Дирк Уиттенборн. Жестокие люди
сторінка №3
...ый упал в воду и теперь яростно боролся стечением. На берегу несколько женщин из племени яномамо собирали ветки. На
них не было никакой одежды, если не считать перьев из хвостов попугаев и
кругов на спине. Эти рисунки они наносили, используя сок каких-то растений.
Я знал, что все это мне снится, потому что, когда вылез из лодки, то
обнаружил, что на ногах у меня те самые высокие ботинки, которые я собирался
купить на деньги, потраченные впоследствии на кокаин. Но все выглядело, как
в настоящей жизни. Кроме того, было довольно прохладно. В ветках деревьев у
меня над головой щебетали птицы... и они продолжали квохтать даже когда,
когда я открыл глаза и увидел, что нахожусь в маленькой спальне на втором
этаже гостевого домика мистера Осборна. На дереве, которое стояло у окна,
сидела огромная стая тех птиц - как их там называют, - которых наш хозяин
купил для того, чтобы они съели всех жучков, поедавших божьих коровок,
уничтоживших всех мух. Теперь я понимаю, что имел в виду Гейтс, когда
говорил об этих птичках: каждый раз, открывая клюв, они гадили на землю.
В общем, они раздражали меня по двум причинам: во-первых, из-за их
кудахтанья я не мог опять заснуть, а во-вторых, они напомнили мне о том, что
я так и не поехал в Южную Америку. Я вспомнил о Джилли, и из-за этого у меня
появилась эрекция. Обычно это только повышало мое настроение. Так произошло
и в это утро. Но тут я с тоской вспомнил, что все мои журнальчики с
развратными девицами остались в Нью-Йорке. Возбуждение и тоска по дому - не
очень приятный коктейль. Я направился в ванную.
Стены в этой комнате были обиты деревом. И еще там была джакузи.
Видимо, когда я готовился лечь спать, то был в таком дурмане, что даже не
заметил этого. Кроме того, там стояла корзинка с маленькими кусочками мыла,
упакованными в папиросную бумагу, и миниатюрные бутылочки с шампунем. Прямо
как в гостинице.
Уже через пять минут я сидел в пенной воде, воображая, что Джилли тоже
решила принять ванну. Она настойчиво придвигалась ко мне все ближе и
ближе... Не знаю, в чем тут дело, но чем больше я над собой, так сказать,
работал, тем меньше становилось возбуждение. Наверное, так на меня
подействовали ее слова о том, что ее парень выбьет из меня мозги. А может,
треволнения последних двух дней. Я даже попробовал делать это своей левой
рукой, чье прикосновение всегда казалось мне более женственным. В пятнадцать
с половиной лет очень немногие подростки знают, что такое импотенция. Я не
собирался выслушивать отказы от своего собственного тела, и поэтому я
кинулся в спальню и схватил экземпляр журнала "Нэйшнл хистори", в котором
было полно фотографий туземных грудей. Это помогло. Но после того, как я
пролил семя в джунглях своего воображения, мне стало еще хуже. Находясь в
упоении страсти, я выронил журнал прямо в воду, а потом, когда стал вытирать
страницы полотенцем, то нечаянно стер лицо своего отца.
Я спустился вниз, чтобы позавтракать. Мне было не просто плохо: я был
зол и обижен на весь мир. Мама сидела за столом и читала книжонку, которая
называлась "Как избавиться от кокаиновой зависимости за четырнадцать дней".
- Ну и как, у этой истории счастливый конец? - Мама посмотрела на меня,
но ничего не ответила. Выглядела она неважно: глаза ввалились, под ними были
темные круги. Вообще, она была похожа на енота, который проиграл схватку с
соперником.
- Когда ты встала? - Тон у меня был не самый любезный.
- В пятом часу.
- Ты здесь эту книжку нашла?
- Я купила ее несколько месяцев назад, для вашего сведения. - Она в
упор смотрела на меня, ожидая, пока я посмотрю ей в глаза. Но в шкафу было
такое разнообразие сортов сухих завтраков, что ее взгляда можно было
избегать сколь угодно долго.
- Видишь ли, Финн, я уже довольно давно поняла, что у меня проблемы.
- Я тоже. - Что же мне выбрать: сладкую овсянку с орехами, изюмом и
клубникой или "Фростед Флейкс"*? <Сухой завтрак фирмы "Келлогг":
дробленая кукуруза с витаминно-минеральными добавками в сахаре>.
- Тебе приятно меня изводить, да?
- Представь себе. - С трудом удерживая в руках миску, молоко, банан и
кукурузные хлопья (я решил не отказываться от старых привязанностей, потому
что в глубине души всегда был консерватором), я повернулся к кухонному столу
и нечаянно... почти нечаянно налетел на маму.
- Господи! - вскрикнула она. - Да смотри ты, куда идешь!
- Да я тебя чуть коснулся. - Я собирался сказать что-нибудь еще более
гадкое, но мама потирала ушибленный бок с такой гримасой на лице, что мне
стало ясно - ей и правда больно.
- Извини, пожалуйста. - Теперь я говорил вполне искренне.
- У меня все болит. - В глазах у нее были слезы. - В книге пишут, что
дня через два мне станет лучше. Когда перестаешь принимать наркотики,
физическая боль обычно длится не очень долго. - Мне захотелось спросить ее,
как долго мучают бывших наркоманов угрызения совести, но не стал этого
делать, потому что не хотел разыгрывать из себя умника.
- А это что? - На столе лежало несколько кучек из капсул и таблеток
самых разных размеров всех цветов радуги. Мама выглядела как ребенок,
который решил поиграть в аптеку.
- Это "Судафед"*, витамин Е, комплекс витаминов группы B, вытяжка
зверобоя*, а вот это - женьшень. <"Судафед" - препарат от насморка>,
<Вытяжка зверобоя применяется в качестве антидепрессанта>.
- Ты что, заболела? - Она с подозрением посмотрела на меня. - У тебя
что, грипп или еще что-нибудь в этом роде?
Мама решила не сомневаться в том, что в моем вопросе нет злого умысла,
и поэтому вместо объяснений начала вслух зачитывать абзац из третьей главы
книги, в которой рассказывалось о том, как перестать употреблять кокаин:
"Антигистамины, если принимать их одновременно с витаминами, уменьшают
потребность в C12H2NO4... Это алколоид, содержащийся в кокаине. Это из-за
него возникает привыкание. - Теперь она вдруг превратилась в химика.
- Ты вдыхаешь эти витамины? - Мне показалось, что сейчас она даст мне
пощечину. Но мама засмеялась и обняла меня, и мне стало почти так же хорошо
и уютно, как в те воскресные утра, когда она, нюхнув кокаина, выходила из
ванны, чтобы посмотреть со мной очередную серию мультфильма про Гонщика.
- Нет, ягненок, витамины нюхать не надо. - Она разделила таблетки на
несколько кучек по семь штук, а потом положила двухнедельный запас в
пластмассовую коробочку, похожую на те, в которых держат в ней рыболовные
блесны.
- Где ты взяла все эти таблетки? - Я стал помогать ей их сортировать.
- Утром съездила в придорожную аптеку. - Она кивнула, указывая на окно.
- Дворецкий мистера Осборна, Герберт, пригнал для нас машину. Мы составили
расписание, пока ты спал. - Рядом с дорогой был припаркован голубой фургон
"Пежо".
- А я могу на ней ездить?
- Нет.
- Но ты же разрешала мне водить машину, когда мы ездили к бабушке в
Мэн!
- Это совсем другое дело.
- Все здешние дороги - собственность Осборна. Гейтс мне сказал!
- У тебя водительских прав нет.
- У тебя тоже!
- Это к делу не относится.
- Почему?
- Финн, мы же договорились: теперь у нас начнется новая жизнь.
- А у тебя есть книжка, в которой написано, как перестать постоянно
сморкаться?
- Представь себе, такая книга у меня есть. - Она вытащила из сумки
огромную книгу, похожую на Библию, и протянула ее мне. "Искусство китайского
врачевания". Страницы главы, в которой рассказывалось, как помочь людям,
которые ранее злоупотребляли опиатами, были совсем истрепанными. Я стал
громко зачитывать список продуктов, которые должны были быть исключены из
рациона человека, чтобы стереть из его желудка следы макового дурмана:
- "Растения семейства крестоцветных - это типа брокколи, если не
знаешь, - чеснок, сырая рыба, морские водоросли, миндаль, цветочная пыльца".
Ого! А как насчет костей носорога и желчного пузыря тигра?
- Ты злишься на меня. Я знаю.
- Я не злюсь на тебя. Просто дело в том, что мне тоже хочется ездить на
этой машине. - Она швырнула ключи от машины мне в лицо. Вот уж не ожидал.
Они отскочили от моего лба и с громким плеском приземлились в миску с
хлопьями.
- Пусть будет по-твоему, - сказала мама вкрадчивым голосом. Что-то меня
не очень обрадовала ее уступка. - Если тебя арестуют, я скажу, что ты их
украл.
- А ты мне разве тогда не поможешь? - Она отрицательно покачала
головой, и не спеша подошла к шкафчику со спиртным. Потом вытащила оттуда
две литровых бутылки с джином и вермутом. Сначала я подумал, что она решила
сделать себе коктейль. Но вместо этого мама стала выливать их содержимое
прямо в раковину. Я кинул ключи от машины ей в сумочку, и решил помочь ей
опорожнить бутылки. Но когда она отвернулась, быстро засунул упаковку с
шестью банками пива в отделение для овощей в холодильнике. Порадую Джилли.
Но не такой уж я плохой. Спустя час, я сидел за письменным столом в
своей спальне и составлял список того, чего не должен говорить или делать,
чтобы не обижать маму. Проблема заключалась в том, что за несколько минут я
набросал огромный список. Настроение у меня совсем испортилось. Если я
перестану растравлять мамины раны, то придется начать ворошить свои
собственные.
Хотел бы я знать, станет ли мне в таком случае легче? Будет ли мне
казаться, что я искупил свою вину? Может, лучше написать отцу вместо этого?
Он же, кажется, ждет, что я скоро приеду. Так почему бы не сказать ему
правду? Снять камень с души... Жизнь была так несправедлива ко всем нам. Я
так запутался, что чуть не стал описывать, как музыкант-англичанин спрашивал
про вазелин у моей мамы.
Мне хотелось самому наказать себя, и поэтому я начал сочинять письмо, в
котором представил все так, словно у нас все просто прекрасно. Интересно, на
что бы это было похоже?
Дорогой папа!
Я приеду двадцать четвертого числа, днем. Это так здорово, что этим
летом я увижу тебя и людей племени яномамо. Наверное, это будет самое лучшее
лето в моей жизни. Кстати, я прочитал книгу о родственных связях в
примитивных сообществах, которую ты рекомендовал...
Я начинал это письмо несколько раз, и каждый раз - с подобных слащавых
фраз, и, в конце концов, решил, что события можно представить и таким
образом:
Дорогой папа!
Мне очень жаль, но вряд ли мне удастся приехать к тебе этим летом. Мы с
мамой долго говорили об этом, и решили, что для нас всех будет лучше, если
мы подождем еще год, потому что тогда я смогу возить тебя на "Лендровере".
Извини, что передумал чуть ли не в последнюю минуту. Надеюсь, мы не нарушили
твои планы. Ты, наверное, будешь рад узнать, что этим летом я собираюсь
серьезно заняться подготовкой к экзаменам для поступления в колледж. Кроме
того, мне хочется подучить испанский, а также и английский, раз уж я
собрался поступать в Гарвард.
Учитывая то обстоятельство, что экзамен по испанскому я вообще не сдал,
а в тесте по английскому и математике набрал меньше 800 баллов*, у меня было
больше шансов быть принятым в команду "Нью-Йорк Янкиз"*, чем поступить в
Гарвардский университет. <Стандартизованный тест, проводимый
централизованно Советом колледжей. Предлагается абитуриентам и студентам, в
том числе иностранным, при поступлении или переводе в американский колледж
или университет. Предусматривает стандартную систему оценки способностей к
тому или иному виду образования. Определяет знание английского языка
(грамматики и лексики) и математики в объеме средней школы. Соответственно,
состоит из двух частей (максимальное число баллов по каждой - 800>,
<Бейсбольная команда из г. Нью-Йорка, входящая в Восточное отделение
Американской бейсбольной лиги>. Но мой отец учился именно там, и я
полагал, что это письмо должно было ему понравиться. Разумеется, с
действительным положением вещей это письмо имело мало общего, но это к делу
не относится. Я в себе давно разочаровался, так зачем разочаровывать еще и
своего отца?
Маме я решил ничего не говорить о том, что написал это письмо, потому
что она наверняка захотела бы его прочитать. Она погрузила свой массажный
столик в багажник машины, и умчалась на первый сеанс массажа для мистера
Осборна. Я же пешком отправился на почту.
Я шел по размытой дождем дороге, которая пролегала по краю кукурузного
поля, и забавлял себя тем, что подкидывал ногой камни, лежащие на дороге.
Из-за этого на моих ботинках образовалась коричневая корка грязи. Гейтс вез
нас как раз по этому маршруту. Потом я увидел в сосновом лесу оленя с белым
хвостом, который ожесточенно тер свои словно покрытые темно-бордовым
бархатом рога о ствол дерева. Остановившись на середине моста, принялся
плевать в речку. В воздухе пахло жимолостью и навозом. А тут еще это письмо
в моем кармане, в котором я заявил о своем намерении посещать лекции в
Гарвардском университете... Черт! Я был похож на этого придурка Джона
Уолтона*! <Персонаж мелодраматического телесериала>.
Но вы знаете, после того, как я прошел милю, наблюдая всю эту
деревенскую красоту, то подумал: "А почему бы мне действительно не поступить
в Гарвард?". Все преподаватели, которые проваливали меня на экзаменах,
постоянно твердили моей матери, что я - неисправимый лентяй, и мог бы
учиться намного, намного лучше, если бы приложил к этому хоть какие-то
усилия. А что, если мне и правда позаниматься этим летом по книгам, которые
мама купила для того, чтобы я подготовился к экзаменам? И послушать кассеты
с записями на испанском? Надеюсь, я не оставил их в Нью-Йорке вместе с
порножурналами. Даже если и так... мама мне новые купит. "Hola, Isabella",
"Como esta usted?", - стал я повторять про себя. - "Esta bien?", "Si,
gracias"*. < "Привет, Изабелла", "Как дела?", "Все хорошо?", "Да,
спасибо">. Все, с этого дня начинаю новую жизнь. У меня все решено. Я
собирался воплотить в жизнь все то, о чем только что написал своему отцу, и
мысленно уже не только поступил в Гарвард, но и закончил его, получив диплом
с отличием - все благодаря успехам в занятиях антропологией. Потом мне
привиделась статья, напечатанная в "Нью-Йоркере", в которой я делился с
читателями воспоминаниями о том, как жил со своим отцом на земле племени
яномамо. Папа наконец-то избавился от своей старой жены, и сидел теперь
рядом с мамой, держа ее за руку. И он ездит на таком же автомобиле, что и
Райан О'Нил в фильме "История любви". А моя девушка - вылитая Джули Кристи.
Правда, она не играла в "Истории любви", но зато она нравится мне намного
больше, чем Эли МакГроу.
Даже не знаю, до чего бы я еще додумался, если бы вдруг, повернув за
угол, не увидел шикарную машину друга Джилли. Он, кажется, был не очень рад
меня видеть. А когда его подруга завопила: "Эй, притормози, это же Финн!",
Двейна это явно взбесило. Он поехал медленнее - специально, чтобы швырнуть в
меня пустую банку из-под пива.
- Эй ты, любитель марихуаны, держись подальше от моей девушки, а то я
тебе башку разобью. - Я быстро уклонился от удара. Ну и дела! Зачем же
Джилли рассказала ему, что мы вместе курили? Двейн промазал. Он нажал на
тормоз, дал задний ход, и попытался попасть в меня еще раз (теперь уже
полной банкой). И это ему наверняка бы удалось, если бы девушка не потянула
его за руку. Они поехали вперед, и я услышал, как Джил назвала его болваном.
Потом она повернулась в мою сторону и прокричала, что извиняется, причем на
ее лице сияла улыбка, что редко случается со статуями острова Пасхи.
Минут десять я сидел, притаившись в кустах. Наконец, ощутил такой
прилив отваги, что выбрался на середину дороги и заорал: "Да пошел ты!".
Потом подобрал банки из-под пива. Мой отец был бы доволен, что я так
поступил. Кроме того, их можно будет швырнуть в рожу этого Двейна, если он
не угомонится и решит вернуться сюда, чтобы переехать меня своей машиной.
Пройдя еще немного, я услышал чьи-то голоса, которые доносились со
стороны дороги. Девушка нудно рассказывала, как парень по имени Брюс
осветлил волосы и привел какую-то девицу по имени Коко на первую "взрослую"
вечеринку своей двоюродной сестры. Они так ржали! Как будто это и правда
было очень забавно. Тут раздался чей-то визгливый голос. Говоривший был
настроен скептически.
- Ты говоришь о той Коко, которая играла в гольф на полях "Конкорд" и
"Пайпинг рок" в Нью-Йорке?
- И ее туда пустили? - спросил другой парень. У него был какой-то
фальшивый английский акцент: так говорят пародистки, изображающие Кэтрин
Хепберн.
- А что им оставалось делать? Брюс сказал, что она его невеста, -
ответила девица с тягучим голосом.
- И что сказала его мать? - заинтересовался Писклявый.
- "Мои поздравления", - бесстрастно сказал женский голос. Все заржали.
- Не понимаю, что здесь такого смешного, - вступил в разговор итальянец
(судя по акценту).
- Эта Коко - негритянка, - прошептала скучавшая девица, словно в этом
было что-то неприличное. Но итальянец все равно ничего не понял. И не он
один.
- Она черная, - объяснил кто-то. - И у нее денег полно. Ее отец -
король Нигерии, или что-то вроде этого.
- Негр и черный - это ведь одно и то же, так? - спросил иностранец.
- В принципе, да. - Опять кто-то громко рассмеялся. Компания, кажется,
обогнала меня, и теперь их голоса и хихиканье доносились с другой стороны
живой изгороди. Там было три мальчика и три девочки. Судя по тому, что и как
они говорили, можно было подумать, что им больше лет, чем на самом деле.
Когда они, наконец, появились из-за кустов, я отпрянул назад, чтобы они меня
не увидели. Все они ехали на верхом на лошадях и были одеты в специальные
костюмы - бриджи, сапоги и бархатные шляпы. Ату, ребята! Одного взгляда на
них хватило бы, чтобы понять, что они принадлежали не к тому племени, в
которое входили Джилли со своим приятелем. Они все были одеты в бриджи,
сапоги для верховой езды и бархатные шляпы - ату, ребята!
- Брюс в восторге от себя. Думает, что он самый умный. Меня от него
просто тошнит, - заговорил здоровый толстый пацан с двумя подбородками. Одет
он был сравнительно скромно. У него была такая грудь, что ему вполне подошел
бы лифчик второго размера. - Он разыгрывает из себя либерала, специально,
чтобы привлечь к себе внимание. Господи, да он же постоянно тащит с собой
гавайцев, когда мы договариваемся поиграть в гольф в Медстоуне.
- Иэн, мне бы не хотелось быть грубой, но разве твоя бабушка - не
гавайка? - перебила его светловолосая девушка. Грудь у нее была такая же,
как у Иэна. Это она говорила таким голосом, будто ей было смертельно скучно.
Толстяк был вовсе не похож на гавайца, по моему мнению. У него были рыжие
волосы, и он обгорел на солнце так, что кожа на его детском лице покраснела,
будто ее обварили кипятком.
- Моя бабушка - католичка. - Теперь он заговорил, противно растягивая
слова на великосветский манер.
Меня совсем сбили с толку. Значит, гаваец-католик имеет больше шансов
быть принятым в обществе, чем гаваец-протестант? Нет, это какое-то странное
племя. Они говорили по-английски, но я не понимал, о чем идет речь. Лошади
остановились и стали пить воду из речки. Молчаливая девушка, не принимавшая
участия в разговоре, перебросила ногу через седло и стала выпускать кольца
дыма, непринужденно сидя в седле по-дамски - словно у барной стойки. Волосы
у нее были заплетены в косу, которая болталась на спине, а лицо, на котором
выделялся белый шрам, было покрыто загаром. Рубец начинался у кончика ее рта
и шел прямо к уху.
- Этот Брюс - просто идиот. - Иэну явно хотелось сменить тему.
- Между прочим, он окончил Гарвардский университет, мистер Роллинз, -
сладко улыбнулась блондинка.
- Зачем так раздувать щеки, Иэн! - вынес вердикт тощий парень с
волосами, доходившими ему до плеч.
Когда все закончили смеяться над тупостью потомка гавайцев, он крикнул:
- Я бы не отказался, чтобы ты для меня раздувала щеки, Пейдж.
- Да, конечно, мечтай! - Она повернулась к тощему. - Что сказали твои
родители, когда узнали, что ты разбил свой "Порше"?
- Ну, они сказали, что гордятся мной, потому что я все-таки смог пройти
тест на содержание алкоголя в крови.
- Да, ты молодец, что перестал пить. Лучше антидепрессанты принимать.
- "Роллинз" - это лучший колледж во Флориде. - А я-то подумал, что это
его фамилия.
- О, неужели? Потрясающе.
- По-моему, Брюс вовсе не так неотразим, как ему кажется, - толстяк не
собирался сдаваться.
- А почему тогда ты постоянно говоришь о нем? - Эта была первая фраза,
которую произнесла девушка со шрамом.
- Меня бесит, что он так уверен в том, что он тако-о-о-й крутой. -
Человек, закончивший Гарвард? Подружкой которого была нигерийская принцесса?
Знаете, мне он действительно казался крутым.
- Иэн, ты просто не можешь простить моего брата за то, что он побил
тебя за то, что ты лапал умственно отсталую сестру Аманды.
- Слушай, Майя, я и понятия не имел, что с ней что-то не так.
- Не ври, ради Бога! Она больна гидроцефалитом! У нее такой лоб, что на
него самолет посадить можно - места хватит! - Троица просто зашлась от
смеха. Здорово сестра Брюса прижучила этого Иэна. Кто-то притворно ойкнул, и
лошадь мистера Роллинза встала на дыбы. Он выругался и резко дернул за
поводья. Тогда его рысак подошел к тому месту, где стоял я, и он меня
заметил.
Он подъехал еще ближе - теперь его кобыла вполне могла укусить меня - и
только тогда снизошел до того, чтобы заговорить со мной:
- Ты что, новенький?
- Ага. - В руках у меня по-прежнему были пивные банки.
- Если не хочешь, чтобы тебя уволили, то сейчас же сходи и подбери те
жестянки, которые валяются на дороге. Ты что, не видел их, что ли?
В дебрях штата Нью-Джерси я набрел на странное племя жестоких людей,
которые вызывали не больше симпатии, чем яномамо. Невероятно? Тем не менее,
это правда. Звучит нелепо, но я был ими очарован.
6
Мы пробыли во Флейвалле уже две недели. По утрам мама делал массаж
Осборну, а потом ездила на собрания Клуба анонимных алкоголиков. В остальное
время мы занимались тем, что старались не ссориться. В основном я сидел дома
или гулял по полю. Новых впечатлений у меня было немного. Один раз мы ездили
за покупками в супермаркет (своим размером он больше напоминал ангар), и еще
я ходил на почту. Маме стало лучше. Не знаю, что ей помогло - антигистамины
или цветочный мед. До этого дня я был уверен в том, что секрет ее
выздоровления заключается в бесконечном потоке диетической колы и сигарет
"Мальборо Лайтс", дым которых она жадно вдыхала целый день напролет. Кофеин,
сахарин и никотин. Наркотики для бедных - так она это называла. С ней было
уже не так весело, как раньше, и все-таки она была довольно забавной.
Но когда она стала бегать по утрам, я серьезно забеспокоился. Это что
же с ней будет? Мама надевала кроссовки и тренировочные брюки и отправлялась
на пробежку, а когда, запыхавшись, возвращалась домой, спортивный
бюстгальтер прорисовывался за мокрым клином на ее футболке с изображением
улыбающегося лица. Она хотела, чтобы я развеселился, потому что тогда ей
самой будет легче изображать, что ей стало лучше - открыв банку колы и
попыхивая сигаретой, мама говорила мне: "Иди прогуляйся... Посмотри, какая
красота вокруг. Подыши свежим воздухом. Может, познакомишься с ребятами
твоего возраста".
Я так и не рассказал ей о столкновении с аборигенами на лошадях. Мне
было одиноко, скучно, да еще и телевизор поломался... Поэтому подающий
надежды юный антрополог, дремлющий во мне до поры до времени, пробудился. Я
решил описать эту пятерку избалованных богатеньких детишек так, словно они
действительно были неизвестным племенем, живущим где-то в бассейне Амазонки.
Иэн Подлый жирный кабан на белой лошади, приставал к слабоумной
девочке. Гаваец по происхождению, хоть ни капли не похож на гавайца.
Майя На лице - шрам. Сестра Брюса. Умеет выпускать кольца дыма.
Тощий Собственный "Порше". Решил завязать с алкоголем, переключился на
антидепрессанты.
Итальянец Тупой. А может, дело в том, что он итальянец.
Пейдж Блондинка с большими сиськами. Разговаривает таким тоном, будто
смертельно устала.
Брюс ?
Моим любимым антропологом (не считая отца, конечно) был Наполеон А.
Шаньон, автор книги "Яномамо: Жестокие люди". Эта замечательный классический
труд кишмя кишел фотографиями туземных грудей, и я (заявляю об этом с
большим смущением) использовал его в качестве замены подмокнувшего
экземпляра журнала "Нейчурал хистори". Но мы сейчас не об этом. Так вот, в
перерывах между сеансами мастурбации я заметил, что рассказы Шаньона о том,
что он пережил, когда находился в гостях у индейцев Амазонки, здорово
смахивают на мои приключения в Флейвалле. Ведь антрополог - это, по
существу, новый житель маленького городка. Вот что он написал о первых днях
пребывания в джунглях: "Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы
свыкнуться с их представлениями о морали и родственных связях. Меня далеко
не сразу удалось стать членом их сообщества".
Надо признаться, мне оказали холодный прием. Этот говнюк Иэн принял
меня за прислугу, а я струхнул так, что не объяснил ему сразу, что к чему.
Но меня утешало то, что сам великий Шаньон находился в таком подавленном
состоянии после встречи с аборигенами, что написал: "Должен честно заявить,
что, если бы у меня был какой-нибудь способ закончить исследования, сохранив
при лицо, я сделал бы это немедленно".
На заднем крыльце (Джилли называла его "свиной угол") я нашел бинокль,
который висел на крючке, и несколько раз в день впирал взор в горизонт,
надеясь вновь увидеть этих удивительных детей верхом на лошадях. Они
полностью захватили мое воображение. Вблизи нашего домика постоянно
появлялись какие-то люди. В одно прекрасное утро я был разбужен лаем своры
пятнистых английских гончих (их было не меньше пятидесяти), за которыми
ехало такое же количество всадников - мужчин и женщин. Большинство было
одето в красные куртки и цилиндры. Они во весь опор гнались за лисой,
которая, видимо, бежала впереди. Но когда я поднес бинокль к своим заспанным
глазам, они уже ускакали слишком далеко, и их лица разглядеть было
невозможно. Даже не знаю, чтобы такое я мог сказать, чтобы они остановились
и обратили на меня внимание.
Почему же меня не заинтересовало племя Джилли? Теперь я знал, что ее
отец был главным молочником на ферме Осборна, а мать служила горничной в его
доме. А что, если бы у нее тоже был "Порше"? Если бы она умела выпускать
кольца из дыма, сидя верхом на лошади? Совсем недавно мне пришлось
признаться себе в том, что я - патологический лжец. Но мне не хотелось
считать себя еще и прирожденным снобом! Поэтому я внушал себе, что мой
интерес к Джилли никогда бы не угас, если бы ее бойфренд не угрожал убить
меня. Впрочем, мой интерес угас не настолько, чтобы я прекратил наблюдать за
тем, как она в расхристанном виде убирает в нашем доме
Каждый день я высматривал этих избалованных детишек, а ночью, ложась
спать, так их и не увидев, с жаром уверял себя, что "контакт" невозможен. Не
исключено, что наша встреча - это вообще галлюцинация. Я чувствовал себя
жалким неудачником. Неужели мне никогда не узнать, откуда у Майи шрам, не
прокатиться с дистрофиком на его "Порше", не увидеть, какого размера голова
у сестры Аманды и не познакомиться с Брюсом и его нигерийской подружкой по
имени Коко?! Трудно сказать, что меня угнетало больше: то ли желание быть
принятым в их кружок, то ли уверенность в том, что этого никогда не
случится.
7
Гостевой домик, ставший для меня тюрьмой, окружали пятьдесят акров
кукурузы. Со времени нашего приезда она выросла на целый фут, не меньше. Мне
казалось, что между мной и настоящей жизнью, в которой мне не было места,
воздвигалась большая зеленая стена.
- А почему ты ездишь на собрания алкоголиков аж в Морристаун? - Дорога
в один конец занимала сорок пять минут. У мамы были только "ученические"*
водительские права, и она боялась, что ее арестуют. <Документ, выдаваемый
после проверки зрения и сдачи экзамена по правилам дорожного движения. Дает
право проходить практический курс вождения под руководством инструктора или
опытного водителя. Действителен в течение года>.
Мама уже сняла спортивный костюм, надела лимонно-желтую трикотажную
двойку и теперь стояла перед зеркалом, любуясь на свое отражение. В
Нью-Йорке она бы в жизни ее не нацепила. Даже если бы готовилась выбивать
деньги из родителей.
- Мне легче делиться своими проблемами с незнакомыми людьми. - Самое
удивительное - это то, что маме вроде бы нравилось, как она сейчас выглядит.
Глядя в зеркало, она хитро улыбалась. Я старался быть милым... до поры до
времени. Но ей явно не понравилось, с каким выражением я сказал:
- Тебя ведь никто в Флейвалле не знает.
- Ну, а когда узнают? Я бы предпочла, чтобы они услышали о моих
проблемах от меня самой, чем...
- А мне-то казалось, что главный принцип работы Общества анонимных
алкоголиков - анонимность.
- Люди разные бывают. - Единственный человек, которого я знал
более-менее хорошо, была она сама. И то - в последнее время меня стали
одолевать сомнения в том, что это действительно так.
- То есть теперь мы будем всем говорить правду? - Вы бы знали, как мне
понравилась эта идея! Как и большинство заядлых врунов, я вовсе не гордился
своими выдумками.
- Когда-нибудь скажем. - Мама перестала пялиться в зеркало и
повернулась ко мне: - Я хочу, чтобы у нас началась новая жизнь.
- Когда ты познакомишь меня с мистером Осборном? - Это было не
настолько non sequitur*, как могло показаться. <Лат.; из чего не следует;
здесь - непоследовательно>.
- Я у него работаю... - Мама искала ключи от "Пежо". Она по-прежнему не
разрешала мне садиться за руль. - Мы живем в его домике для гостей, но это
не значит, что он мой друг. Он мой работодатель. - Казалось, она говорила
это не только для меня, но и для себя тоже.
- А это тоже его? - спросил я, указывая на бело-голубой вертолет,
который пролетал над верхушками деревьев. Он был похож на огромное
насекомое.
- Наверное.
- А он может меня покатать?
- Мы здесь не для того, чтобы развлекаться.
- Зачем тогда нас приняли в Охотничий клуб?
- То есть?
- Гейтс сказал мне, что мы тоже стали его членами.
- Когда он это сказал?
- Когда ты вырубилась на заднем сиденье его машины.
- Почему же ты молчал? - В ее голосе было такое же страстное
нетерпение, как тогда, когда она искала свою заначку.
- Я не думал, что это важно. - Но для нее это явно имело большое
значение. Наверняка она разоралась бы из-за того, что я забыл сказать ей об
этом, если бы в комнату не вошла Джилли. Она появлялась в доме два раза в
неделю, и убиралась по нескольку часов.
Моя подружка ткнула меня пальцем в плечо и спросила:
- Ну, как делишки, Финн? - Если бы она пихнула меня не так сильно, я бы
решил, что она со мной заигрывает.
- Здравствуйте, миссис Эрл. - С тех пор, как мы приехали в Флейвалль,
мама, никогда не бывшая замужем, получила титул "миссис".
- Привет, Джилли. - Мама явно пыталась дать понять, что в ее услугах
сейчас не нуждаются; ей хотелось, чтобы Джилли убралась куда-нибудь
подальше, и мы могли без свидетелей поговорить об Охотничьем клубе.
- Миссис Эрл...
- Да, Джилли?
- Я просто хотела узнать, как мне лучше вас называть - миссис Эрл или
доктор Эрл?
- Что-о? - Если бы Джилли не была так поглощена сборкой пылесоса, то по
выражению лица моей мамы сразу бы поняла, что дело нечисто.
- Финн сказал мне, что вы окончили медицинский институт во Франции, и
мама велела спросить вас, как мне к вам обращаться: миссис или доктор.
Понимаете, мистер Слоссен, наш дантист, всегда раздражается, если его не
называют "доктор". - Мама нервно стиснула зубы. Я видел, как пульсировала
венка на ее шее.
- Я бы предпочла, чтобы ты называла меня, - мама задумалась на секунду,
- просто Лиз.
- Была бы у меня такая мама, как вы! - Некоторое время все мы глупо
улыбались, глядя друг на друга.
- Финн, у меня в машине лежит для тебя одна вещь. - Я с виноватым видом
поплелся за мамой, словно собака, которая знает, что сейчас ей зададут
трепку за то, что она устроила в комнате раскардаш. Когда мы вышли из дома,
мама нервно огляделась вокруг и так вцепилась в мою руку, что чуть не
расцарапала ее до крови.
- Ты зачем сказал ей, что я врач? Ты что, с ума сошел? - Она поняла,
что я стыжусь ее, и это только подогрело ее ярость.
- Хочешь, чтобы я пошел к ней и сказал, что наврал? - Мама сжала мою
руку еще сильнее. - А может, сама скажешь ей правду? - Угроза подействовала.
Она отпустила мою руку.
Джилли стояла у другого выхода и вытряхивала содержимое фильтра
пылесоса в мусорный ящик.
- Доктор... То есть, Лиз... - Ее явно смущала дозволенная ей
фамильярность.
- Да, Джилли? - Мамин голос прозвучал так, будто она и впрямь работала
в штате Главной городской больницы города Нью-Йорка.
- Скажите, а где в медицинский институт поступить легче - во Франции
или в Штатах?
- Во Франции это сделать намного легче, - сказала мама сквозь зубы.
- Мам, ну не скромничай! На самом деле, это очень сложно.
- Как вы думаете, мне стоит попробовать? На вступительных экзаменах я
набрала тысячу двести баллов.
- Но ведь Франция так далеко отсюда... Может, тебе стоит сначала
поступить в колледж, а уж потом решить, что делать дальше? - Мама залезла в
машину, нажала на газ, потом остановилась, дала задний ход и подъехала
поближе к окну. Видимо, она хотела что-то сказать, но тут я нанес последний
удар:
- Вы что-то забыли, доктор? - Как ни странно, но мне самому было сложно
понять, чего я на самом деле хочу: облегчить нашу жизнь или осложнить ее.
Вернувшись в дом, я брякнулся на диван в гостиной комнате и стал
наблюдать за тем, как Джилли пылесосит потертый коврик. По словам мамы,
раньше на нем молились. А потом он якобы висел в музее. Сказать по правде,
наблюдал я не за тем, как она прижимает щетку пылесоса к полу, а потом
поднимает ее, а, скорее, за тем, как во время этого процесса покачиваются
груди под ее футболкой. Когда мама была в доме, платье Джилли всегда было
наглухо застегнуто, но когда мы оставались наедине, у нее начинался приступ
аллергии, и тогда она расстегивала пуговицы.
- Слушай, Джилли... - начал я.
- Что? - Она ничего не слышала из-за рева пылесоса.
- Знаешь, однажды... - Я не знал, как спросить ее о том, знала ли она
тех ребят, которые катались на лошади.
- Что ты сказал? - Пальцем ноги она нажала на кнопку пылесоса, чтобы
его выключить.
- Помнишь ту дорогу, на которой вы с Двейном швыряли в меня банки
из-под пива? Скажи, ты видела там...
- А, понятно. Ты из-за этого меня в упор не замечаешь?
- С чего ты взяла, что я тебя не замечаю?
- Ну да, конечно. Ты мне даже пива не предложил.
- Хочешь пива?
- Ты очень любезен. - Я достал две бутылки из упаковки, которую спрятал
в холодильнике. Джилли тоже пошла за мной на кухню. - Почему твоя мама
держит пиво в отделении для овощей?
- Так оно дольше хранится.
- Ты такой смешной, - хихикнула она. Одним глотком она осушила половину
бутылки и громко рыгнула. Мы оба рассмеялись. - А хочешь "флейвалльской
красной"?
- Что?
- Сами растили. - Джилли достала из сумочки сложенную в несколько раз
влажную газету. Внутри оказался стебель марихуаны, длиной в два фута. Да,
это вам не та дрянь, которую мы с Хлюпиком покупали на Вашингтон-скуэр*.
<Площадь, от которой начинается Пятая авеню в Южном Манхэттене в г.
Нью-Йорке. К ней примыкают районы Гринич-вилидж и Чайнатаун>. На корнях
засохли комочки грязи.
- Надо ее высушить в духовке. У вас фольга есть?
Через час мы так накурились, что губы у меня онемели, а во рту так
пересохло, что мне казалось, что кто-то лишил меня слюны. Сделав над собой
большое усилие, я выдавил:
- Хорошая штука.
- Ага. - Джилли так долго не выдыхала, что чуть не поперхнулась. - Это
все из-за инсектицидов.
- Из-за че-его? - Мне вдруг показалось, что Джилли сказала что-то
ужасно смешное.
- Они постоянно опыляют ее то ДДТ, то "Багз-би-гон", то еще какой-то
гадостью.
- Кто? - Я был в таком дурмане, что даже не замечал, что ее майка
совсем перекрутилась, и теперь была прекрасно видна верхняя часть ее правой
груди и нижняя часть левой. В общем, грудь была видна полностью, за
исключением сосков.
- Майя и Брюс. - А я и позабыл, что пытался разведать про них хоть
что-нибудь всего два часа тому назад.
- Ты их знаешь?
- Достаточно хорошо, чтобы таскать их траву время от времени. Там за
холмом у них целая плантация.
- А что они за люди?
- Странные... Но в хорошем смысле этого слова.
- Как это понимать? - Марихуана подействовала на меня так сильно, что я
стал разговаривать, словно слабоумный Ленни из фильма "О мышах и людях"*.
<По роману Д. Стейнбека>. А Джилли, наоборот, стала очень
словоохотливой.
- Понимаешь, в сочельник, когда они были детьми, у них всегда была
огромная елка и куча подарков. Казалось, их родители скупали все, что было в
магазине игрушек. По два экземпляра, естественно. Но когда наступало
Рождество, им разрешали оставить себе только один подарок.
- А с остальными они что делали?
- Они опять упаковывали их в оберточную бумагу. Потом мистер Лэнгли
надевал костюм Санта-Клауса, а Майя с Брюсом - костюмы эльфов. Он возил их
по всему округу, и им приходилось раздавать свои подарки детям фермеров.
- Вряд ли бы мне это понравилось.
- Да, Брюс от этого тоже был не в восторге. Помню, как-то ему подарили
две машинки, ну, с дистанционным управлением, то есть это было лет за десять
до того, как такие игрушки появились в обыкновенных магазинах. Да, две
машинки: белую и красную. Он знал, что родители разрешат ему оставить только
одну, и он никак не мог решить, какая ему больше нравится. Брюс так сильно
плакал, что отец заставил его отдать обе.
- Не повезло парню.
- Зато мне повезло. На то Рождество они подарили мне плюшевого
медвежонка, который говорил, когда ему нажимали на живот. Представляешь, он
стоил больше семисот баксов.
- Говорил? Как это?
- У него внутри был маленький магнитофон.
- И что он говорил?
- Я обкурился. - Сама Джилли была еще забавнее, чем ее история.
- Черт-те что.
- Но они не такие странные, как остальные миллионеры, которые здесь
живут. Возможно, дело в том, что они еще богаче. Только у мистера Осборна
денег еще больше. Он отец миссис Лэнгли.
- Да ну? - Косяк и рассказ Джилли навели меня на мысль о том, как мы
встретили Рождество в прошлом году в Нью-Йорке. Мама так обкурилась, что все
перепутала и подарила мне книгу, которая предназначалась для сайентолога, с
которым тогда встречалась от скуки. (Ей, видите ли, было страшно впасть в
зимнюю меланхолию). Получилось забавно. Представляете, открываете вы коробку
с подарком от дорогой мамочки и видите там книгу под названием "Радости
тантрического секса".
- Папа говорит, что это передается вместе с генами.
- Что передается?
- Все странности.
Надеюсь, ее папа ошибается.
- Он коров разводит. По его словам, самое главное и для животных, и для
людей - это родословная. Понятно, что в людях он не разбирается, но насчет
животных... тут он молодец. Если бы ты встречался с Двейном, ну, столько же
времени, как я, то понял бы, что все парни... то есть, кто знает, может, они
и правда получают это от своих прадедушек.
- Что получают? - Я разглядывал самокрутку, которую зажал между
пальцами, и размышлял о том, что же, черт побери, унаследовал от своей
матери.
Но Джилли внезапно решила прервать свою речь.
- Открой рот. - С величайшим изумлением наблюдал я за тем, как она
быстро положила в рот сигарету - зажженным концом вперед, а потом прильнула
ко мне губами и выдохнула. У меня было такое чувство, будто мне в пищевод
затолкали выхлопную трубу автомобиля, у которого включен двигатель. Жадно
хватая ртом воздух, я ощущал на губах вкус ее помады. Положив мне руки на
плечи, горничная засмеялась и спросила:
- Ты что, никогда так не делал?
- Абсолютный девственник. - Сказав это, я покраснел. В тот момент мне
было очень трудно соображать. Джилли решила, что я с ней заигрываю.
- Хочешь развлечься? - предложила она, хихикая. Это было мое самое
заветное желание. Моя подружка стянула майку, закрыла глаза, приоткрыла рот
и застыла в ожидании моего поцелуя. У меня не было времени проверить, нет ли
у меня запаха изо рта. Ее шнобель всегда наводил меня на мысли об аку-аку -
так, кажется, называют духов предков жители острова Пасхи. Впрочем, сейчас
этот нос казался мне прелестным. Тем не менее, я боялся, что из-за него
самый романтический момент за всю мою жизнь пойдет прахом. Я наклонил
голову, чтобы поцеловать ее... под другим углом.
Если бы не это, ничто в мире не отвлекло бы меня от Джилли и ее
обнаженной груди, на которую, казалось, не действовал закон всемирного
притяжения. Но вдруг из окна кухни я увидел, как какое-то черно-желтое пятно
съехало с проселочной дороги и стало бороздить кукурузное поле. Это был
"Бентли" с откидным верхом. Когда машина остановилась, из нее вышел
невысокий мужчина с седой козлиной бородкой. Одет он был в цветную пижаму и
походные ботинки. Ему, видимо, было лень завязать шнурки. Старик сорвал
початок кукурузы, уверенно очистил его и помахал им у себя перед носом,
словно наслаждаясь ароматом изысканного вина "Шато Ротшильд" урожая 1937
года. Затем он вонзил в него зубы и с задумчивым видом стал жевать.
Я побежал за биноклем. Джилли почувствовала, что мне сейчас как-то не
до нее. Увидев, что привлекло мое внимание, она натянула топик и, протянув
"Странный ты парень", продолжила уборку. Она не имела в виду "странный в
хорошем смысле этого слова", это точно. Когда я опять посмотрел на поле, то
увидел, что Осборн уже ушел.
8
В три часа двадцать три минуты я проснулся. Меня тошнило от мысли о
том, что я упустил такую прекрасную возможность - ведь мне пришлось так
долго ждать, пока какая-нибудь девушка не предложит мне "развлечься" - целых
пятнадцать лет, то есть восемнадцать тысяч сто восемьдесят пять дней! - и
когда, наконец, это произошло, меня отвлек какой-то старикашка в пижаме.
Как же я мог так опростоволоситься? Почему не поцеловал ее? Она ведь
даже сняла свою чертову майку! Надо было хоть одну ее грудь потрогать,
прежде чем нестись за этим долбаным биноклем! Я опять плюхнулся в кровать.
Во рту у меня было кисло от рвоты. В темноте мне снова и снова
представлялись ее сиськи - такие манящие, белые, округлые и соблазнительные,
словно ванильные вафли! Да что со мной не так? Я был сам себе отвратителен,
так зол и разочарован, что даже не пытался запретить себе думать о том, что
мне готовы были подарить. Это было самое меньшее из того, на что я был
готов, чтобы доказать Джилли, что мне было лестно ее предложение.
На следующий день, когда мама разговаривала на кухне по телефону, на ее
лице появилась недовольная гримаса.
- Подожди, я подойду к другому телефону, - сказала она своему
собеседнику, и приказала мне повесить трубку. Я, разумеется, ее не
послушался. Это был дедушка. Он кричал во все горло, но его голос звучал
так, будто он сейчас заплачет.
- Я и представить себе не мог, что ты решишься на такое.
- Не понимаю, о чем ты говоришь. - Мама сказала это таким тоном, что
сразу стало ясно: она все прекрасно понимает.
- Адвокат мистера Осборна пришел в университет, чтобы встретиться со
мной. И все мои студенты были там, Господи ты боже мой!
- Можешь оскорблять нас, сколько угодно, но ты по-прежнему нуждаешься в
помощи, Лиз, - в разговор вклинилась Нана.
- Мне помогли. - Я прямо видел, как мама улыбается. - А зачем приходил
адвокат?
- Черт побери! Ты же прекрасно знаешь, зачем! Он выложил на стол ордер.
Его сам шеф полиции подписал! Насколько мне помнится, этот человек выразился
так: "этот ордер призван удерживать вас от вмешательства в личную жизнь и
угроз в адрес вашей дочери и внука. В противном случае вы будете
арестованы".
- Он даже намекнул на то, что в силах твоего дружка мистера Осборн
сделать так, что отец не получит свой грант. - Бабушка говорила одновременно
с дедом, перебивая его.
- Да? Ну, тогда может вам обоим действительно стоит перестать
вмешиваться в нашу жизнь и угрожать, а лучше всего - вообще заткнуться?
Да, это было очень круто. Мне понравилось, как мама сказала, чтобы они
заткнулись. Но лучше бы я положил трубку сразу после этого, потому что
следующей фразой моего дедушки было:
- Элизабет, твоя проблема - это низкая самооценка и распущенность. Ты
всегда была такой. Но ты должна помнить - хотя бы ради Финна, - что тебе
придется опять обратиться к нам, когда этот человек найдет себе новую
сексуальную игрушку.
Потом мама спустилась по лестнице и спросила меня, не хочу ли я, чтобы
она напекла блинов. Вообще-то, было уже три часа дня.
Два дня спустя Джилли опять пришла к нам, чтобы сделать уборку. Она со
мной даже не поздоровалась. За то время, пока мы не виделись, я сочинил
великолепную извинительную речь, в которой намеревался оправдать свой
недостаточно сильный интерес к ее персоне действием обработанной
инсектицидами марихуаны. Но Джилли не пожелала насладиться моим унижением:
она просто включила пылесос. В общем, вела себя так, будто меня в комнате
вообще не было. Еще печальнее было то, что, несмотря на аллергию, ее платье
было наглухо застегнуто.
Как ни странно, но меня больше всего задело то, что она даже не
посчитала нужным сказать мне в ответ что-нибудь обидное. Я пришел в такое
отчаяние, что уже готов был рассказать ей, почему Осборн вызывает у меня
такой интерес, что он сумел даже затмить ее чары. Но если бы мне все-таки
удалось выдавить из себя то, что производило короткое замыкание с моим
либидо, а именно: "Мне кажется, что мама массирует мистеру Осборну не только
спину", то, в таком случае, мне пришлось бы сказать Джилли, что моя
родительница - обыкновенная массажистка, а значит, признать, что я
бессовестно врал, когда убеждал ее в том, что мама - врач-гомеопат,
получивший образование во Франции. Таким образом, ей стало бы ясно, что я
стыжусь своей матери. Тогда она подумает, что во мне столько же обаяния, как
в комке грязи, прилипшем к подошве ее ботинка. А если начать объяснять ей,
почему у меня возникло такое чувство... Это все равно что открыть консервную
банку и с отвращением обнаружить, что в ней полно червей. В общем,
понимаете, почему, в конце концов, я решил, что для всех (за исключением
меня самого) будет лучше, если Джилли будет продолжать думать, что имеет
дело с обыкновенным идиотом.
Конечно, я изо всех сил старался с ней помириться - помог ей вынести
мусор и все такое. Но она даже не поблагодарила меня. Впрочем, грубое "Да
пошел ты!" все-таки лучше, чем ничего. Мы ведь вроде как общались. Когда она
загружала тарелки в посудомоечную машину, я специально вертелся на кухне,
делая вид, что мне там что-то срочно понадобилось. Потом она расстегнула две
верхние пуговички на форменном платье, и я решил, что она уже на меня не
злится. Джилли стала звонить своей матери. К сожалению, ее ледяное молчание
не обещало никакой оттепели.
- Черт, как меня бесит эта дебильная работа. - Ее мама сказала, чтобы
она разговаривала повежливее. - Ладно. Меня бесит эта дурацкая работа. Здесь
такая жара - как я только заживо не сварилась. Слушай, а как кондиционер
включается? - Джилли держала трубку далеко от уха - ее мать говорила громким
дребезжащим голосом. Даже мне было слышно, как она кудахчет:
- Боженька ты мой, Джилли, ну, конечно, сегодня жарко. Сегодня ж первый
день лета, пропади оно пропадом.
На холодильнике висел календарь на магнитах. Никто не менял дату с того
дня, как мы приехали. Я передвинул квадратик на сегодняшнее число, чтобы
Джилли не подумала, что я подслушиваю. Она уже разговаривала с Двейном.
- Да, к сожалению, он здесь, в комнате... Нет! Не смей сюда приезжать.
И не надо его мутузить, как того рыжего... Почему? Потому что если ты уйдешь
с работы посреди дня, ты оттуда быстро вылетишь. Понял, дурила?
Я установил на календаре цифры 2 и 1. 21 июня. Тут мне стало плохо. Мы
пробыли во Флейвалле почти три неделе. 21 июня - 16.30. Мы же с мамой должны
быть в Управлении! А сейчас уже было полчетвертого!
- Твою мать! - заорал я. Джилли объяснила Двейну:
- Нет, это он не мне. Кажется, он с холодильником разговаривает.
Понятия не имею, зачем - я ж тебе говорила, он со странностями.
Я стремительно взбежал вверх по лестнице. Сотрудница Управления дала
маме какие-то документы, наверняка там записан их телефон. Видимо, она
держит эти бумаги у себя в спальне.
- Чертова стерва, - завопил я, с шумом захлопывая дверь ее комнаты.
Ирония судьбы: мама находилась на очередном собрании Общества анонимных
алкоголиков. Но меня это вовсе не освобождало от ответственности.
Полицейский же сказал, что если я опять что-нибудь выкину, меня отправят
прямиком в колонию.
Я перетряхивал мамины сумки и рылся в ящиках ее стола в поисках
документов, выдумывая и тут же отвергая всевозможные объяснения. Может,
пожаловаться на внезапную болезнь? Тогда потребуется свидетельство врача. Им
может показаться странным, что звонит малолетний правонарушитель, а не его
мама. А что, если сказать, что я сломал ногу? Буквально десять минут назад?
Мысль неплохая, но осуществить ее будет довольно сложно. Я выглянул в окно,
посмотрел на землю и задумался. Если выпрыгну, то могу сломать себе шею.
Когда ...