Уильям Мейкпис Теккерей. Виргинцы (книга 1)
страница №6
...и с офицеров! Индейцы только чтоснялись с лагеря и ушли в великом негодовании, потому что молодые офицеры
постоянно пили со скво и... и..." хм... хм... э... - Тут мистер Гарри
умолкает, не желая читать дальше - возможно, из-за присутствия малютки
Фанни, которая чинно сидит с шитьем возле матери.
- Пропусти то, что он пишет про этих мерзких пьяниц, - приказывает
госпожа Эсмонд, и Гарри громким голосом читает гораздо более уместное
сообщение:
- "По воскресеньям в каждом полку бывает богослужение у знамени.
Генерал делает все, что в человеческих силах, чтобы не допускать мародерства
и поощрить местных жителей, доставляющих сюда провиант. Он объявил, что
солдаты, которые посмеют чинить помехи или как-либо досаждать тем, кто везет
провизию на продажу, будут расстреляны. Он приказал надбавить плату за
провиант по пенни на фунт и дает собственные деньги на снабжение лагеря.
Короче говоря, наш генерал - весьма противоречивая натура. Он не жалеет для
солдат плетей, но не жалеет для них и денег. В разговоре он сыплет
чрезвычайно крепкими словечками и рассказывает после обеда истории, которые
привели бы в ужас Маунтин..."
- Почему именно меня? - спрашивает Маунтин. - И какое отношение имеют
ко мне глупые истории генерала?
- Довольно об историях! Читай дальше, Гарри, - восклицает хозяйка дома.
- "...привели бы в ужас Маунтин, но не пропускает ни одного
богослужения. Он обожает своего Великого Герцога и все время о нем говорит.
Оба наши полка служили в Шотландии, где, полагаю, мистеру Демпстеру довелось
познакомиться с цветом их выпушек..."
- Мы видели фалды их мундиров не реже, чем выпушки, - ворчит щупленький
якобит.
- "Полковник Вашингтон перенес сильную лихорадку, и хотя уже оправился,
но не настолько, чтобы легко терпеть тяготы походной жизни. Не лучше ли было
бы ему вернуться домой, где за ним ухаживала бы его вдовушка? Когда
кто-нибудь из нас заболевает, мы становимся почти такими же добрыми
друзьями, какими были когда-то. Но у меня такое чувство, словно я не могу
простить его за то, что думал о нем дурно. Силы небесные! Как я ненавидел
его последние месяцы! Ах, Гарри! Тогда в трактире я был вне себя от гнева,
потому что Маунтин явилась слишком рано и помешала нашему поединку. Нам с
ним следовало бы сжечь немного пороха - это очистило бы воздух. Но хотя, в
отличие от тебя, я его не люблю, я знаю, что он хороший солдат, хороший
офицер и храбрый, честный человек; и, уж во всяком случае, я не питаю к нему
зла за то, что он не захотел стать нашим отчимом".
- Отчимом?! - восклицает матушка Гарри. - Ревность и предубеждение
совсем затмили рассудок бедного мальчика! Неужели вы думаете, что дочь и
наследница маркиза Эсмонда не нашла бы для своих сыновей других отчимов,
кроме жалкого провинциального землемера? Если в дневнике Джорджа будут еще
подобные намеки, прошу тебя, милый Гарри, пропускай их. Об этом глупом и
нелепом заблуждении и так уже было слишком много разговоров.
- "Чудесное зрелище представляют собой солдаты в красных мундирах, -
продолжал Гарри читать дневник брата, - когда они длинными рядами проходят
по лесу или разбивают бивак после дневного марша. Мы так тщательно и
бдительно остерегаемся внезапного нападения, что даже индейским лазутчикам
не удается захватить нас врасплох, а наши аванпосты и краснокожие разведчики
уже не раз тревожили врага и добыли скальп-другой. Эти французы и их
размалеванные союзники такие гнусные негодяи, что мы не намерены давать им
пощады. Представь себе, не далее как вчера мы нашли в одинокой хижине
маленького мальчика, скальпированного, но еще живого - родители же его были
зарезаны кровожадными дикарями; наш генерал был так возмущен этой
беспримерной жестокостью, что объявил награду в пять фунтов стерлингов за
каждый доставленный индейский скальп.
Видел бы ты, с какой осмотрительностью разбиваем мы лагерь после
дневного перехода! Наш обоз, палатки генерала и его эскорт размещаются в
самой середине. Мы выставляем аванпосты из двух, трех, десяти человек и
целых рот. Им приказано при малейшей тревоге бегом отступать к главным силам
и занимать позицию возле палаток и обоза, которые располагаются так, что
образуют надежное укрепление. Должен сообщить тебе, что мы с Сейди теперь
идем пешком, а лошадей я отдал в обоз. Пенсильванцы прислали нам таких кляч,
что они вскоре совсем обессилели. И те, у кого еще оставались хорошие
лошади, отдали их, повинуясь долгу: теперь вместо своего молодого хозяина
Роксана везет пару вьюков. Она не забывает меня и всегда приветствует тихим
ржанием, а я иду рядом с ней, и мы ведем на марше длинные разговоры.
4 июля. Дабы враг не застал нас врасплох, нам приказано внимательно
прислушиваться к барабанному бою: останавливаться, если раздастся частая
дробь, и идти вперед под походный марш. Теперь мы еще более бдительно
высматриваем врага. Число аванпостов удвоено, и на каждый пост становится
двое часовых. Солдаты в аванпостах всю ночь остаются под ружьем, с
примкнутым штыком, и сменяются через каждые два часа. Сменившийся караул
ложится с оружием, но аванпоста никто не покидает. Мы, несомненно, находимся
вблизи вражеских сил. Этот пакет я отправляю вместе с почтой генерала в
лагерь полковника Дэнбара, следующего в тридцати милях за нами; оттуда он
будет доставлен в Фредерик, а оттуда - в Каслвуд, дом моей досточтимой
матери, которой я шлю нижайший поклон вместе с нежными приветами всем нашим
друзьям там и моему - мне незачем говорить, насколько горячо - любимому
брату, а засим остаюсь неизменно преданный ему Джордж Эсмонд-Уорингтон",
Весь край был теперь опален и иссушен июльской жарой. В течение десяти
дней от колонны, уже приближавшейся к реке Огайо, не приходило никаких
вестей. Хотя по дремучему лесу они могли продвигаться лишь очень медленно,
встреча с врагом ожидалась со дня на день; войска, которые вели опытные
командиры, постепенно привыкли к лесной глуши и больше не опасались
внезапного нападения. Были приняты все меры, чтобы не попасть в засаду.
Наоборот, ловкие разведчики и бдительные дозоры английской армии захватывали
врасплох, обращали в бегство и уничтожали вражеские пикеты. По последним
сведениям, армия продвинулась далеко за то место, где в предыдущем году
потерпел поражение мистер Вашингтон, и через два дня должна была подойти к
французскому форту. В том, что он будет взят, никто не сомневался:
численность французских подкреплений, присланных из Монреаля, была известна.
Мистер Брэддок с двумя полками английских ветеранов и отрядами из Виргинии и
Пенсильвании был сильнее любого войска, которое удалось бы собрать под
флагом с лилиями.
Так рассуждали в немногочисленных городах нашей провинции Виргинии, в
помещичьих домах и в придорожных харчевнях, где окрестные жители толковали
про войну. Немногие гонцы, присланные генералом, сообщали об армии только
хорошие вести. Никто не сомневался, что враг не сможет ей противостоять и
даже не попытается обороняться. Если бы противник думал о нападении, он мог
бы воспользоваться десятком удобных случаев, когда наши войска вступали в
узкие долины - и, однако, они миновали их беспрепятственно. Так, значит,
Джордж, как истый герой, отдал свою любимую кобылу, а сам идет пешком,
словно простой солдат? Госпожа Эсмоид поклялась, что взамен Роксаны он
получит самого лучшего коня во всей Виргинии или Каролине. В этих провинциях
за деньги можно было купить сколько угодно лошадей. Получить их не удавалось
только для королевской службы.
Хотя обитатели Каслвуда, собираясь за столом или коротая вместе вечера,
всегда говорили о войне бодро, нисколько не сомневались, что поход может
завершиться только блистательной победой, и не позволяли себе выказывать ни
малейшей тревоги, все же надо признаться, что наедине с собой они терзались
беспокойством и часто покидали дом и объезжали соседей, надеясь узнать
какие-нибудь новости. Поразительно, с какой быстротой распространялись любые
вести. Когда, например, некий известный пограничный воин, именовавшийся
полковником Джеком, хотел отдать в распоряжение главнокомандующего и себя, и
своих молодцов, а тот отклонил условия негодяя, как и его услуги, афронт,
который потерпел Джек и его отряд, тотчас же стал известен повсюду и
обсуждался тысячами языков. Дворовые негры, отправляясь в свои полуночные
прогулки в поисках пирушки или дамы сердца, разносили новости удивительно
далеко. В течение двух недель после выступления они неведомо откуда узнавали
все подробности похода. Им было известно, как надували армию поставщики
лошадей, провианта и прочего, и они весело хохотали над этими историями; ибо
нью-йоркцы, пенсильванцы и мэрилендцы были очень не прочь провести чужака с
выгодой для себя, хотя, как всем известно, в дальнейшем американцы стали
удивительно простодушным и бесхитростным народом и теперь никогда ничего не
захватывают, не присваивают и вовсе не знают, что такое эгоизм. В течение
трех недель после выступления армии все тысячи поступавших от нее вестей
были самого ободряющего свойства, и, встречаясь за ужином, наши каслвудские
друзья были веселы и обменивались только приятными новостями.
Однако 10 июля провинцию внезапно охватило глубочайшее уныние. На
каждое лицо, казалось, пала тень сомнения и ужаса. Перепуганные негры
боязливо поглядывали на своих господ, прятались по углам и о чем-то
шептались и шушукались. Скрипки в хижинах веселого чернокожего племени
умолкли: там больше не пели и не смеялись. Помещики рассылали слуг направо и
налево в чаянии новостей. Придорожные харчевни были забиты верховыми,
которые пили, ругались и ссорились у стоек, и каждый рассказывал историю
одна мрачнее другой. Армию захватили врасплох. Войска попали в засаду, и их
вырезали почти до последнего человека. Всех офицеров убили французские
стрелки и краснокожие дикари. Генерал был ранен, и его унесли с поля
сражения на его собственном шарфе. Четыре дня спустя говорили, что генерал
убит и скальпирован французскими индейцами.
О, как закричала бедная миссис Маунтин, когда Гамбо привез эту весть с
другого берега реки Джеймс, и малютка Фанни с плачем бросилась в объятия
матери!
- Боже всемогущий, смилуйся над нами, спаси моего мальчика! - сказала
миссис Эсмонд, падая на колени и простирая к небесам стиснутые руки. Когда
прибыло это известие, мужчины отсутствовали, уехав, как обычно, за
новостями, но они вернулись часа через два. Старый гувернер не решался
поднять голову, избегая горестного взгляда вдовы. Гарри Уорингтон был так же
бледен, как его мать. Возможно, подробности гибели генерала были и неверны,
но сомневаться в его смерти не приходится. Индейцы напали на армию врасплох,
солдаты обратились в бегство, но их повсюду настигала смерть, а они даже не
видели врага. Из лагеря Дэнбара прибыла эстафета. Туда стекаются беглецы.
Поехать ему и узнать? Да, пусть поедет и узнает.
Гарри и мистер Демпстер вооружились и ускакали в сопровождении двух
слуг.
Они поехали на север по дороге, которую проложила для себя
экспедиционная армия, и с каждым шагом, приближавшим их к месту сражения,
несчастья рокового дня представлялись все более ужасающими. На следующий
день после поражения первая горстка уцелевших в этой злосчастной битве,
разыгравшейся 9 июля, добралась до лагеря Дэнбара в пятидесяти милях от поля
сражения. Туда же направились бедняга Гарри и его спутник, останавливая всех
встречных, расспрашивая, раздавая деньги и выслушивая от всех и каждого одну
и ту же мрачную повесть: тысяча убитых... пало две трети офицеров... все
адъютанты генерала ранены. Ранены? Но не убиты? Тот, кто оказывался на
земле, уже не поднимался. Томагавки не щадили никого. О, брат, брат! Гарри с
невыносимой мукой вспоминал все счастливые дни их юности, все радости их
детства, взаимную нежную любовь, смех, романтические клятвы верности,
которые они давали друг другу мальчиками. Раненые солдаты глядели на него -
и сострадали его горю; грубые женщины преисполнялись нежности при виде
печали, исказившей юное красивое лицо. Суровый старый наставник не мог
смотреть на него без слез и скорбел о его горе даже больше, чем о гибели
своего любимого ученика, сраженного ножом дикаря-индейца.
^TГлава XIII^U
Тщетные поиски
По мере того как Гарри Уорингтон приближался к Пенсильвании,
подтверждались самые мрачные известия о поражении англичан. Два знаменитых
полка, отличившиеся в Шотландии и на континенте, бежали от почти невидимого
врага и, несмотря на свою хваленую доблесть и дисциплину, не смогли
противостоять шайке дикарей и горстке французской пехоты. Их злополучный
командир выказал в сражении величайшую храбрость и решимость. Четыре раза
под ним убивали лошадь. Дважды он был ранен - вторая рана оказалась
смертельной, и он скончался три дня спустя. Бедный юноша вновь и вновь
выслушивал описание битвы от ее участников - как они перешли реку, как
авангард, растянувшись, углубился в лесные дебри, как впереди раздались
выстрелы, как тщетно пыталась пехота продвинуться вперед, а артиллерия -
очистить путь от врага; а потом - залпы со всех сторон, из-за каждого дерева
и куста, смертоносная пальба, уложившая по меньшей мере половину
экспедиционных сил. Но Гарри узнал также, что кое-кто из свиты генерала
уцелел. Один из его адъютантов, виргинский джентльмен, полумертвый от
изнурения, лежит в лихорадке в лагере Дэнбара.
Один из них - но кто? Гарри поспешил в лагерь. Но там в палатке он
нашел больного Джорджа Вашингтона, а не своего брата. По словам мистера
Вашингтона, страдания, причиняемые ему лихорадкой, были пустяками в
сравнении с тон болью, которую он ощутил, когда увидел Гарри Уорингтона и
ничего не мог сообщить ему о Джордже.
Мистер Вашингтон не решился рассказать Гарри всю правду. После сражения
долг обязывал его оставаться возле генерала. В роковой день 9 июля он видел,
как Джордж поскакал в авангард с приказом своего начальника, к которому он
больше не вернулся. Три дня спустя, после смерти Брэддока, его адъютант
нашел способ вернуться на поле битвы. Лежавшие там трупы были раздеты и
страшно обезображены. Ему показалось, что в одном мертвеце он узнал Джорджа
Уорингтона, и он предал тело земле. Его старый недуг усилился, а быть может,
и вспыхнул вновь из-за тех душевных мук, которые он испытывал, разыскивая
несчастного юного добровольца.
- Ах, Джордж! Если бы вы любили его, вы бы нашли его живым или мертвым!
- вскричал Гарри.
Он не мог успокоиться, пока сам не отправился к месту боя, чтобы
тщательно его осмотреть. Деньги помогли ему подыскать двух проводников. Он
перебрался через реку там же, где это сделала армия, и из конца в конец
прошел страшное поле. Индейцы там уже больше не появлялись. Только
стервятники терзали изуродованные гниющие тела. До этих пор Гарри видел лик
Смерти только один раз - но его дед лежал в гробу в величавом покое, с
безмятежной улыбкой на губах. Ужасное зрелище поруганных трупов заставило
его отвернуться с дрожью отвращения. Что могли эти пустынные леса и
разлагающиеся мертвецы поведать юноше о его пропавшем брате? Он собирался с
белым флагом отправиться без оружия во французский форт, куда после, победы
удалился враг, по проводники отказались идти с ним. Французы могли бы
отнестись к белому флагу с уважением, но индейцы, безусловно, не обратят на
него никакого внимания. "Сохраните свои волосы для миледи вашей матери,
молодой человек, - сказал проводник. - Достаточно и того, что она потеряла
на этой войне одного сына".
Когда Гарри вернулся в лагерь Дэнбара, настал его черед заболеть
лихорадкой, и он в бреду лежал в той же самой палатке и на той же самой
постели, с которой только что поднялся его выздоравливающий друг. Несколько
дней он не узнавал тех, кто ухаживал за ним, и бедный Демпстер, который пе
раз вылечивал его прежде, начинал уже опасаться, что вдове суждено потерять
обоих ее сыновей; однако лихорадка все же утихла, и юноша настолько
оправился, что мог сесть на лошадь. С ним поехал не только мистер Демпстер,
но и мистер Вашингтон. Без сомнения, у всех троих горестно сжалось сердце,
когда они вновь увидели ворота Каслвуда.
Они послали вперед слугу известить о своем прибытии. Первыми их
встретили миссис Маунтин и ее дочка; проливая слезы, они бросились обнимать
Гарри, но мистеру Вашингтону мать еле кивнула, а девочка заставила молодого
офицера вздрогнуть и смертельно побледнеть, она подошла к нему, заложив руки
за спину, и спросила:
- Почему вы не привезли домой и Джорджа? Гарри этого не слышал. К
счастью, рыдания и поцелуи
его заботливого друга и нянюшки заглушили слова малютки Фанни.
Мистера Демпстера обе они приветствовали с чрезвычайной любезностью.
- Мы знаем, вы, мистер Демпстер, во всяком случае, сделали все, что
можно было сделать, - сказала миссис Маунтин, протягивая ему руку. - Сделай
реверанс мистеру Демпстеру, Фанни, и помни, дитя мое, что ты должна быть
благодарна всем, кто доказал свою дружбу к нашим благодетелям. Быть может,
вам угодно перекусить перед дорогой, полковник Вашингтон?
Мистер Вашингтон уже проделал в тот день значительный путь и не
сомневался, что найдет в Каслвуде столь же радушный прием, как и под
собственной кровлей.
- Несколько минут, чтобы покормить мою лошадь, стакан воды для меня, и
я более не стану злоупотреблять гостеприимством Каслвуда, - сказал мистер
Вашингтон.
- Джордж, но ведь вас ждет здесь ваша комната, и матушка, наверное,
сейчас наверху готовит ее, - воскликнул Гарри. - Ваша бедная лошадь то и
дело спотыкается - вы не можете сегодня ехать дальше.
- Тсс, дитя мое! Твоя матушка не хочет его видеть, - прошептала миссис
Маунтин.
- Не хочет видеть Джорджа? Но ведь он у нас в доме как родной, - сказал
Гарри.
- Им лучше не встречаться. Я больше не вмешиваюсь в ваши семейные дела,
дитя мое, но когда прискакал слуга полковника и предупредил, что вы скоро
будете, госпожа Эсмонд вышла из комнаты, где читала "Дрелин-корта", и
сказала, что она не в силах видеть мистера Вашингтона. Ты не пройдешь к ней?
Гарри извинился перед полковником, сказав, что сию же минуту вернется к
нему, вышел из гостиной, где происходил этот разговор, и поднялся по
лестнице.
Он торопливо шел по коридору и, поравнявшись с одной из дверей,
отвернулся - ему было тяжко смотреть на нее, ибо она вела в комнату его
брата, но из нее вдруг вышла госпожа Эсмонд и, нежно прижав его к сердцу,
провела внутрь. Возле кровати стояла кушетка, на покрывале лежал псалтырь.
Все же прочее оставалось точно в том же виде, как перед отъездом Джорджа.
- Мой бедный мальчик! Как ты исхудал, какой у тебя изможденный вид! Ну,
ничего. Материнские заботы вернут тебе здоровье. Ты поступил благородно,
когда, пренебрегая болезнью и опасностями, отправился на поиски брата. Будь
и другие так же верны, как ты, он мог бы теперь быть здесь, с нами. Но
ничего, милый Гарри, наш герой вернется к нам - я знаю, что он жив. Он был
так хорош, так храбр, так нежен душой и так умен, что мы не могли его
лишиться, я это знаю. (Быть может, Гарри подумал, что его матушка прежде
отзывалась о своем старшем сыне несколько иначе.) Осуши слезы, мой дорогой!
Он вернется к нам, я знаю, он вернется.
Когда Гарри стал расспрашивать, чем порождена ее уверенность, она
объяснила, что две ночи кряду видела во сне отца, и он сказал ей, что ее
мальчик находится в плену у индейцев.
Горе не ошеломило госпожу Эсмонд, как оно ошеломило Гарри, когда он
впервые услышал страшную весть; наоборот, оно словно разбудило ее и
одушевило - ее глаза сверкали, на лице были написаны гнев и жажда мести.
Юноша был даже поражен состоянием, в котором застал мать.
Однако когда он попросил госпожу Эсмонд сойти вниз к Джорджу
Вашингтону, который проводил его домой, ее возбуждение еще больше возросло.
Она объявила, что не вынесет прикосновения его руки. Она сказала, что мистер
Вашингтон отнял у нее сына и она не сможет спать под одной с ним крышей.
- Он уступил мне свою постель, матушка, когда я заболел, а если наш
Джордж жив, то как мог Джордж Вашингтон оказаться повинным в его смерти? Дай
бог, чтобы это действительно было так, как вы говорите, - восклицал Гарри в
полной растерянности.
- Если твой брат вернется, - а вернется он непременно, - то не
благодаря мистеру Вашингтону, - ответила госпожа Эсмонд. - Он не оберегал
Джорджа на поле боя и не захотел увести его оттуда.
- Но он выходил меня, когда я заболел лихорадкой! - перебил Гарри. - Он
сам был еще болен, когда уступил мне свою постель; он заботился о своем
друге, хотя любой человек на его месте думал бы только о себе.
- Друг! Прекрасный друг, нечего сказать! - вспылила вдова. - Из всех
адъютантов его превосходительства только этот господин остался цел и
невредим. Благородные и доблестные пали, а он, разумеется, не был даже
ранен. Я доверила ему моего сына, гордость моей жизни, которого он поклялся
оберегать, даже если это будет стоить ему жизни, лжец! И он бросает моего
Джорджа в лесу, а мне возвращает самого себя! О, конечно, я должна встретить
его с распростертыми объятиями!
- Никогда еще ни одному джентльмену не отказывали в гостеприимстве под
кровом моего деда! - горячо воскликнул Гарри.
- Да, ни одному джентльмену! - вскричала миниатюрная дама. - Что же,
спустимся вниз, если ты так желаешь, мой сын, чтобы приветствовать этого
джентльмена. Дай я обопрусь о твою руку. - И, опершись на руку, которая была
слишком слаба, чтобы служить ей надежной поддержкой, она спустилась по
широкой лестнице и прошествовала в комнату, где сидел полковник.
Она сделала церемонный реверанс и, протянув ему маленькую ручку, почти
тотчас ее отдернула.
- Я хотела бы, чтобы наша встреча произошла при более счастливых
обстоятельствах, полковник Вашингтон, - сказала она.
- Вы не можете более меня печаловаться, сударыня, что это не так.
- Я предпочла бы, чтобы этой встречи не было и я не задерживала бы вас
вдали от общества ваших друзей, которых вы, натурально, стремитесь увидеть
поскорей, - чтобы недуг моего сына не отсрочил вашего возвращения к ним.
Домашняя жизнь, его заботливая сиделка миссис Маунтин, его мать и наш добрый
доктор Демпстер скоро вернут ему здоровье. И вам, полковник, человеку столь
занятому делами и военными и семейными, право, не стоило становиться еще и
врачом.
- Гарри был болен и слаб, и я думал, что мой долг - проводить его, -
растерянно произнес полковник.
- Вы сами, сэр, поистине удивительно перенесли труды и опасности
похода, - сказала вдова с новым реверансом, глядя на него непроницаемыми
черными глазами.
- Клянусь небом, сударыня, я был бы рад, если бы вместо меня вернулся
кто-то другой.
- О нет, сэр! Вы связаны узами, делающими вашу жизнь особенно
драгоценной и желанной для вас, и вас ждут обязанности, которые, я знаю, вам
не терпится возложить на себя. В нашем унынии, когда нас гнетут
неуверенность и горе, Каслвуд не может быть приятным местом для чужого
человека, и еще менее - для вас, а потому я знаю, сэр, что вы недолго у нас
пробудете. И вы простите меня, если мое душевное состояние не позволит мне
выходить из моей комнаты. Однако мои друзья составят вам компанию на все то
время, которое вам будет угодно оставаться под нашим кровом, пока я буду
выхаживать моего бедного Гарри наверху. Маунтин! Приготовьте кедровую
спальню на первом этаже для мистера Вашингтона, все, что есть в доме, - к
его услугам. Прощайте, сэр. Поздравьте от меня вашу матушку - она будет
счастлива, что ее сын вернулся с войны целым и невредимым; кланяйтесь от
меня и моему молодому другу, любезной Марте Кертис: и ей и ее детям я желаю
всяческих благ. Идем, сын мой! - С этими словами и еще одним леденящим
реверансом бледная миниатюрная женщина отступила к дверям, не сводя глаз с
полковника; который совсем лишился дара речи.
Как ни сильна была вера госпожи Эсмонд в то, что ее старший сын жив,
Каслвуд, разумеется, погрузился в угрюмую печаль. Она могла не носить траура
и запретить его всем домашним, однако какое бы спокойствие решительная
маленькая дама ни выказывала перед всем светом, сердце ее облеклось в черный
цвет. Ожидать возвращения Джорджа значило надеяться вопреки надежде. Правда,
достоверных известий о его гибели получено не было и никто не видел, как он
пал; но ведь в этот роковой день сотни людей погибли столь же безвестно, и
свидетелями их предсмертных мук были только невидимые враги да товарищи,
умиравшие рядом. Через две недели после поражения, когда Гарри еще не
возвратился из своих поисков, в Каслвуд вернулся слуга Джорджа Сейди,
раненный и искалеченный. Но о битве он не мог сообщить ничего связного и
рассказал только, как ему самому удалось спастись бегством из середины
колонны, где он находился при обозе. В последний раз он видел своего
господина в утро сражения и ничего о нем с тех пор не слышал. Много дней
Сейди прятался от госпожи Эсмонд в негритянских хижинах, страшась ее гнева.
Немногочисленные соседи этой дамы утверждали, что она подпала под власть
болезненного заблуждения. Оно было настолько сильно, что порой Гарри и
остальные члены домашнего каслвудского кружка почти начинали его разделять.
Ей ничуть не казалось странным, что ее отец, явившись из иного мира,
поручился за жизнь Джорджа. Она не сомневалась, что ее род равно пользуется
почетом и в этом мире, и в загробном. Что бы ни приключилось с ее сыновьями
в прошлом, она всегда заранее предчувствовала это - и ушибы, и легкие
недомогания, и серьезные болезни. Она могла перечислить десяток случаев (их
более или менее подтверждали и ее домашние), когда с мальчиками, пока они
находились в отъезде, приключалась беда, и она знала об этом, и знала -
какая беда, как ни велико было разделявшее их расстояние. Нет, Джордж не
убит, Джордж попал в плен к индейцам, Джордж вернется и будет править в
Каслвуде, и сомневаться в этом так же нельзя, как и в том, что его
величество пришлет из отечества новые войска, чтобы возродить померкшую
славу британского оружия и изгнать французов из Америки.
Что же касается мистера Вашингтона, то она больше не желает его видеть.
Он обещал оберегать Джорджа ценой собственной жизни. Так почему же ее сына
более нет, а полковник еще жив? Как посмел он взглянуть ей в лицо после
такого обещания, как посмел он явиться к матери без ее сына? Конечно, она
помнит свой христианский долг и ни к кому не питает зла. Но она - Эсмонд и
знает, что такое честь, а мистер Вашингтон забыл про свою честь, когда
отпустил от себя ее сына. Он должен был выполнять приказ своего начальника?
(Это говорилось в ответ на чье-либо возражение.) Какие пустяки! Обещание -
это обещание. Он обещал оберегать жизнь Джорджа ценой собственной - а где
теперь ее мальчик? И разве полковник (полковник, нечего сказать!) не
вернулся целым и невредимым? Ах, не говорите мне, что его мундир и шляпа
пробиты пулями! (Таков был ее ответ на еще одну робкую попытку заступиться
за мистера Вашингтона.) Ведь и я могу хоть сию минуту пойти в кабинет и
прострелить из пистолетов папеньки вот эту атласную юбку - и разве я буду
убита? Она рассмеялась при мысли, что следствием подобной операции может
быть смерть, - и смех ее был не очень приятен. Язвительные насмешки в устах
людей, не наделенных юмором, редко доставляют удовольствие слушателям. Мне
кажется facetiae {Шутки (лат.).} неумных людей чаще всего бывают жестоки.
Вот почему Гарри, желая повидать своего друга, должен был делать это
тайком и назначал ему встречи в здании суда, в трактирах или в других
увеселительных заведениях - или же в соседних городках, куда съезжались
окрестные помещики. Госпожа Эсмонд твердила, что тот, в ком живет истинно
благородный дух, не станет поддерживать знакомства с мистером Вашингтоном
после того, как он так низко предал ее семью. И пришла в чрезвычайное
волнение, когда с несомненностью убедилась, что полковник и ее сын
продолжают видеться. Что за сердце у Гарри, если он подает руку тому, кого
она считает почти убийцей Джорджа! Как не стыдно ей так говорить? Это ты
должен стыдиться, неблагодарный мальчишка, - забыть самого лучшего, самого
благородного, самого совершенного из братьев ради долговязого полковника,
который только и знает, что гоняться за лисицами и мерзко ругаться! Как он
может быть убийцей Джорджа, если я говорю, что мой сын жив? Он жив потому,
что мои предчувствия еще никогда меня не обманывали, потому что, как сейчас
я вижу его портрет, - только в жизни он выглядел намного благороднее и
красивее, - точно так же две ночи подряд мне во сне являлся папенька. Но,
вероятно, ты и в этом сомневаешься? Это потому, что никого не любил
по-настоящему, мой бедный Гарри, иначе тебе, как и некоторым, было бы дано
видеть их во сне.
- Мне кажется, матушка, я любил Джорджа, - воскликнул Гарри. - Я часто
молюсь о том, чтобы увидеть его во сне, но не вижу.
- Как смеете вы, сударь, говорить о любви к Джорджу, а потом
отправляться на скачки, чтобы встретить там своего мистера Вашингтона? Я не
могу этого попять! А вы, Маунтин?
- Нам многое непонятно в наших ближних. Но я могу понять, что наш
мальчик несчастен, и что он никак не окрепнет, и что он без толку томится
здесь, в Каслвуде, или болтается по трактирам и скачкам с разными
бездельниками, - ворчливо ответила Маунтин своей патронессе; и компаньонка
была совершенно права.
В Каслвуде воцарилось не только горе, но и раздоры.
- Не понимаю, какая тут причина, - сказал Гарри, завершая
повествование, которое мы изложили в последних двух выпусках, в котором он
излил душу своей новообретенной английской родственнице госпоже де
Бернштейн, - но после этого рокового июльского дня в прошлом году и моего
возвращения домой матушка очень переменилась. Она словно бы совсем разлюбила
нас всех. Она все время хвалила Джорджа, а ведь пока он был с нами, он ей
как будто не очень нравился. Теперь она целые дни читает всякие
благочестивые книги и, по-моему, черпает в них только новое горе и печаль.
Наш злосчастный виргинский Каслвуд погрузился в такое уныние, что все мы там
стали больными и бледными, точно привидения. Маунтин говорила мне, сударыня,
что матушка ночами почти не смыкает глаз. А иногда она подходила к моей
кровати, и вид у нее был такой ужасный, такой измученный, что мне спросонок
казалось, будто передо мной призрак. Она довела себя до такого возбуждения,
что оно начинает смахивать на горячку. А я по-прежнему болел лихорадкой, и
вся иезуитская кора Америки не могла меня вылечить. В новом городе Ричмонде
у нас есть табачный склад и дом, и мы переехали туда, потому что Уильямсберг
- место такое же нездоровое, как и наше поместье, и там мне полегчало, но
совсем я все-таки не поправился, и врачи предписали мне морское путешествие.
Сначала матушка думала поехать со мной, но (тут юноша покраснел и опустил
голову) мы с ней плохо ладили, хотя я знаю, что мы нежно друг друга любим, -
и было решено, что я один отправлюсь посмотреть свет. И вот я в устье реки
Джеймс сел на один из наших кораблей и приплыл на нем в Бристоль. И только
девятого июля этого года, уже в море, я надел траур по брату - так мне
разрешила матушка.
Как мы видим, миниатюрная хозяйка виргинского Каслвуда, которую, я
убежден, все мы глубоко почитаем, обладала особым даром делать жизнь
окружающих совершенно невыносимой; она постоянно ссорилась с теми, кого
искренне любила, и так досаждала им ревнивыми капризами и тиранической
властностью, что расставались они с ней без всякой грусти. Деньги, друзья,
прекрасное положение в обществе, почет, дом - полная чаша, а бедный Гарри
Уорингтон был рад покинуть все это. Счастье! Кто счастлив? Что толку
получать каждый день на обед жареного быка, если нет душевного покоя? Что
лучше - быть любимым и терзаемым теми, кого ты любишь, или встречать под
родным кровом нетребовательное, уютное равнодушие, следовать своим желаниям,
жить без назойливого надзора и умереть, никому не причинив мучительного
горя, не вызвав жгучих слез?
О, разумеется, едва ее сын уехал, госпожа Эсмонд сразу позабыла эти
мелкие стычки и неурядицы. Слушая, как она говорит о своих сыновьях, вы не
усомнились бы, что оба они были совершенством и ни разу в жизни не причинили
ей хотя бы минутной тревоги или неудовольствия. Лишившись сыновей, госпожа
Эсмонд, естественно, занялась миссис Маунтин и ее дочкой, терзала их и
досаждала им. Однако женщины легче мужчин переносят попреки и более склонны
прощать обиды - а может быть, они умеют более искусно прятать злобу. Так
будем надеяться, что домашние госпожи Эсмонд находили свою жизнь сносной,
что они иногда платили ее милости той же монетой, что, поссорившись поутру,
к вечеру они вновь мирились, в довольно добром согласии усаживались за карты
и дружески беседовали за чаем.
Однако в отсутствие ее сыновей большой каслвудский дом наводил на вдову
тяжелое уныние. Она поручила поместье заботам управляющего, а сама лишь
изредка туда наезжала. Она перестроила и украсила свой дом в прелестном
городке Ричмонде, который в последние годы стал быстро расти. Там она нашла
приятное общество, карточные вечера и изобилие служителей божьих; и там она
воздвигла свой миниатюрный трон, перед которым провинциальной знати
позволялось склоняться сколько душе угодно. Ее дворовые негры, подобно всем
своим сородичам любившие общество, были в восторге, сменив уединение
Каслвуда на развлечения веселого и приятного городка, где мы и оставим на
время достойную даму, пока сами будем следовать за Гарри Уорингтоном в
Европе.
^TГлава XIV^U
Гарри в Англии
Когда прославленный троянский скиталец повествовал о своих несчастьях и
приключениях царице Дидоне, ее величество, читаем мы, прониклась большим
интересом к пленительному рассказчику, который так красноречиво живописал
пережитые им опасности. Последовал эпизод, самый печальный во всей истории
благочестивого Энея, и бедная монархиня по праву могла оплакивать тот день,
когда она заслушалась вкрадчивых речей этого искусного и опасного оратора.
Гарри Уорингтон не обладал красноречием благочестивого Энея, и мы можем
предположить, что его почтенная тетушка была далеко не так мягкосердечна,
как чувствительная Дидона, но все же безыскусственный рассказ юноши, его
глубокая искренность были так трогательны, что госпожу Бернштейн не раз
охватывала нежность, поддаваться которой у нее прежде не было в обычае. В
пустыне этой жизни было очень мало освежающих источников, очень мало
дарующих отдых оазисов. Она была исполнена бесконечного одиночества, пока
вдруг не раздался этот голос и не зазвучал в ушах старухи, пробуждая в ее
сердце непривычную любовь и сострадание. Ей стали безмерно дороги и этот
юноша, и это новое, доселе неведомое чувство бескорыстной привязанности.
Лишь однажды, в самой ранней юности, ей довелось испытать нечто похожее, но
с тех пор ни один человек не вызывал в ней такого чувства. Несомненно,
подобная женщина внимательно следила за движениями своей души и, наверное,
не раз улыбалась, замечая, как в присутствии этого юноши ее сердце вдруг
начинает биться сильнее. Она скучала без него. Она ловила себя на том, что
краснеет от радости, когда он входит. Ее глаза встречали его любящим
приветом и следовали за ним с нежностью. Ах, если бы у нее был такой сын,
как бы она его любила! "Погоди! - вмешивалась Совесть, мрачный, насмешливый
наблюдатель в ее душе. - Погоди, Беатриса Эсмонд! Ты ведь знаешь, что скоро
эта привязанность тебе надоест, как надоедали все прочие. Ты знаешь, стоит
этому мимолетному капризу миновать, и ты не прольешь и слезы, даже если этот
юноша погибнет, а его болтовня будет тебя только раздражать; ты знаешь, твой
жребий - вечное одиночество... одиночество". Ну и что же? Пусть жизнь
действительно подобна пустыне. В ней есть зеленые уголки, и благодетельная
тень, и освежающая вода; так будем пользоваться ими сегодня. Мы знаем, что
завтра нам снова придется отправиться в путь, следуя своей судьбе.
Слушая рассказ Гарри, она не раз улыбалась про себя, когда узнавала в
описании его матери знакомые семейные черты. Госпожа Эсмонд очень ревнива,
не правда ли? Да, признал Гарри. Она любила полковника Вашингтона? Он ей
нравился, но только как друг, уверял Гарри. Он сам сотни раз слышал, как его
мать утверждала, что не питает к нему иных чувств. Ему стыдно сознаться, что
одно время он сам испытывая к полковнику нелепую ревность.
- Вот увидишь, - сказала госпожа Беатриса, - что моя сводная сестра
никогда его не простит. И уж вам, сударь, нечего удивляться тому, что
женщины порой питают привязанность к мужчинам, которые много их моложе:
разве я не без ума от тебя и разве все обитатели Каслвуда не crevent
{Подыхают (франц.).} от ревности?
Однако как бы жгуче ни ревновали члены каслвудского семейства к новому
фавориту госпожи Бернштейн, они держались со своим молодым родственником
так, что ни в их поведении, ни в их словах нельзя было подметить и тени
недоброжелательства. Не пробыв и двух дней под кровом своих предков, мистер
Гарри Уорингтон уже превратился в кузена Гарри и для молодых и для пожилых.
Графиня Каслвуд - особенно в присутствии госпожи Бернштейн - была
чрезвычайно любезна со своим юным родственником, и, оставаясь наедине с
баронессой, по доброте душевной пользовалась каждым удобным случаем, чтобы
восхищаться очаровательным молодым гуроном, хвалить изящество его манер и
выражать удивление по поводу того, что в провинциальной глуши мальчик мог
научиться этой истинно светской учтивости.
Все возгласы восторга и скрытые вопросы баронесса выслушивала с равной
невозмутимостью. (Говоря в скобках и от собственного липа, автор настоящей
хроники не может удержаться и не выразить своего почтительного восхищения
перед тем, как дамы держатся друг с другом, перед тем, что они говорят
вслух, о чем умалчивают и что сообщают за спиной друг друга. С какими
улыбками и реверансами они наносят друг другу смертельные удары! С какими
комплиментами они ненавидят друг друга! G какой долготерпеливой решимостью
не снисходят до обиды, с какой невинной ловкостью умеют уронить каплю яда в
чашу разговора, а затем пустить эту чашу вкруговую, дабы испила вся семья, и
расстроить чуть ли не до слез любимый домашний круг!) Я вырываюсь из моих
скобок. Я воображаю, как сто лет тому назад мои баронесса и графиня
улыбаются друг другу, протягивают друг другу руку, подставляют щеку для
поцелуя и называют друг друга "дорогая", "моя дорогая", "дорогая графиня",
"дорогая баронесса", "дражайшая сестра" - даже когда они наиболее
расположены к военным действиям.
- Вы удивляетесь, дорогая Мария, откуда у мальчика такая учтивость? -
воскликнула госпожа де Бернштейн. - Но ведь его мать воспитывали родители,
чьи манеры были само совершенство. Полковник Эсмонд был изысканно учтив и
держался с таким благородным достоинством, какого я не замечаю у нынешних
джентльменов.
- Ах, моя дорогая, мы все хвалим свое время! Моя бабушка твердила, что
ничто не может сравниться с Уайтхоллом и Карлом Вторым.
- Моя мать провела некоторое время при дворе Иакова Второго, и хотя она
не получила светского воспитания, - как вам известно, ее отцом был сельский
священник, - но манеры у нее были обворожительные. Полковник, ее второй муж,
отличался не только ученостью - он много ездил по свету, много повидал и
вращался в лучшем обществе Европы. Они не могли, удалившись в глушь, забыть
свои манеры, и мальчик, разумеется, их унаследовал.
- Вы простите меня, моя дорогая, если я скажу, что вы слишком
пристрастны к своей матушке. Она никак не могла быть тем совершенством,
какое рисует ваша дочерняя любовь. Она разлюбила собственную дочь, -
дорогая, вы сами это говорили! - а я не могу представить себе безупречную
женщину с холодным сердцем. Нет-нет, дорогая золовка! Манеры, разумеется,
чрезвычайно важны, и для дочери деревенского попа ваша маменька, вероятно,
держалась прекрасно, - я знаю немало духовных лиц, которые держатся вполне
благопристойно. Мистер Сэмпсон, наш капеллан, вполне благопристоен. Доктор
Юнг вполне благопристоен. Мистер Додд вполне благопристоен. Но им не хватает
истинного достоинства - да и откуда бы оно взялось? Ах, боже мой, прошу
прощения! Я забыла милорда епископа, первого избранника вашей милости. Но,
как я уже упоминала, женщина, чтобы быть безупречной, должна обладать тем,
что есть у вас, что, осмелюсь сказать, возблагодарив за это небо, есть, мне
кажется, и у меня, - добрым сердцем. Без нежных привязанностей, душечка,
весь мир - лишь суета сует. Право же, я живу, существую, ем, пью, отдыхаю
только ради моих милых, милых детей! Ради моего шалопая Уилли, ради моей
упрямицы Фанни - ради гадких моих сокровищ! (Тут она осыпает поцелуями
браслеты на правой и левой своей руке, в которые вделаны миниатюры
вышеупомянутых молодого человека и девицы.) Да, Мими! Да, Фаншон! Вы знаете,
что это так, милые, милые мои крошки. Если они умрут или вы вдруг умрете,
ваша бедная хозяйка тоже умрет! - Тут Мими и Фаншон, две нервические
левретки, вспрыгивают на колени своей госпожи и принимаются лизать ей руки,
не дерзая касаться щек, покрытых слоем румян. - Нет, дорогая! Больше всего я
благословляю небо за то (хотя нередко это и причиняет мне невыразимые муки),
что оно даровало мне чувствительность и нежное сердце.
- Вы исполнены нежности, дражайшая Анна, - сказала баронесса. - Вы
славитесь своей чувствительностью. Так уделите же частицу ее нашему
американскому племяннику... кузену... право, не знаю, в каком именно родстве
мы состоим.
- О, но ведь я теперь в Каслвуде лишь гостья. Дом принадлежит милорду
Каслвуду, а не мне, хотя его сиятельство пока об этом любезно не напоминает.
Что я могу сделать для молодого виргинца, что не было бы уже сделано? Он
очарователен. Но разве мы ревнуем к нему из-за этого, дорогая моя? И хотя мы
видим, как он понравился баронессе Бернштейн, разве племянники и племянницы
вашей милости - настоящие племянники - ропщут? Возможно, мои бедные дети и
огорчаются, - ведь за несколько часов этот очаровательный молодой человек
достиг того, чего моим бедняжкам не удалось достичь за всю их жизнь, - но
разве они сердятся? Уилл поехал с ним кататься верхом. А нынче утром Мария
играла на клавесине, пока Фанни учила его танцевать менуэт. Ах, какая это
была очаровательная картина, уверяю вас, у меня даже слезы на глаза
навернулись при виде этих детей. Бедный мальчик! Мы полюбили его так же
горячо, как и вы, дорогая баронесса!
Баронесса, надо сказать, уже слышала - или ее горничная слышала, -
каковы были последствия этой умилительной и невинной сцены. Леди Каслвуд
вошла в комнату, где молодые люди развлекались и постигали науку танцев
вышеуказанным образом, в сопровождении своего сына Уильяма, который явился
туда в сапогах прямо из псарни.
- Браво, браво, прелестно! - сказала графиня, захлопав в ладоши,
посылая Гарри Уорингтону одну из самых лучезарных своих улыбок и бросая на,
его даму взгляд, который леди Фанни поняла очень хорошо, как, возможно, и
леди Мария, сидевшая за клавесином, - во всяком случае, она заиграла с
удвоенной энергией, склонив локоны к самым клавишам.
- Проклятый желторотый ирокез! Он, кажется, обучает Фанни военной
пляске? А Фанни решила испробовать на нем свои штучки? - проворчал мистер
Уильям, пребывавший в дурном расположении духа.
Взгляд леди Каслвуд сказал Фанни то же самое: "Ты, кажется, решила
испробовать на нем свои штучки?"
Фанни сделала Гарри чрезвычайно низкий реверанс, он покраснел, и оба
они остановились в некоторой растерянности. Леди Мария встала из-за
клавесина и удалилась.
- Нет-нет, продолжайте танцевать, молодые люди! Я не хочу расстраивать
вашего веселья и сама буду вам играть, - сказала графиня, села за клавесин и
заиграла.
- Я не умею танцевать, - пробормотал Гарри, опуская голову и заливаясь
румянцем, с которым не мог соперничать самый лучший кармин графини.
- И Фанни вас обучала? Душенька Фанни, продолжай же, продолжай!
- Ну-ка, ну-ка! - подбодрил ее Уилл с глухим ворчанием.
- Я... мне не хочется показывать свою неуклюжесть перед таким
обществом, - говорит Гарри, оправившись от смущения. - Когда я научусь
танцевать менуэт, я непременно попрошу кузину протанцевать его со мной.
- Ах, я не сомневаюсь, что ждать этого придется совсем недолго, дорогой
кузен Уорингтон, - любезнейшим тоном отвечает графиня.
"За какой это дичью она сейчас охотится?" - раздумывает мистер Уильям,
не понимая, что кроется за поведением его матери, а сама эта дама, нежно
подозвав к себе дочь, выплывает с ней из комнаты.
Но едва они оказываются в увешанном гобеленами коридоре, который ведет
к их личным апартаментам, как от ласкового тона леди Каслвуд не остается и
помина.
- Балбеска! - шипит она на свою обожаемую Фанни. - Двойная дура! На что
тебе понадобился этот гурон? Неужто ты собралась замуж за этого дикаря и
хочешь стать скво в его вигваме?
- Маменька, перестаньте! - шепчет леди Фанни, так как маменька до
синяков щиплет руку благородной девицы. - Ведь наш кузен вполне достойный
молодой человек, - хнычет Фанни, - вы сами так говорили!
- Достойный, достойный! И должен унаследовать болото, негра,
бревенчатую хижину и бочонок табака! Миледи Фрэнсис Эсмонд, ваша милость,
кажется, забыли свой ранг, свое имя и кто ваша мать, если на третий день
знакомства вы уже затеваете танцы - премиленькие танцы, нечего сказать! - с
этим мальчишкой из Виргинии!
- Мистер Уорингтон наш кузен, - жалобно возражает леди Фанни.
- Неведомо откуда взявшийся мужлан не может быть вашим кузеном! Откуда
мы знаем, что он ваш кузен? А вдруг это лакей, укравший чемодан своего
хозяина и сбежавший в его экипаже?
- Но ведь госпожа де Бернштейн говорит, что он наш кузен, - перебивает
Фанни, - и к тому же он - вылитый Эсмонд.
- Госпожа де Бернштейн следует своим прихотям и капризам, то носится с
людьми, то их забывает, а теперь ей вздумалось обожать этого молодого
человека. Но от того, что он ей нравится сегодня, будет ли он обязательно
нравиться ей завтра? В обществе и в присутствии тетушки, ваша милость,
извольте быть с ним любезной. Но я запрещаю вам разговаривать с ним наедине
или поощрять его.
- А я знать не хочу, что ваше сиятельство мне запрещает, а что нет, -
восклицает леди Фанни, внезапно взбунтовавшись.
- Прекрасно, Фанни! В таком случае я немедленно поговорю с милордом, и
мы вернемся в Кенсингтон. Если мне не удастся тебя образумить, то это сумеет
сделать твой брат.
На этом разговор матери и дочери оборвался - или, может быть, горничной
госпожи де Бернштейн ничего больше не удалось услышать, а значит, и поведать
своей хозяйке.
Только много времени спустя она рассказала Гарри Уорингтону часть того,
что было ей известно. А пока она видела, что родственники приняли его
достаточно радушно. Леди Каслвуд была с ним любезна, барышни милы и
приветливы, милорд Каслвуд, всегда сухой и сдержанный, обходился с Гарри не
более холодно, чем с остальными членами семьи, а мистер Уильям охотно пил с
ним, ездил с ним верхом, посещал скачки и играл в карты. Когда он выразил
намерение уехать, они все до одного настойчиво уговаривали его остаться.
Госпожа де Бернштейн не объяснила ему, чем было порождено такое горячее
гостеприимство. Он не знал, чьим планам служит и какие планы расстраивает,
чью и какую злобу вызывает. Он воображал, будто его приняли так ласково
потому, что он приехал к своим родственникам, и ему даже в голову не
приходило, что те, из чьей чаши он пил и чьи руки пожимал утром и вечером,
могут оказаться его врагами.
^TГлава XV^U
Воскресенье в Каслвуде
На второй день пребывания Гарри в Каслвуде, в воскресенье, вся семья
отправилась в замковую часовню, которая служила и деревенской церковью.
Дверь в конце коридора вела на огороженное возвышение фамильной скамьи, где
в надлежащее время они и расположились, а довольно многочисленные прихожане
из деревни уселись на скамьях внизу. Со сводов свисало несколько старинных
запыленных знамен, и Гарри с гордостью подумал, что знамена эти носили
верные вассалы его семьи во время парламентских войн, в которых, как ему
было хорошо известно, его предки достойно сражались за правое дело. В ограде
алтаря виднелась надгробная статуя Эсмонда, современника короля Иакова I и
общего прародителя всех тех, кто занимал сейчас фамильную скамью. Госпожа де
Бернштейн, как и подобало вдове епископа, никогда не пропускала богослужений
и молилась с тем же торжественным благочинием, с каким под пестрым гербовым
щитом ее предок с квадратной бородой и в красной мантии вечно преклонял
колени на каменной подушке перед огромным мраморным пюпитром и таким же
молитвенником. Священник, высокий, румяный и красивый молодой человек,
обладал очень приятным, выразительным голосом и читал главы из Священного
писания в манере почти театральной. Музыка была хороша, за органом сидела
одна из барышень - и могла бы оказаться еще лучше, если бы ее вдруг не
прервали шум и чуть ли даже не смех, раздавшиеся на скамье слуг, когда
Гамбо, лакей мистера Уорингтона, прекрасно зная псалом, запел его голосом
столь сильным и звучным, что все присутствующие повернулись к Африканскому
жаворонку, сам священник поднес ко рту носовой платок, а удивление ливрейных
джентльменов из Лондона перешло границы приличия. Вероятно, очень довольный
впечатлением, которое он произвел, мистер Гамбо продолжал усердствовать и
вскоре пел уже почти соло - умолк даже причетник. Дело в том, что Гамбо,
хотя о...
