Уильям Мейкпис Теккерей. Виргинцы (книга 1)
страница №8
...товой) Пудреной комнаты, одну измелких придворных должностей - помощника хранителя пудры.)
- Почему я не могу быть счастливой, обходясь только моим собственным
титулом? - продолжала леди Фанни. - Ведь таких людей очень много. Наверное,
они счастливы даже в Америке.
- Да-с! Со свекровью, которая, судя по тому, что мне о ней известно,
сущая мегера, с завывающими индейцами, и с опасностью лишиться скальпа или
попасть на обед диким зверям всякий раз, когда ты идешь в церковь.
- Ну, так я не пойду в церковь, - сказала леди Фанни.
- Пойдешь, пойдешь - и с первым, кто тебя об этом попросит, Фан! -
захохотал мистер Уилл. - И старушка Мария тоже, да и любая женщина - все вы
на один лад! - И Уилл продолжал смеяться, очень довольный своим остроумием.
- Чему это вы смеетесь, любезные мои? - осведомилась госпожа Бернштейн,
выглядывая из-за гобелена, которым была занавешена дверь на галерею, где они
беседовали.
Уилл уведомил ее, что его матушка и сестрица грызутся (что отнюдь не
было редкостью, как отлично знала госпожа Бернштейн), потому что Фанни
решила выйти за кузена - за дикого индейца, а ее сиятельство ей не
разрешает. Фанни возмутилась. С самого первого дня, когда маменька запретила
ей разговаривать с этим молодым человеком, она и двумя словами с ним не
обменялась. Она помнит, что приличествует ее положению. И она не хочет,
чтобы ее скальпировали индейцы или съели медведи.
Лицо госпожи де Бернштейн выразило недоумение.
- Если он остается не из-за тебя, то из-за кого же? - спросила она. -
Возя его по гостям, вы старались выбирать такие дома, где все женщины или
уроды, или еще не вышли из младенчества, а мне кажется, что мальчик
достаточно горд и в молочницу не влюбится, а, Уилл?
- Гм! Это дело вкуса, сударыня, - ответил Уилл, пожимая плечами.
- Вкуса мистера Уильяма Эсмонда - верно. Но не этого мальчика. Эсмонды,
воспитанные его дедом, не строят куры на кухне.
- Что же, сударыня, могу только сказать, что вкусы бывают разные. И
людская моего брата - совсем не плохое место для таких похождений. А если
это не Фан, то остаются только горничные и старушка Мария.
- Мария! Невозможно! - Но госпожа Бернштейн не успела еще договорить,
как ей внезапно пришло в голову, что "та перезрелая Калипсо и вправду могла
пленить ее юного Телемака. Она припомнила десятки известных ей случаев,
когда молодые люди влюблялись в пожилых женщин. Она вспомнила, как часто в
последнее время Гарри Уорингтон исчезал из дома, - она приписывала эти
отлучки его увлечению скачками. Она вспомнила, что нередко, когда он
исчезая, Марии Эсмонд тоже нигде не было видно. Прогулки по тенистым аллеям,
воркование в садовых беседках или за подстриженными, живыми изгородями, как
бы случайное пожатие руки в полутемных коридорах, нежные и кокетливые
взгляды при встречах на лестнице - живое воображение, глубокое знание света,
а весьма вероятно, я значительный опыт, накопленный ею самой в былые дни,
привели госпоже де Бернштейн на память эти уловки и ухищрения как раз в ту
минуту, когда она произносила слово "невозможно".
- Невозможно, сударыня? Ну, не знаю, - возразил Уилл. - Маменька
предупредила Фан, чтобы она держалась от него подальше.
- А, так ваша маменька действительно предупреждала Фанни об этом?
- Разумеется, дорогая баронесса?
- Еще как предупреждала! Она исщипала Фанни руку до синяков. Ну, и
грызлись они из-за этого!
- Глупости, Уильям! Постыдись, Уильям! - хором произнесли те, о ком шла
речь.
- А когда мы узнали, какой он богач, то виноград, выходит, зелен,
только и всего. Но теперь, когда молодую птичку от него отпугнули, он, может
быть, охотится за старой, вот так! Невозможно! Почему? Ведь вы знавали
старую леди Суффолк, сударыня?
- Уильям! Как ты смеешь упоминать леди Суффолк в разговоре с тетушкой?
По физиономии молодого джентльмена скользнула усмешка.
- Потому что леди Суффолк была при дворе в особом фаворе? Ну так ее уже
сменили другие.
- Сударь! - вскричала госпожа де Бернштейн, у которой, возможно, были
свои причины, чтобы оскорбиться.
- Но ведь сменили? А то кто же такая миледи Ярмут? И разве леди Суффолк
не влюбилась в Джорджа Беркли и не вышла за него, когда была совсем
старухой? Более того, сударыня, если я чего-нибудь не перекутал, - а мы за
нашим столом слышим все, о чем говорят в городе, - так Гарри Эстридж был без
ума от вашей милости, когда вам уже перевалило за двадцать, и, позволь вы
ему, предложил бы вам сменить фамилию в третий раз.
Это упоминание о романтическом эпизоде, случившемся уже на закате ее
дней и к тому же хорошо известном всему свету, не только не рассердило
госпожу де Бернштейн, как предыдущий намек Уилла на то, что его тетушка была
в фаворе при дворе Георга II, но наоборот, привел ее в хорошее расположение
духа.
- Au fait {Действительно (франц.).}, - - сказала она, задумчиво
постукивая хорошенькой ручкой по столу и, без сомнения, вспоминая юного
безумца Гарри Эстриджа, - ты прав, Уильям: в том, что и старики и молодые
способны натворить глупостей, нет ничего невозможного.
- Но я все-таки не понимаю, какой молодой человек мог бы потерять
голову из-за Марли, - продолжал мистер Уильям, - сколько бы ни влюблялись
они в вас, сударыня. Это ведь оутер шоуз {Другое дело (ломаный франц.).},
как говорил наш гувернер-француз. Вы помните французского графа, сударыня?
Ха-ха! - и Мария его не забыла!
- Уильям!
- И думаю, что граф тоже не забыл, как Каслвуд отделал его тростью.
Проклятый учителишка танцев выдает себя за графа и смеет влюбиться в девицу
из нашей семьи! Когда мне хочется сделать старушке Марии что-нибудь очень
приятное, я просто говорю ей парочку слов на парлей-ву {Начало вопроса;
"Говорите ли вы по-французски?" (ломаный франц.).}. И она сразу понимает, к
чему я клоню.
- И ты ругал ее своему кузену - Гарри Уорингтону? - спросила госпожа де
Бернштейн.
- Ну... я ведь знаю, как она всегда меня ругает... и я говорил все, что
о ней думаю.
- Болван! - вскричала старуха. - Ну кто, кроме прирожденного идиота,
будет бранить женщину ее поклоннику? Он же все ей перескажет, и они оба тебя
возненавидят!
- Именно так, сударыня! - воскликнул Уилл, разражаясь громовым хохотом.
- Видите ли, у меня были кое-какие подозрения на этот счет, и дня два назад,
когда мы с Гарри Уорингтоном ездили верхом, я сказал ему, что думаю про
Марию. Почему бы и нет, позвольте спросить? Она ведь всегда меня поносит,
верно, Фан? И ваш любимчик стал краснее моего плюшевого камзола, спросил,
как может джентльмен порочить своих кровных родственников, и, весь дрожа от
ярости, заявил, что я не Эсмонд.
- Почему же вы не проучили его, сударь, как милорд - учителя танцев? -
воскликнула леди Каслвуд.
- Да видите ли, маменька, у палки два конца, - ответил мистер Уильям. -
И, по моему мнению, Гарри Уорингтон умеет отлично оберегать свою голову.
Возможно, я именно по этой причине не дал кузену отведать моей трости. А
теперь, после ваших слов, сударыня, я понимаю, что он все пересказал Марии.
С тех пор она смотрит на меня так, словно готова убить меня на месте. И все
это доказывает... - Он повернулся к тетушке.
- Так что же это доказывает?
- А то, что мы идем по правильному следу... и высмотрели Марию, старую
лису! - И, приложив ладонь ко рту, находчивый молодой человек испустил
оглушительное "ату ее!".
Как далеко зашла эта милая интрижка? Это был следующий вопрос. Мистер
Уилл высказал мнение, что Мария в ее возрасте будет стараться ускорить дело,
- ведь ей времени терять нельзя. Уилл и его сводная сестра не слишком любили
друг друга.
- Но как все это распутать? Бранить его или ее нет смысла. В подобных
случаях угрозы еще более укрепляют людей в их намерениях. Мне, молодые люди,
только раз грозила подобная опасность, - сказала госпожа де Бернштейн, - и я
думаю, потому лишь, что моя бедная мать пыталась мне. воспрепятствовать.
Если мальчик похож на других членов своей семьи, то чем больше мы будем ему
перечить, тем более entete {Упрям (франц.).} он станет, и мы никогда не
вызволим его из этой беды.
- А надо ли его вызволять, сударыня? - проворчал Уилл. - Мы со
старушкой Марией не слишком-то любим друг друга, это правда. Но в конце
концов разве дочь английского графа - не завидная партия для какого-то
американского табачника?
Тут вмешались его мать и сестра. Они не потерпят этого брака! На что
Уилл ответил:
- Вы просто собаки на сене. Самой он тебе не нужен, Фанни...
- Он мне?! Помилуйте! - воскликнула леди Фанни, вскидывая головку.
- Так почему же тебе жалко отдать его Марии? По-моему, Каслвуд хочет,
чтобы она вышла за него.
- Почему жалко отдать его Марии? - с жаром воскликнула госпожа де
Бернштейн. - Или вы не помните, кто такой этот бедный мальчик и чем ваша
семья обязана его семье? Его дед был лучшим другом вашего отца и отказался
от этого поместья, от этого титула, от этого самого замка, где вы сейчас
готовы устроить заговор против бедного одинокого мальчика, приехавшего к вам
из Виргинии, - отказался, чтобы вы все могли этим пользоваться. А в
благодарность за подобную доброту вы только-только не захлопнули перед
бедняжкой вашу дверь, когда он в нее постучался, а теперь хотите женить его
на перезрелой дуре, которая ему в матери годится! Нет, он на ней не женится!
- Но ведь мы говорим и думаем точно так же, дорогая баронесса! -
вмешалась леди Каслвуд. - Мы вовсе не хотим этого брака, каковы бы ни были
намерения Марии и Каслвуда.
- Вы предпочли бы приберечь его для себя, теперь, когда вы услышали,
что он богат, - и он может стать еще богаче, запомните это, - воскликнула
госпожа Беатриса, глядя на своих родственников.
- Пусть мистер Уорингтон сказочно богат, сударыня, но это еще не
причина, чтобы вы, ваша милость, постоянно напоминали нам, что мы бедны, - с
некоторой запальчивостью перебила ее леди Каслвуд. - Во всяком случае, Фанни
и мистер Гарри почти ровесники, и вы, я думаю, уж во всяком случае не
станете утверждать, будто девушка, носящая нашу фамилию, может быть
недостаточно хороша для любого джентльмена, родился ли он в Виргинии или
где-нибудь еще.
- Пусть Фанни изберет себе в мужья англичанина, графиня, а не
американца. С такой фамилией и с такой заботливой матерью, с ее красотой и
дарованиями она, несомненно, сумеет найти человека, ее достойного. Но то,
что мне известно о дочерях этого дома, и то, что, как мне кажется, я вижу в
нашем молодом родственнике, убеждает меня в одном: их союз не будет
счастливым.
- Но что такого, тетушка, вам известно обо мне? - спросила леди Фанни,
багрово покраснев.
- Только твой нрав, моя дорогая. Неужели ты думаешь, что я верю всем
сплетням и пустой болтовне, которую приходится выслушивать в лондонских
гостиных? Но достаточно твоего нрава и полученного тобой воспитания. Стоит
только представить, что кого-нибудь из вас насильственно разлучат с
Сент-Джеймским дворцом и Пэл-Мэл и обрекут жить на плантации среди дикарей!
Да вы умрете от тоски или изведете мужа вечными упреками. Вы, дочери
благородных семей, рождены украшать королевские дворы, а не вигвамы. Пусть
же этот мальчик вернется в свою дикую глушь с женой, которая ему подходит.
Невестка и племянница, в один голос заверив ее, что ничего другого они
и не желают, сказали еще несколько незначащих фраз и удалились, а госпожа де
Бернштейн через завешенную гобеленом дверь проследовала в свою спальню.
Теперь ей все стало ясно, и, припоминая десятки многозначительных мелочей,
она восхищалась извечной женской хитростью. Она дивилась собственной слепоте
и недоумевала, каким образом она умудрилась не заметить эту нелепую
интрижку, которая велась рядом с ней все последние дни. Как далеко зашло
дело? Вот что было теперь важнее всего. Можно ли считать страсть Гарри
серьезной и трагической, или это просто вспыхнувшая солома, от которой через
день-два останется лишь пепел? Какие обещания он дал? Ее страшила пылкость
Гарри и расчетливость Марии. Женщина в таком возрасте, - возможно,
рассуждала госпожа Бернштейн, - уже настолько отчаялась, что ни перед чем не
остановится, лишь бы обзавестись мужем. Скандал? Ба! Она уедет и будет жить
принцессой в Виргинии, а в Англии пусть себе ужасаются и сплетничают,
сколько им угодно,
Так, значит, всегда есть что-то, о чем женщины никогда не рассказывают
друг другу и в чем согласились друг друга обманывать? Порожден ли этот обман
скрытностью или скромностью? Мужчина, едва почувствовав склонность к
представительнице другого пола, спешит к другу, чтобы излить ему свои
восторги. Женщина по мере сил старается скрыть свою тайну от других женщин.
Значит, эта старушка Мария день за днем, неделю за неделей обманывала весь
дом? Мария, посмешище своих родных?
Я не стану из пустого любопытства наводить справки о прошлом леди
Марии. И у меня есть свое мнение о прошлом госпожи Бернштейн. Сто лет назад
люди большого света не были такими чопорными, как сейчас, когда все до
единого добродетельны, чисты, нравственны, скромны, когда ни в чьих чуланах
не спрятаны никакие скелеты, когда исчезли интриги, когда незачем бояться,
что вдруг всплывут какие-то старые истории, когда нет девушек, продающих
себя за богатство, и матерей, им в этом способствующих. Предположим, леди
Мария и правда ведет свою маленькую игру, но так ли уж ее милость отступает
от общепринятых обычаев?
Вот о чем, несомненно, размышляла в уединении своей спальни баронесса
де Бернштейн.
^TГлава XVIII^U
Старая песня
Едва миледи Каслвуд с сыном и дочерью удалилась через одну из дверей
гостиной, как милорд Каслвуд покинул ее через другую, и тогда кроткие очи
поднялись от пялец, оторвавшись от невинных фиалок и нарциссов, которые они
с таким упорством и столь долго рассматривали. Очи обратились на Гарри
Уорингтона, стоявшего под фамильным портретом возле огромного камина. Он тем
временем успел собрать большую охапку тех алых роз, которые зовутся румянцем
и так редко расцветают, едва минуют весенние дни благородных джентльменов и
дам, и щедро украсил ими свою простодушную физиономию - щеки, лоб и даже
юные уши.
- Почему вы отказались поехать с тетушкой, кузен? - осведомилась
барышня за пяльцами.
- Потому что ваша милость приказали мне остаться, - ответил юноша.
- Я приказала вам остаться? Ах, дитя мое! Вы считаете серьезным то, что
было сказано в шутку! Неужели у вас в Виргинии все джентльмены столь учтивы,
что каждое случайное слово, сорвавшееся с женских губ, считают приказом?
Если так, то Виргиния должна быть раем для нашего пола.
- Вы сказали... когда... когда мы гуляли по террасе в позапрошлый
вечер... О, боже! - воскликнул Гарри голосом, дрожавшим от избытка чувств.
- О, этот дивный вечер, кузен! - воскликнули пяльцы.
- Ко... когда вы подарили мне эту розу с вашей груди! - возопил Гарри,
внезапно извлекая из выреза камзола помятый и увядший цветок. - И я никогда
с ней не расстанусь... не расстанусь, клянусь небом, пока будет биться мое
сердце. И вы сказали: "Гарри, если тетушка захочет, чтобы вы поехали с ней,
вы поедете, а если поедете, то забудете меня". Ведь вы же сказали это?
- Все мужчины забывчивы, - со вздохом произнесла дева.
- Может быть, кузина, у вас, в этой холодной, эгоистичной стране, но не
у нас в Виргинии! - продолжал Гарри все в том же экстазе. - Мне было бы
легче лишиться руки, чем отказать баронессе. Право же, мне было очень
горько, когда пришлось ответить ей "нет", - ведь она была так добра ко мне и
ведь благодаря ей я узнал ту... ту... О, боже! (Оказавшийся на дороге
спаньель получает пинок и с визгом отскакивает от камина, а говорящий
стремительно бросается к пяльцам.) Послушайте, кузина! Скажите, чтобы я
прыгнул вон в то окно, и я прыгну. Скажите, чтобы я убил кого-нибудь, - и я
убью.
- О! Но, право, незачем так крепко сжимать мою руку, глупое дитя! -
попеняла ему Мария.
- Я не могу совладать с собой - таковы уж мы, южане. Там, где мое
сердце, я должен излить и душу, кузина, - а где мое сердце, вам известно. С
того вечера... когда... О, боже! С тех пор я почти не смыкал глаз... Я все
хочу совершить что-нибудь... подвиг... Стать великим. Ах, Мария, почему
больше нет великанов, о которых я читал в... в книгах, и я не могу пойти
сразиться с ними! О, если бы с вами случилось несчастье, а я помог бы вам!
Если бы вам понадобилась моя кровь, чтобы я мог всю ее до последней капли
пролить за вас! И когда вы велели мне не ездить с госпожой Бернштейн...
- Я велела тебе, дитя? Нет-нет.
- Так мне показалось. Вы сказали, что знаете, насколько моя тетушка мне
дороже моей кузины, и я сказал тогда то, что повторю и теперь: "Несравненная
Мария! Ты мне дороже всех женщин мира и всех ангелов рая! Повели- и я
отправлюсь куда угодно, хоть в темницу!" И неужели вы думали, что я способен
уехать, раз вы пожелали, чтобы я был подле вас? - добавил он, помолчав.
- Мужчины всегда говорят так... то есть... то есть я слыхала об этом, -
поспешно поправилась девица. - Что может знать о ваших хитростях девушка,
выросшая в деревне? Говорят, вы, мужчины, готовы расточать нам восторги,
пламенные обещания и уж не знаю, что еще, но стоит вам уехать - и вы
забываете о самом нашем существовании.
- Но ведь я не хочу никуда уезжать, покуда я жив, - простонал молодой
человек. - Мне все прискучило: не книги и тому подобные занятия - их я
никогда не любил, - а охота и прочие развлечения, которые мне нравились в
юности. До того как я увидел вас, я больше всего хотел стать солдатом; я
волосы на себе рвал от досады, когда мой бедный брат отправился вместо меня
в поход, в котором он погиб. Но теперь у меня только одно-единственное
желание, и вам известно какое.
- Глупенькое дитя! Разве вы не знаете, что я почти гожусь вам...
- Я знаю, я знаю! Но что мне до этого? Ведь ваш бр... ну, все равно,
кто... ведь кто-то из них пытался нарассказать мне о вас всякой всячины, и
они показывали мне семейную библию, где записаны все ваши имена и дни
рождений.
- Ничтожества! Кто это сделал? - воскликнула леди Мария. - Милый Гарри,
скажите мне, кто это сделал? Наверное, моя мачеха, жадная, гнусная,
бессовестная, наглая гарпия? А о ней вам все известно? Известно, как она
женила на себе моего отца, когда он был пьян - мерзкая тварь! - и...
- Нет-нет, это была не леди Каслвуд, - перебил Гарри в изумлении.
- Так, значит, тетушка! - продолжала разъяренная девица. -
Блюстительница нравов, нечего сказать! Вдова епископа! А чьей вдовой она
была до и после, хотела бы я знать? Ведь у нее, Гарри, была интрига с
Претендентом и всякие интриги при ганноверском дворе - и она вела бы их и
при папском дворе, и при турецком, представься ей только случай. А вы
знаете, кем был ее второй муж? Ничтожество, которое...
- Но тетушка ни разу не сказала о вас ни одного дурного слова, - вновь
перебил ее Гарри, все больше и больше поражаясь бешеной вспышке своей нимфы.
Марая подавила свою ярость. Ей показалось, что на удивленном лице ее
собеседника читается и некоторый испуг перед злобностью, которой она дала
волю.
- Ах, какая я дурочка, - сказала она. - Но я хочу, чтобы ты думал обо
мне хорошо, Гарри!
И пылкий юноша схватил и, без сомнения, осыпал поцелуями ручку, которую
ему вдруг протянули.
- Ангел! - восклицает он и устремляет на нее взгляд, в котором говорит
вся его честная и бесхитростная душа.
Два рыбных садка, озаренные двумя звездами, излучали бы не больше жара,
чем эта пара очей не первой молодости, в которые, не отрываясь, смотрел
Гарри. Тем не менее он погрузился в их голубые глубины и воображал, будто
зрит небо в их спокойном блеске. Так глупая собака (о которой в детстве нам
поведал не то Эзоп, не то букварь) увидела в пруду кость, попробовала
схватить ее и лишилась той кости, которую несла. Ах, смешная собака! Она
увидела лишь отражение своей же кости в коварном пруду, который, наверное,
покрылся рябью самых ласковых улыбок, невозмутимо поглотил лакомый кусок и
вновь обрел обычную безмятежность. О, сколько обломков кроются под иной
такой спокойной поверхностью! Какие сокровища роняли мы туда! Какие чеканные
золотые блюда, какие бесценные алмазы любви, какие кости, одну за другой, и
самую плоть нашего сердца! И разве некоторые очень верные псы-неудачники не
прыгают туда сами, чтобы Омут засосал их с ушами и хвостом? Если бы души
некоторых женщин можно было обшарить багром, чего только не отыскалось бы в
их глубинах! Cavete, canes {Собаки, будьте осторожны! (лат.).}! Осторожнее
лакайте воду. Что они ищут сделать с нами, эти злокозненные, бессердечные
сирены? Зеленоглазая наяда не успокоится до тех пор, пока не увлечет беднягу
под воду; она поет, чтобы завладеть им, она танцует, она обвивается вокруг
него, сверкающая и гибкая, она щебечет и нашептывает у его щеки сладостные
тайны, она лобзает его ноги, она шлет ему улыбки из чащи камышей - и все
речное лоно манит его! "Иди же, пленительный отрок! Сюда, сюда, розовощекий
Гилас!" И Гилас - бултых! - уже под водой. (Не правда ли, этот миф все время
обновляется?) А довольна ли поймавшая его? Дорожит ли она им? Да не больше,
чем брайтонский рыбак - одной из сотни тысяч селедок, попавших в его сеть...
Когда Одиссей в последний раз проплывал мимо острова Сирен, и он, и его
гребцы сохраняли полнейшее равнодушие, хотя целый косяк сирен распевал свои
песни и расчесывал самые длинные свои кудри. Юный Телемак хотел было
прыгнуть за борт, но грубые старики мореходы крепко держали дурачка, как он
ни вырывался и ни вопил. Они были глухи и не слышали ни его воплей, ни пения
морских нимф. Их подслеповатые глаза не видели, как прекрасны колдуньи.
Перезрелые, старые кокетки-колдуньи! Прочь! Полагаю, вы давно уже румяните
щеки, ваши скучные старые песни вышли из моды, как Моцарт, а расчесываете вы
накладные волосы!
В этой последней фразе Lector Benevolius {Благосклонный читатель
(лат.).} и Sriptor Doc tissimus {Ученейший писатель (лат.).} фигурируют в
качестве грубого старика Одиссей и его грубого старика боцмана, который и
щепотки табака не дал бы за любую сирену с Сиреневого мыса} но в Гарри
Уорингтоне мы находим зеленого Телемака, правда, ничуть не похожего на
изнеженного юнца из напыщенной истории доброго епископа Камбрейского. Нет,
ой не догадывается, что сирена красит ресницы, иp-под которых бросает на
него смертоубийственны чарующие взгляды, что, опутав его кудрями, затем, по
миновании надобности, она аккуратно уберет эти кудри в шкатулку, а удайся
ей, как она намеревается, съесть его, то будет дробить его косточки с
помощью новеньких-челюстей; только что полученных от дантиста и, по его
словам, незаменимых для жевания. Песня не кажется Гарри Уорингтону на
старой, ни скучной, а голос певицы - надтреснутым и фальшивым. Но... но...
Ах, боже мой, братец Боцман! Вспомни, как нравилась нам эта опера, когда мы
слушали ее в первый раз! "Cosi fan tutte" {"Так поступают все женщины"
(итал.) - название оперы Моцарта.} - так она называлась... музыка Моцарта.
Теперь, наверное, слова уже другие и музыка другая, другие певцы и скрипачи,
другая публика в партере. Ну так что же: "Cosi fan tutte" все еще значится в
афишах, и ее будут петь снова, снова и снова.
Любой человек, имеющий ума на фартинг или собственного опыта на ту же
внушительную сумму, или прочитавший прежде хотя бы один роман, должен был,
когда Гарри минуту назад вытащил увядший цветочек, отвлечься и задуматься о
чем-то своем, как и автор, готовый смиренно признаться, что он далеко
отступил от темы, пока писал последние абзацы. Стоит ему увидеть, как
влюбленная парочка шепчется в садовой аллее или в амбразуре окна, стоит ему
перехватить взгляд, который Дженни посылает через комнату бесхитростному
Джессеми, и он начинает вспоминать былые дни, когда... и прочее, и прочее.
Эти вещи следуют друг за другом, подчиняясь общему закону, который, конечно,
не так стар, как земля, но не менее стар, чем люди, по ней ходящие. Когда,
повторяю, юноша достает со своей груди пучок ампутированной, а теперь и
увядшей зелени и начинает его целовать, то надо ли прибавлять к этому
что-нибудь еще? Например назвать имя садовника, у которого был куплен этот
розовый куст, сообщить, как его поливали, обрезали, подстригали,
унавоживали, или описать, каким образом роза оказалась на груди у Гарри
Уорингтона? Rose, elle a vecu la vie des roses {Подобная розе, она прожила,
сколько живут розы (франц.).}, - ее подстригали, поливали, высаживали,
подвязывали, а потом срезали, прикололи к платью, подарили, и она очутилась
в бумажнике и на груди вышеупомянутого юноши, согласно законам и судьбам,
управляющим розами.
А почему Мария подарила ее Гарри? А почему ему вдруг стал так нужен и
так безмерно дорог этот пустячок? Разве все эти истории не одинаково
банальны? Разве все они не похожи одна на другую? Так что толку, повторяю я,
пересказывать их вновь и вновь? Гарри дорожит этой розой, потому что Мария
строила ему глазки на старый испытанный лад, потому что она случайно
встретилась с ним в саду - на старый испытанный лад, потому что он взял ее
за руку - на старый испытанный лад, потому что они шептались за старой
портьерой (дырявая старая тряпка, сквозь которую все видно), потому что утро
было прекрасным, и оба они, встав очень рано, вышли прогуляться по парку,
потому что у доброй бабушки Дженкинс разыгрался ревматизм и леди Мария пошла
в деревню, чтобы почитать старушке и отнести ей студень из телячьих ножек, а
кто-то ведь должен был нести корзинку. Можно было бы написать десяток глав,
излагая все эти обстоятельства, но a quoi bon? {К чему? (франц.).} Житейские
события, а особенно любовные увлечения, мне кажется, настолько напоминают
все другие, им подобные, что я дивлюсь, уважаемые дамы и господа, почему вы
еще продолжаете читать романы. Вздор! Разумеется, роза в бумажнике Гарри
когда-то прежде росла, дала бутон, распустилась, а теперь увядала и сохла,
подобно всем остальным розам. Наверное; вам хочется, чтобы я упомянул, что
юный дурачок ее целовал? Конечно, он ее целовал. А скажите, пожалуйста,
разве губы не были созданы именно для того, чтобы улыбаться, и сюсюкать, и
(может быть) лгать, и целовать, и открываться, принимая баранью отбивную,
сигару и тому подобное? Я не могу подробно рассказывать об этом эпизоде в
истории наших виргинцев, потому что сам Гарри не осмелился рассказать о нем
кому-нибудь из своих виргинских корреспондентов, а если он и писал Марии (а
писал он непременно, раз они жили под одной кровлей и могли видеться когда
угодно без всяких помех), эти письма были уничтожены; потому что
впоследствии он предпочитал хранить полное молчание относительно этой
истории, а узнать ее от благородной девицы мы тоже не можем, так как она
никогда и ни о чем правды не говорила. Но cui bono {К чему? (лат.).}
повторяю я снова. Что толку пересказывать эту историю? Благосклонный
читатель, возьми для примера собственную свою историю или мою. А завтра она
уже будет принадлежать мисс Фанни, которая только что удалилась в классную
комнату в сопровождении куклы и гувернантки (у бедняжки в бюваре хранится
свой вариант все той же избитой повести!), а послезавтра ее можно будет
рассказывать уже про младенца, который сейчас вопит на лестнице, требуя
соску.
Возможно, Марии было приятно чувствовать свою власть над юным виргинцем
и этой властью пользоваться, однако ей вовсе не хотелось, чтобы из-за нее
Гарри поссорился с тетушкой, и тем более ей не хотелось навлечь на себя гнев
госпожи де Бернштейн. Гарри пока еще не стал виргинским владыкой - он был
всего лишь принцем. Королева может вступить в новый брак и обзавестись
новыми принцами, а неизвестно, обязательно ли в Виргинии поместье наследует
старший сын - qu'en savait elle? {Что она об этом знает? (франц.).} Они с
милордом ее братом не обменялись ни единым словом касательно этого
деликатного дела. Но они хорошо понимали друг друга, а кроме того, граф умел
о многом догадываться без расспросов. Он прекрасно знал свою сестрицу:
значительную часть жизни Мария провела в обществе брата и под его кровом,
так что глава рода до тонкости изучил все ее склонности, привычки, хитрости
и недостатки - не раз его сиятельство по своему благоусмотрению
препятствовал или споспешествовал планам сестры, причем оба они обходились
без каких-либо объяснений. Таким образом, за три дня до описываемых событий,
когда леди Мария отправилась навестить в деревне бедную милую бабушку
Дженкинс, у которой разыгрался ревматизм (а Гарри Уорингтон случайно
прогуливался по лужайке под вязами), граф, окруженный собаками и
сопровождаемый садовником, вышел во двор замка и окликнул сестру, как раз
порхнувшую к воротам:
- Молли, ты идешь навестить бабушку Дженкинс? У тебя доброе сердце,
дорогая моя. Передай бабушке Дженкинс от меня эти полкроны - если только наш
кузен Уорингтон уже не дал ей денег. Желаю приятной прогулки. Присмотри,
чтобы она ни в чем не нуждалась.
А за ужином милорд расспрашивал мистера Уорингтона о положении бедняков
в Виргинии и о помощи, которая им оказывается, и наш юный джентльмен отвечал
ему, как мог. Его сиятельство посожалел, что в Англии бедняков гораздо
больше, чем в Новом Свете, и посоветовал Гарри почаще посещать бедняков, да
и людей всех сословий, низких и высших, в деревне знакомиться с ведением
сельского хозяйства, в городе - с мануфактурами и муниципальными
учреждениями. Гарри выслушал эти дружеские наставления с надлежащей
скромностью и в молчании, а госпожа Бернштейн, игравшая в пикет с
капелланом, одобрительно кивнула. На следующий день Гарри оказался в
судебном зале милорда, а на следующий провел очень много времени с милордом
на ферме, причем на обратном пути милорд, как попечительный помещик,
разумеется, навестил в деревне занемогшую старушку. Вероятно, в этот день
леди Мария также отсутствовала - она читала душеспасительную книжку бедной
милой бабушке Дженкинс, - но я полагаю, что госпожа Бернштейн вряд ли
осведомлялась о местопребывании своей племянницы.
"Каслвуд, Хэмпшир, Англия,
5 августа 1757 г.
Дорогая Маунтин!
Сначала, как я писал, Каслвуд и мои здешние родственники мне не
понравились, то есть не слишком. Теперь я привык к их обычаям, и мы понимаем
друг друга много лучше. Передай матушке вместе с моим нижайшим поклоном, что
я надеюсь, что госпожа Эсмонд, узнав о большой доброте, с какой ее милость
меня обласкала, помирится со своей сводной сестрой, баронессой де Бернштейн.
Баронесса, как ты знаешь, была дочерью моей бабушки от ее первого мужа,
лорда Каслвуда (только настоящим лордом по-настоящему был дедушка), однако
это была не его вина, то есть того лорда Каслвуда, и он вел себя очень
благородно с дедушкой, который всегда говорил нам о нем только хорошее, как
ты знаешь.
Баронесса Бернштейн сначала была замужем за священником, преподобным
мистером Тэшером, который был таким ученым и добродетельным и в такой
милости у его величества, как и моя тетушка, что его сделали епископом.
Когда он умер, наш всемилостивейший государь по-прежнему не оставлял дружбой
тетушку, которая вышла за ганноверского вельможу, который состоял при дворе
- и, кажется, оставил баронессе большое богатство. Мой кузен милорд Каслвуд
очень много мне о ней рассказывал, и мне она, без сомнения, выказывает
большую доброту и ласку.
Графиня (вдовствующая) Каслвуд, а также кузен Уилл и кузина Фанни
описывались в моем предыдущем письме, отправленном с фалмутским пакетботом
20 июля с. г. Графиня и кузина с тех пор не переменились. С кузеном Уиллом
мы добрые друзья. Часто катаемся верхом. Побывали на славных петушиных боях
в Хемптоне и Уинтоне. Мой кузен - хитрая штучка, но, по-моему, я ему
показал, что мы в Виргинии тоже кое-что понимаем. Преподобный мистер
Сэмпсон, семейный капилан - превосходнейший проповедник и совсем не ханджа.
Мой кузен граф становится любезнее с каждым днем, и я надеюсь, что в
будущем году матушка пошлет его сиятельству с нашим кораблем лучшего нашего
трубочного табаку (для арендаторов) и вичины. Он очень заботится о бедных.
Его сестра леди Мария тоже. Она часами читает больным душеспасительные
книги, и ее очень любят в деревне".
- Ах, вздор, - сказала некая девица, которой Гарри дал прочесть свой
драгоценный манускрипт. - Зачем вы мне льстите, кузен?
- Да, вас любят в деревне... и не только там, - сказал Гарри с
многозначительной паузой, - а дальше я вам и еще больше польстил, как вы это
называете.
"Тут есть больная старушка, которая понравилась бы госпоже Эсмонд,
такая это добрая и благочистивая женщина.
Леди Мария часто ходит читать ей, потому что для нее, говорит она, это
большое утешение. Впрочем, хотя у ее милости голос удивительно прекрасный, и
когда она разговаривает, и когда поет (она играет в церкви на органе и дивно
поет там), я не думаю, чтобы бабушке Дженкинс он приносил большое утешение,
потому что она совсем оглохла от старости. Однако память у нее сохранилась
полностью, и она не забыла времени, когда моя досточтимая бабушка Рэйчел
леди Каслвуд жила здесь. Она говорит, что лучше моей бабушки в мире не было
женщины; она подарила ей корову, когда она выходила замуж, и вылечила ее
мужа дедушку Дженкинса от коллек, от которых он очень мучился. Наверное, она
вылечила его теми пилюлями и каплями, которые моя досточтимая матушка
положила мне в чемодан, когда я уезжал из милой Виргинии. Только я с тех пор
не болел и в пилюлях не нуждался. Но дал их Гамбо, так как он опивается и
объедается в людской. А второй ангел после бабушки (нота бене. В прошлом
письме я, кажется, написал "ангел" с ошибкой), говорит матушка Дженкинс, это
леди Мария, которая шлет почтительный поклон своей тетеньке в Виргинии и
хорошо помнит ее и дедушку с бабушкой, которых видела маленькой девочкой,
когда они приезжали в Европу. А знаешь, у них здесь висит портрет дедушки, и
я живу в его прежних комнатах, и милорд Каслвуд говорит, что их теперь будут
называть моими.
Больше мне пока писать нечего, и я кончаю, посылаю самый любящий и
почтительный привет матушке, поклон мистеру Демпстеру, поцелуй Фанни и
добрые пожелания старому Гамбо, Натану, старой и молодой Динам, пойнтеру и
Нахалке и всем друзьям от помнящего их
Гарри Эсмонда-Уорингтона.
Написал и отослал письмо дяде Уорингтону в Норфолк. Атвета пока не
получил".
- Написано, мне кажется, грамотно, кузина? - осведомился автор письма у
критика, которому показал его.
- О, достаточно грамотно для светского человека, - ответила леди Мария,
которая предпочитала не слишком углубляться в вопросы орфографии.
- Я знаю, что в письме к матушке одно слово - "ангел" - я написал с
ошибкой, но теперь я научился писать его правильно.
- Каким же образом, сударь?
- Мне кажется - глядя на вас, кузина. - И с этими словами мистер Гарри
отвесил ее милости низкий поклон, и на его щеках вновь расцвели розы, словно
он с поклоном предложил ей букет.
^TГлава XIX,^U
содержащая как Любовь, так и Удачу
Когда члены семьи вновь собрались за обеденным столом, на лице госпожи
Бернштейн не было заметно ни малейшего неудовольствия, и она держалась со
всеми, в том числе и с Гарри, очень ласково и сердечно. На этот раз она
похвалила повара и сказала, что фрикасе превосходно и что нигде не водится
таких угрей, как в каслвудских рвах; она не согласилась, будто вино отдает
пробкой, и не пожелала даже слушать о том, чтобы откупорили новую бутылку
для такой никому не нужной старухи, рак она; а когда была подана новая
бутылка, предложила тост за здоровье госпожи Эсмонд-Уорингтон и выразила
надежду, что Гарри заручился разрешением своей матушки привезти с собой
назад в Виргинию жену-англичанку. Он, конечно, не помнит свою бабушку - ее,
баронессы Бернштейн, милую маменьку? И баронесса принялась развлекать
общество рассказами про свою мать, про ее красоту и благочестие, про ее
счастливую жизнь со вторым мужем, хоть она и была намного старше полковника
Эсмонда. Она слышала, что это была чудесная пара. Их взаимной любовью
восхищалась вся страна. Так как же после этого можно говорить о том, что
разница в возрасте супругов имеет хоть какое-нибудь значение? Миледи
Каслвуд, ее сын и дочь хранили молчание все время, пока госпожа Бернштейн
продолжала болтать. Гарри был вне себя от восторга, а Мария недоумевала.
Лорд Каслвуд старался отгадать, какой неожиданный каприз или хитрый ход
кроется за этим необычайным добродушием его тетушки, однако не позволил
появиться на своем лице и тени озабоченности или сомнения, и оно хранило
выражение полнейшего удовольствия. Веселое настроение баронессы заразило все
общество: никто из сидевших за столом не был обойден и должен был выслушать
от нее любезность. Когда после какого-то комплимента но адресу мистера Уилла
этот прямодушный юноша выразил удивление и радость по поводу такой перемены
в тетушке, она откровенно призналась:
- Мила, мой дорогой? О, разумеется! Я хочу помириться с вами после
того, как была чрезвычайно груба б каждым из вас сегодня утром. Когда я была
маленькой девочкой и жила здесь с родителями, мне помнится, я поступала
точно так же. Нашалив утром, вечером я всячески ластилась к ним. Я помню,
как в этой самой комнате за этим самым столом - о, много сотен лет назад! -
я вот так же ласкалась к отцу, матери и твоему деду, Гарри Уорингтон; а на
ужин были угри, как сегодня, - именно блюдо с угрями и привело мне на память
эту сцену, Я была такой же своевольной и капризной в тот день, когда мне
было семь лет, как и сегодня, когда мне семьдесят, а посему я признаюсь в
своих грехах и прошу прощения, как подобает хорошей девочке.
- Отпускаю их вам все, ваша милость, - воскликнул капеллан, также
сидевший за столом.
- Но вашему преподобию неизвестно, какой раздражительной и злой я была.
Я выбранила мою сестрицу Каслвуд, я выбранила ее детей, накинулась на Гаррв
Уорингтона - и все только потому, что он не захотел по ехать со мной в
Танбридж-Уэлз.
- Но я хочу поехать, сударыня. Я буду сопровождать вас с величайшим
удовольствием, - сказал мистер Уортон.
- Видите, господин капеллан, какие они все добрые, почтительные дети.
Это я была сердитой и придирчивой. Я обошлась с ними попросту жестоко.
Мария, прошу тебя прощения, моя милая.
- Право, сударыня, вы меня ничем не обидели! - ответила Мария смиренной
просительнице.
- Нет-нет, дитя, очень обидела. Сама себе наскучив, я сказала тебе, что
твое общество мне скоро наскучит. Ты предложила поехать со мной в Танбридж,
а я ответила тебе грубым отказом.
- Ах, сударыня, если вы нездоровы и мое присутствие вам тягостно...
- Нисколько не тягостно! Ты сказала, что готова поехать, и это было
очень мило с твоей стороны. И я решительным образом молю, прошу, настаиваю,
требую, приказываю, чтобы ты поехала.
Милорд наполнил свою рюмку и отпил вино. Вид у его сиятельства был
самый невинный. Так вот, значит, зачем разыгрывалась вся эта комедия!
- То, что может доставить удовольствие тетушке, для меня величайшая
радость, - сказала Мария, стараясь придать своему лицу счастливое выражение.
- Ты должна погостить у меня, дорогая, а я обещаю быть хорошей и не
приходить в дурное настроение. Милый граф, ты уступишь мне на время твою
сестру?
- Леди Мария Эсмонд уже в том возрасте, когда подобные разрешения ей не
нужны, - ответил милорд с поклоном. - Если кто-нибудь из нас может быть вам
полезен, сударыня, вам достаточно только сказать об этом.
Истолковать же эту фразу следовало так: "Черт бы побрал старуху! Она
увозит Марию, чтобы разлучить ее с виргинцем!"
- Ах, как приятно будет пожить в Танбридже! - вздохнула леди Мария.
- Мистер Сэмпсон будет вместо тебя навещать матушку Дженкинс, -
продолжал милорд.
Гарри чертил пальцем по столу. Какие восторги еще совсем недавно сулило
ему будущее! Какие прогулки рисовало ему воображение, какие поездки верхом,
какие бесконечные разговоры, какие восхитительные живые изгороди и
пленительные уединенные беседки, какие часы над нотными тетрадями, какой
лунный свет, какое нежное воркование! Да, этот день был уже близок. Все
должны были уехать: миледи Каслвуд - к друзьям, госпожа Вернштейн - на воды,
и он остался бы наедине со своей божественной чаровницей - наедине с ней и с
неизъяснимой радостью! Мысль о подобном счастье сводила его с ума. Все они
уедут. Он останется один в раю - будет сидеть у ног этого ангела, целовать
край этого белого платья. О, боги, такое блаженство было слишком велико,
чтобы сбыться. "Я знал, что этого не будет, - думал бедный Гарри, - Я знал,
что-нибудь произойдет и ее у меня отнимут".
- Но ты проводишь нас в Танбридж, племянник Уорингтон, чтобы на нас не
напали разбойники, - сказала госпожа де Бернштейн.
Гарри Уорингтон всеми силами души надеялся, что никто не заметил, как
он покраснел. Он попытался говорить твердым и ровным голосом. Да, он их
проводит, и они могут не страшиться никаких опасностей. Опасности! Гарри
чувствовал, что был бы только рад им. Он сразил бы десять тысяч разбойников,
посмей они приблизиться к экипажу его возлюбленной! Но, как бы то ни было,
он будет ехать рядом с этим экипажем и иногда видеть в окошке ее глаза.
Пусть он не сможет говорить с ней, но он будет подле нее. Вечером на
постоялом дворе он будет пожимать несравненную ручку, а утром она будет
опираться на его локоть, когда он поведет ее к карете. До Танбриджа они
будут ехать целых два дня, и, наверное, день или два он пробудет там. Разве
приговоренный к смерти не бывает рад даже двум-трем дням отсрочки?
Как видите, мы лишь намекнули на душевное состояние мистера Гарри
Уорингтона, но не стали ни подробно его описывать, ни измерять ту пучину
глупости, в которую погрузился бедный дурачок. Некоторые юнцы переносят
недуг любви легко и спокойно. Другие, подхватив эту болезнь, находят свою
гибель или, все-таки оправившись, хранят ее следы до могилы или до глубокой
старости. Я считаю, что нечестно записывать слова молодого человека,
бредящего в жару этой лихорадки. Пусть он влюблен в женщину вдвое старше
его, но разве нам всем не приходилось читать о юноше, покончившем с собою
из-за роковой страсти к мадемуазель Нинон де Ланкло, которая, как оказалось,
была его бабушкой? Пусть ты и стал настоящим ослом, юный виргинец Гарри
Уорингтон! Но разве в Англии больше никто не кричит по-ослиному? Так лягайте
и поносите его те, кому ни разу не довелось испустить ослиный рев, но будьте
снисходительны к нему вы, честные пожиратели репейников. Длинноухие
сотрапезники, примите дружески собрата-осла!
- Ты побудешь с нами день-другой в Танбридже, - продолжала госпожа
Бернштейн. - Поможешь нам устроиться на квартире, а потом вернешься в
Каслвуд стрелять куропаток и заниматься всеми теми прекрасными вещами,
которые ты изучаешь вместе с милордом.
Гарри поклонился в знак согласия. Целая неделя небесного блаженства!
Значит, жизнь еще не совсем пуста и никчемна.
- А так как на водах, несомненно, собралось большое общество, я смогу
представить тебя многим людям, - милостиво добавила баронесса.
- Общество! А! Мне не нужно никакого общества, - со вздохом сказал
Гарри. - То есть я хочу сказать, что мне будет вполне достаточно вашего
общества и общества леди Марии, - добавил он пылко, и, без сомнения, мистер
Уилл подивился вкусу своего кузена.
Так как эта ночь оказалась последней, которую кузену Гарри предстояло в
этот приезд провести под каслвудским кровом, кузен Уилл заметил, что ему,
его преподобию и Уорингтону не мешает встретиться в спальне последнего и
рассчитаться, против чего Гарри, порядочно выигравший у вышеупомянутых
джентльменов, отнюдь не возражал. И вот, когда дамы удалились на покой, а
милорд, как было у него в обычае, ушел к себе, трое джентльменов собрались в
маленькой комнате Гарри перед чашей пунша, обычной полуночной подругой
Уилла.
Однако у Уилла был свой способ расчета: он достал две новые колоды карт
и предложил Гарри сыграть на весь свой долг, чтобы либо удвоить его, либо
полностью отыграться. У бедняги капеллана наличных было не больше, чем у
младшего брата лорда Каслвуда. Гарри же вовсе не хотелось забирать их
деньги. Разве мог он причинить страдание брату своей обожаемой Марии и дать
повод кому-либо из ее близких усомниться в его великодушии и щедрости? Он
готов дать им реванш, как они желают. Он будет играть с ними до полуночи, а
ставки они пусть назначают, какие им угодно. И вот они взялись за дело:
загремели кости в стаканчике, были стасованы и сданы карты.
Весьма вероятно, что Гарри вовсе не думал о картах. Весьма вероятно, он
думал: "Сейчас моя любимая сидит, распустив свои прекрасные золотые волосы,
и над ними хлопочет горничная. Счастливая горничная! А теперь она опустилась
на колени, моя святая, и возносит молитвы к небесам, где пребывают ангелы,
подобные ей. А теперь она опочила за атласными занавесками. Да благословит,
да благословит ее бог!"
- Вы удваиваете? Я прикуплю две карты к моим обеим. Благодарю вас,
довольно... десятка... и еще? Дама - два раза чистые двадцать одно, и раз вы
удвоили, так, значит, вы должны мне...
Могу себе представить, как мистер Уильям разражался проклятиями, а его
преподобие - горькими сетованиями по поводу везенья молодого виргинца. Он
выигрывал, потому что не стремился выиграть. Фортуна, эта бесстыдная
кокетка, улыбалась ему, потому что он думал о другой богине, возможно, столь
же неверной. Вероятно, Уилл и капеллан старательно увеличивали ставки в
надежде, что богатый виргинец хочет дать им полностью отыграться. Однако
Гарри Уорингтон ни о чем подобном не помышлял. У себя в Виргинии он играл в
подобные игры сотни раз (откуда мы можем сделать вывод, что он скрывал от
своей благородной матушки очень многие подробности своей жизни) и научился
не только играть, "но и платить. А всегда честно расплачиваясь со своими
друзьями, он ожидал того же и от них.
- Да, удача как будто и впрямь на моей стороне, кузен, - сказал он в
ответ на угрюмые проклятия Уилла, - и я вовсе не хочу ею злоупотреблять, но
ведь не думаете же вы, что я буду полным дураком и вовсе от нее откажусь? У
меня уже накопилось много ваших векселей. Если мы будем играть и дальше, то,
с вашего соизволения, только на наличные или же если не на деньги, то на
какие-нибудь ценности.
- Вот вы, богачи, всегда так, - проворчал Уилл. - Никогда не дадите в
долг без обеспечения и всегда выигрываете, потому что вы богаты.
- Право, кузен, вы что-то слишком часто попрекаете меня моим
богатством. У меня хватает денег на мои нужды и на моих кредиторов.
- Ах, если бы каждый из нас мог сказать о себе то же! - простонал
капеллан. - Как были бы счастливы и мы и заимодавцы! Так что же мы можем
поставить, чтобы и дальше играть с нашим победителем?! Ах да, мое новое
облачение, мистер Уорингтон. Согласны вы поставить против него пять фунтов?
Если я проиграю, то смогу проповедовать и в старом. Постойте-ка! У меня ведь
есть еще "Проповеди" Иоанна Златоуста, "Мученики" Фокса и "Хроники" Бейкера,
а также корова с теленком. Что вы поставите против них?
- Вексель кузена Уилла на двадцать фунтов, - воскликнул мистер
Уорингтон, доставая один из этих документов.
- Ну, так я поставлю мою вороную кобылу, но только не против векселей
вашей чести, а против наличных.
- И я поставлю своего коня. Против шестидесяти фунтов! - крикнул Уилл.
Гарри принял ставки обоих джентльменов. Через десять минут и 1сонь и
вороная кобыла переменяли владельца. Кузен Уилл принялся сыпать еще более
яростными проклятиями. Священник швырнул на пол парик, соперничая со своим
учеником в громогласности сквернословия. Мистер Гарри сохранял полнейшее
спокойствие и не чувствовал ни малейшей радости по поводу своего триумфа.
Они хотели, чтобы он играл с ними, и он согласился. Он знал, что непременно
выиграет. "О возлюбленный дремлющий ангел! - думал он. - Как могу я не
верить в победу, если ты ласкова со мной!"
Он устремил взгляд на окно по ту сторону двора - на окно ее спальни,
как ему было известно. Его жертвы еще не успели перейти через двор, а он уже
забыл про их стенания и проигрыш. Ведь вон под той сияющей трепетной
звездой, за окном, в котором мерцает ночник, покоится его радость, его
сердце, его сокровище!
^TГлава XX^U
Facilis descensus {Легок спуск (лат.).}
В своем недавно упомянутом романе добрый епископ Камбрейский описывает
неутешное горе Калипсо из-за отъезда Одиссея, но я не помню, обмолвился ли
он хоть словом о страданиях камеристки Калипсо, когда та прощалась с
камердинером Одиссея. Слуги, наверное, вместе проливали слезы где-нибудь на
кухне, пока господин и госпожа обменивались последним отчаянным поцелуем в
гостиной; они, наверное, обнимались в кубрике, пока сердца их хозяев
разрывались от тоски в капитанской каюте. Когда колокол прозвонил в
последний раз и помощник Одиссея рявкнул: "Провожающих просят сойти на
берег!", Калипсо и ее служанка, наверное, обе прошли по одним сходням; их
сердца одинаково сжимались, а из глаз струились слезы, и обе, наверное,
махали с набережной носовыми платками (весьма различавшимися ценой и
материей) своим друзьям на уплывающем судне, а толпа на берегу и команда на
борту корабля кричали "гип-гип ура!" (то есть какое-нибудь греческое
напутствие такого же рода) в честь отправляющихся в плаванье. Но важно одно;
если Калипсо ne pouvait se consoler {Не могла утешиться (франц.).},
горничная Калипсо ne pouvait se consoler non plus {Тоже не могла ут...
