять их, пытались их обойти. Когда-то, возможно в детстве, вам
позволяли пренебрегать правилами общества. Нарушая правила, вы
сознавали свою вину. Вы хотели заплатить, н_у_ж_д_а_л_и_с_ь в этом, но
наказания не было. Неразумная снисходительность ваших родителей,
возможно, и была тем микробом, который породил вашу болезнь. Я объясняю
вам это, чтобы вы поняли: мы поддерживаем дисциплину и порядок
исключительно ради вашего блага.
Она повертела головой. На лице у нее изобразилось сожаление о
том, что ей приходится делать. В комнате все стихло, только горячечный
звон раздавался у меня в голове.
- В наших условиях трудно поддерживать дисциплину. Вы это,
наверно, понимаете. Что же мы можем с вами сделать? Арестовать вас
нельзя. На хлеб и воду посадить нельзя. Вы, наверно, понимаете, что
персоналу непросто. Что мы можем сделать?
У Ракли была идея, что можно сделать, но сестра его не слушала. Ее
лицо поворачивалось с тиканьем и наконец приняло другое выражение. Она
ответила на свой вопрос:
- Мы должны отнять какую-то привилегию. Внимательно рассмотрев
обстоятельства этого бунта, мы пришли к выводу, что справедливо будет,
если мы лишим вас привилегии использовать днем ванную комнату для игры
в карты. Справедливо, как вам кажется?
Она не повернула головы. Не посмотрела. Зато посмотрели один за
другим все остальные - в тот угол, где он сидел. Даже старые хроники,
удивляясь, почему это все смотрят в одном направлении, стали по-птичьи
вытягивать тощие шеи и смотреть на Макмерфи - лица поворачивались к
нему, и на них была откровенная, испуганная надежда.
Высокая беспрерывная нота у меня в голове звучала так, словно шины
мчались по мостовой.
Он сидел в кресле выпрямившись и толстым красным пальцем лениво
корябал швы на носу. Он улыбнулся всем, кто смотрел на него, потом
дотронулся до шапки, вежливо сдвинул ее и поглядел на сестру.
- Что ж, если дискуссии по этому решению не будет, наш час,
кажется, подходит к концу...
Она замолкла и сама посмотрела на него. Макмерфи с громким
вздохом шлепнул себя руками по коленям и, упершись в них, поднялся из
кресла. Потянулся, зевнул, опять почесал нос и, поддергивая на ходу
брюки большими пальцами, зашагал к стеклянной будке, возле которой
сидела сестра. Какую бы глупость он ни задумал, удерживать его было
поздно, и я просто ждал - вместе с остальными. Он шел широким шагом,
слишком широким, и большие пальцы его снова были в карманах брюк.
Железо на его каблуках высекало молнии из плитки. Он снова был
лесоруб, удалой игрок, здоровенный рыжий драчливый ирландец,
телевизионный ковбой, который шагает посреди улицы навстречу врагу.
Глаза у старшей сестры выкатились и побелели. Она не рассчитывала
на ответные действия. Она думала, что эта победа - окончательная и
утвердит ее главенство навсегда. Но вот он идет, и он большой, как
башня!
Она захлопала ртом, завертела головой - где ее черные санитары? -
Она испугалась до смерти, но он остановился, не доходя до нее. Он
остановился перед ее окном и медленно, басовито, с растяжкой сказал,
что, пожалуй, ему бы сейчас пригодилось курево, которое он купил
сегодня утром, а потом сунул руку сквозь стекло.
Стекло расплескалось, как вода, и сестра зажала ладонями уши. Он
достал один блок сигарет со своей фамилией, вытащил оттуда пачку,
положил блок на место, а потом повернулся к сестре, похожей на статую
из мела, и очень нежно стал стряхивать с ее шапки и плеч осколки
стекла.
- Я ужасно извиняюсь, сестра, - сказал он. - Ужасно. Это стекло
до того отмытое - прямо забыл про него.
Прошло всего две-три секунды. Лицо у нее ползло и дергалось, а он
повернулся и зашагал к своему креслу, закуривая на ходу.
Звон у меня в голове прекратился.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
После этого довольно долго Макмерфи был хозяином положения.
Сестра терпела, придумывала, как ей отвоевать власть. Она знала, что
проиграла один важный раунд и проигрывает второй, но спешить ей было
некуда. Самое главное, выписывать его она не собиралась: борьба могла
длиться столько, сколько ей надо, пока он не сделает ошибку или просто
не сдастся или она при помощи какой-то новой тактики не возьмет над ним
верх в наших глазах.
Пока она изобретала новую тактику, произошло много событий. После
того как Макмерфи ненадолго удалился, так сказать, на покой, но опять
был втянут в драку и объявил о своем возвращении тем, что разбил ее
стекло, жизнь в отделении началась довольно интересная. Он участвовал в
каждом собрании, в каждом обсуждении - говорил с растяжкой, подмигивал,
шутил сколько мог, чтобы выманить худосочный смешок у какого-нибудь
острого, который улыбнуться боялся с тех пор, как ему стукнуло
двенадцать. Он набрал баскетбольную команду и выпросил у доктора
разрешение принести мяч из физкультурного зала, чтобы ребята научились
с ним обращаться. Сестра возражала, сказала, что завтра они захотят
играть в футбол в дневной комнате или в поло в коридоре, но на этот раз
доктор не уступил и сказал, пусть играют.
- Мисс Гнусен, с тех пор как организовали баскетбольную команду, у
многих игроков отмечено улучшение; считаю, что игра действует на них
благотворно.
Сестра смотрела на него с изумлением. Ага, он тоже решил показать
силу. Этот тон она ему припомнит, когда настанет ее час, - а пока что
просто кивнула и ушла на пост возиться со своими регуляторами. Рабочие
временно вставили в окно перед ее столом картон, и каждый день она
сидела за картоном так, как будто его и не было, как будто она могла
видеть сквозь него всю дневную комнату. За этим квадратом картона она
была как картина, повернутая лицом к стене.
Она ждала и молчала, а Макмерфи бегал по утрам в своих трусах с
белыми китами, играл в спальнях в расшибалку или носился по коридору с
никелированным судейским свистком, обучая острых длинной контратаке от
нашей двери до изолятора в другом конце, и удары мяча разносились по
отделению как пушечные выстрелы, а Макмерфи по-сержантски орал на
команду: "В темпе, задохлики, в темпе!"
Разговаривали они друг с другом - любезнее некуда. Он очень
вежливо спрашивал, можно ли взять ее авторучку, чтобы написать
заявление об отпуске без сопровождающего, писал прямо перед ней, у нее
на столе, отдавал заявление вместе с ручкой, вежливо говорил:
"Благодарю", - а она просматривала заявление и так же любезно обещала
"Обсудить его с персоналом" - отнимало это минуты три, и, вернувшись,
она говорила, что, к большому сожалению, отпуск в данное время ему не
показан. Он опять благодарил ее, выходил с поста, дул в свой свисток
так, что окна чуть не лопались во всей округе, и кричал: "Тренируйтесь,
дохляки, а ну, мяч в руки и разогрейтесь маленько!"
Он пробыл в отделении около месяца и уже имел право просить отпуск
с сопровождающим - для этого записывались на доске объявлений в
коридоре, а разрешало отпуск групповое собрание. Он подошел к доске с
ее ручкой и под к_т_о с_о_п_р_о_в_о_ж_д_а_е_т написал: "Один бабец из
Орегона - Кэнди Старр" - и сломал перо на последней точке. Просьбу об
отпуске обсуждали на собрании через несколько дней, как раз в тот день,
когда было вставлено новое стекло у старшей сестры; в просьбе ему
отказали на основании того, что мисс Старр как сопровождающая едва ли
окажет благотворное действие на пациента. Макмерфи пожал плечами и
сказал: "Дело, видно, в ее походочке", - а потом встал, подошел к
сестринскому посту, к стеклу, на котором еще была наклейка фирмы, и
снова пробил его кулаком - с пальцев закапала кровь, и он стал
объ...
