Уильям Мейкпис Теккерей. Виргинцы (книга 1)
страница №14
...ецкому султану иногда присылаютзасоленные уши целыми бочками, - со смехом заметил мистер Сэмпсон. - Если вы
начнете отрезать все уши, которые слышали сплетни про вас или про других
людей, вам не напастись для них корзин!
- И пусть, Сэмпсон! Я не дам им спуску - ни одному мерзавцу, который
посмеет сказать хоть слово в поношение благородной дамы или джентльмена! -
воскликнул виргинец.
- Если вы прогуляетесь у источника, то соберете богатый урожай ушей. Я
только что оттуда - там бушует настоящая буря сплетен и злословия. И вы
можете наблюдать nymphas discentes {Ученых нимф (лат.).} и aures satirorum
acutas {Острые рога сатиров (лат.).}, - объявил капеллан, пожимая плечами.
- Может быть, все это и так, Сэмпсон, - ответил мистер Уорингтон, - но
если я услышу, как кто-нибудь чернит меня, я его проучу! Помяните мое слово.
- Мне будет очень его жаль, сэр, потому что ему придется несладко, -
ведь я знаю, что вы держите свои обещания.
- Не сомневайтесь, Сэмпсон. Ну, а теперь не пойти ли нам пообедать,
перед тем как отправиться на чай к леди Тузингтон?
- Вам известно, сэр, что я не в силах устоять ни перед колодой карт, ни
перед бутылкой, - ответил мистер Сэмпсон. - Давайте начнем с последней,
чтобы кончить первой. - И оба джентльмена отправились в свою излюбленную
ресторацию.
В том веке винопитие было куда более в ходу, чем в наши благонравные
времена, и молодой виргинец после прибытия в его родные края армии генерала
Брэддока почувствовал большой вкус к этому занятию и охотно наполнял свой
бокал и провозглашал тосты, узнав от офицеров, что человек чести не
отказывается ни от тоста, ни от вызова. Поэтому Гарри с капелланом спокойно
и усердно попивали бордо, поднимая каждый бокал, по безыскусственному обычаю
тех дней, за здоровье какой-нибудь дамы.
Капеллану по какой-то своей причине очень хотелось узнать, как обстоят
дела между Гарри и леди Марией, - длится ли еще их роман или он подошел к
концу, а к этому времени бордо уже достаточно развязало им языки и придало
беседе то дивное красноречив, ту откровенность и дружескую непринужденность,
которые дарит нам хорошее вино посла неблагоразумно обильных возлияний. О,
благостные плоды аквитанских лоз! О, солнечные берега Гаронны! О; милые
погреба Гледстейна и Морела, где покоятся пыльные бутылки! Неужели нам
нельзя вознести благодарность за те радости, которыми мы обязаны вам? Или
только одним поборникам трезвости разрешается вопить на площадях? Только
вегетарианцам можно реветь: "Да здравствует капуста во веки веков!"? А нам,
скромным винолюбам, нельзя воспеть хвалу возлюбленному нашему растению?
Когда пьешь доброе бордоское вино, то рано или поздно достигаешь черты (я не
говорю - "чарки"), за которой пробуждаются и обретают полную силу все
благороднейшие свойства души, за которой начинает блистать свежейшее
остроумие, за которой разум становится острым и всеобъемлющим, за которой
сокровенные слова и заветные мысли вырываются из плена и резвятся на
свободе, за которой нежнейшая благожелательность жарко жмет руку всем и
каждому и робкая истина без покровов выходит из своего колодца и объявляет о
себе всему свету. О, как под благодетельным влиянием вина пригреваем мы
сирых и обездоленных! Как доблестно бросаемся мы на помощь обиженным! Перед
лицом всех насосов, когда-либо качавших воду, я торжественно заявляю, что
бутылка хорошего вина таит в себе минуту, которая, удайся ее удержать,
навеки одарила бы пьющего остроумием, мудростью, храбростью, великодушием,
красноречием и счастьем, но минута эта уходит невозвратно, и следующая рюмка
почему-то бесповоротно губит состояние благодати. А утром голова трещит от
боли, и мы уже не будем выставлять свою кандидатуру в парламент от нашего
родного городка и не будем стреляться с французскими офицерами,
непочтительно отозвавшимися о нашей стране, а когда в одиннадцать часов
бедняга Джереми Диддлер является за вторым полусовереном, мы совсем больны и
не можем его принять, и он уходит с пустыми руками.
Итак, наши друзья предавались щедрым возлияниям, и когда остальное
общество разошлось, а мосье Барбо принес ...надцатую бутылку бордо, капеллан
почувствовал прилив красноречия и властное желание проповедовать высокие
нравственные принципы, а Гарри ощутил непреодолимую потребность поведать
своему новому другу всю историю своей жизни и посвятить его во все тайны
своей души. Заметьте это! Почему, ну почему должен человек сообщать вслух
то, что больше всего занимает его благородные мысли, - и потому лишь, что он
выпил на полпинты больше вина, чем обычно? Предположим, я совершил убийство
(разумеется, за обедом у меня подают херес и шампанское), так неужели, когда
за десертом будет откупорена третья бутылка бордо, я должен буду объявить об
этом прискорбном обстоятельстве (дружеской мужской компании)? Безусловно -
вот этим-то и объясняется приверженность к жидкой кашке, о которой
упоминалось несколько страниц назад.
- Я рад, что узнал, как вы вели себя с Катариной на самом деле, мистер
Уорингтон. От всей души рад! - объявил пылкий Сэмпсон. - Ваш черед наливать.
Вы показали, что можете противостоять злословию и не поддаться соблазну. Ах,
любезный сэр! Не все люди столь счастливы! Что за превосходное вино! - И,
допив рюмку, он добавил: - Какой же тост предложите вы теперь, любезный сэр?
- Здоровье мисс Фанни Маунтин из Виргинии, - сказал мистер Уорингтон,
наливая вино, а его мысли унеслись за много тысяч миль домой.
- Наверное, одна из ваших американских побед? - заметил капеллан.
- Да нет, ей пошел только одиннадцатый год, а в Виргинии я никогда
никаких побед не одерживал, мистер Сэмпсон, - ответил молодой человек.
- Вы истинный джентльмен, сэр, - целуя, вы молчите об этом.
- Я не целую и молчу. У нас в Виргинии, Сэмпсон, не в обычае губить
девушек или проводить время в обществе потерянных женщин. Мы, виргинские
джентльмены, чтим женщин и не ищем их позора, - вскричал Гарри, и вид у него
при этом был очень гордый и красивый. - Та, чье имя я назвал, росла в нашей
семье с младенчества, и я застрелю негодяя, который посмеет ее обидеть.
Небом клянусь - застрелю!
- Ваши чувства делают вам честь. Позвольте пожать вашу руку. Я должен
пожать вам руку, мистер Уорингтон, - вскричал восторженный капеллан. - И
разрешите сказать вам, что это было самое искреннее, самое дружеское
пожатие, а вовсе не попытка бедняка угодить богатому патрону. Нет! Такое
вино уравнивает всех людей... да, всяк богат, пока оно не иссякло. И с этой
бутылкой Том Сэмпсон не беднее вас с вашим княжеством.
- Так разопьем еще бутылочку злата, - сказал со смехом Гарри. - Encore
du cachet jaune, mon bon Monsieur Barbeau! {Еще одну желтую головку, мой
добрый мосье Барбо! (франц.).} - И мосье Барбо удалился в погреб.
- Еще бутылочку злата! Превосходно! А как чудесно вы говорите
по-французски, мистер Гарри.
- Да, я хорошо говорю по-французски, - объявил Гарри. - Во всяком
случае, мосье Барбо меня понимает.
- По-моему, вы все делаете хорошо. Вы преуспеваете во всем, за что ни
возьметесь. Вот почему тут воображают, сэр, что вы завоевали сердца стольких
женщин.
- Ну вот, опять вы про женщин! Сколько раз мне повторять, что мне не
нравятся эти историйки про женщин! Черт меня подери, Сэмпсон, ну зачем им
надо чернить репутацию джентльмена?
- Во всяком случае, сэр, одна такая женщина есть, если только глаза
меня не обманывают! - воскликнул капеллан.
- О ком вы? - спросил Гарри, багрово краснея.
- Нет, имен я не называю. Не бедняку капеллану вмешиваться в дела тех,
кто выше его, или проникать в их мысли.
- Мысли? Какие еще мысли, Сэмпсон?
- Мне казалось, что я замечал в Каслвуде у одной прелестной и знатной
особы явные признаки сердечной склонности. Мне казалось, что некий
благородный молодой джентльмен пылает страстью, но, может быть, я ошибся и
смиренно прошу прощения.
- Ах, Сэмпсон, Сэмпсон! - перебил его юноша. - Я очень несчастен. Я
давно хотел кому-нибудь довериться, попросить совета. Так, значит, вы
знаете, что происходило... между мной и... Налейте мистеру Сэмпсону, мосье
Барбо... и... и одной особой?
- Я наблюдал это весь прошлый месяц.
- Черт побери, сударь, вы признаетесь, что шпионили за мной? - гневно
воскликнул Гарри.
- Шпионил? Но ведь вы ничего и не скрывали, мистер Уорингтон, а ее
милость - тоже плохая обманщица. Вы все время были вместе. В беседках, в
аллеях, в деревне, в коридорах замка - вы всегда находили предлог искать
общества друг друга, а за вами наблюдало много глаз помимо моих.
- Боже милостивый! Так что же вы видели, Сэмпсон? - воскликнул юноша.
- О нет, сэр! О поцелуях следует молчать. Я готов снова это повторить,
- объявил капеллан.
Молодой человек покраснел еще больше.
- Ах, Сэмпсон, - вскричал он, - могу ли я... могу ли я довериться вам?
- Любезнейший сэр! Милейший, великодушнейший юноша! Вы ведь знаете, что
я готов пролить за вас кровь моего сердца! - восклицал капеллан, пожимая
руку своего покровителя и возводя блестящие глаза к потолку.
- Ах, Сэмпсон, как я несчастен! Послушайте, я тут играю в карты и пью
вино, но только для того, чтобы рассеяться. Признаюсь вам, что в Каслвуде
между некой особой и мной что-то произошло.
Капеллан присвистнул над рюмкой бордо,
- И от этого-то я и несчастен. Понимаете, если джентльмен дал слово,
то, значит, он его дал и должен сдержать. Понимаете, я думал, что люблю ее,
- да, и люблю очень сильно, потому что она милая, добрая, нежная и, кроме
того, хорошенькая - настоящая красавица, но ведь вам известна разница в
нашем возрасте, Сэмпсон. Подумайте, какая между нами разница в возрасте,
Сэмпсон! Она не моложе моей матери!
- Которая вам этого никогда не простит.
- Я не позволю вмешиваться в мои дела! Ни госпоже Эсмонд, ни кому бы то
ни было еще! - воскликнул Гарри. - Но понимаете, Сэмпсон, она, правда,
немолода и... О, черт возьми! Зачем только тетушка сказала мне это!
- Но что?
- То, чего я не могу открыть никому, то, что причиняет мне невыносимые
муки!
- Но не про... не про... - Капеллан припомнил интрижку ее милости с
французским учителем танцев и кое-какие другие историйки, бросавшие
некоторую тень на ее репутацию, но вовремя умолк. Выть может, он выпил
слишком мало и вино еще не успело расположить его к полной откровенности, а
может быть, слишком много, я минута душевного благородства осталась уже
позади.
- Да-да! Они все фальшивые - все до одного! - возопил Гарри.
- Силы небесные, о чем это вы? - осведомился его друг.
- Вот о чем, сударь, вот о чем! - ответил Гарри, выбивая дробь на своих
белоснежных зубах. - Я не знал этого, когда делал ей предложение. Клянусь,
не знал! Как это ужасно, как ужасно! Сколько мучительных ночей провел я
из-за этого, Сэмпсон. У моего милого дедушки были вставные челюсти - их ему
изготовил один француз в Чарлстоне, - и мы подглядывали, как они скалились в
стакане с водой, а когда он их вынимал изо рта, щеки у него сразу
западали... Мне и в голову не приходило, что у нее тоже...
- Но что, сэр? - снова спросил капеллан.
- Черт побери, сударь! Разве вы не понимаете, что я говорю о зубах? -
сказал Гарри, стуча по столу.
- Но ведь их таких только два.
- А вам откуда это известно, сударь, черт побери? - в ярости
осведомился молодой человек.
- Я... от ее горничной. Ей выбило два зуба камнем, который, кроме того,
немного рассек губу, и их пришлось заменить.
- Ах, Сэмпсон! Неужели вы хотите сказать что они не все поддельные? -
воскликнул юноша.
- Всего два, сэр. Во всяком случае, так говорила Пегги, а она выболтала
бы всю подноготную и об остальных тридцати - они такие же настоящие, как
ваши собственные зубы, а у вас зубы прекрасные.
- А ее волосы, Сэмпсон, они тоже настоящие? - спросил молодой
джентльмен,
- Они изумительны - это я могу подтвердить хоть под присягой. Ее
милость может сидеть на них, а фигура у нее великолепна, казна белее снега,
а сердце - добрейшее в мире, и я знаю.... то есть, я убежден, что оно полно
вами, мистер Уорингтон.
- Ах, Сэмпсон! Пусть небо, пусть небо благословит вас! Какую тяжесть вы
сняли с моей души этими... этими... ну, неважно! Ах, Сэм! Как счастлив... то
есть... нет-нет, как я несчастлив! Она не моложе госпожи Эсмонд - черт
побери, это так! Она не моложе моей матери! Неужели человек должен жениться
на женщине, которая не моложе его матери? Это уж слишком, черт возьми! Да,
слишком! - И тут, как ни прискорбно, Гарри Эсмонд-Уорингтон, эсквайр из
Каслвуда в Виргинии, вдруг расплакался. Видите ли, блаженная черта была
пройдена уже несколько рюмок тому назад.
- Так, значит, вы не хотите жениться на ней? - спросил капеллан.
- А вам-то что до этого, сударь? Я дал ей слово, а у Эсмонда - у
виргинского Эсмонда, заметьте, мистер... как бишь вас?.. Сэмпсон... кроме
его слова, нет ничего.
Мысль была, безусловно, благородной, но выразил ее Гарри несколько
заплетающимся языком.
- Заметьте, я сказал "виргинский Эсмонд", - продолжал бедняга Гарри,
назидательно поднимая палец. - Я не говорю о здешней младшей ветви. Я не
говорю о Уилле, который надул меня с лошадью, - я ему переломаю все кости.
Леди Мария тут ни при чем... да благословит ее бог! И да благословит бог
вас, Сэмпсон! Вы заслуживаете, чтобы вас сделали епископом, старина!
- Я полагаю, вы обменивались письмами? - спросил Сэмпсон.
- Письмами! Черт возьми, она только и делает, что пишет мне письма.
Чуть отведет меня в оконную нишу, и уже засовывает письмо мне за манжету.
Письма - насмешили просто! Вот они, письма! - И юноша бросил на стол
бумажник с пачкой эпистол бедняжки Марии.
- Да, это письма, ничего не скажешь! Целая почтовая сумка! - заметил
капеллан.
- Но тот, кто посмеет коснуться их... будет убит... на месте! - возопил
Гарри, встал со стула и, пошатываясь, побрел за своей шпагой.
Обнажив ее, он притопнул ногой, сказал "ха-ха!" и сделал выпад, целясь
в грудь мосье Барбо, ловко укрывшегося за спиной капеллана, который не на
шутку встревожился. Я знаю, нашлось бы немало более интересных картин, чем
те, которые мы посвящали Гарри в этом месяце, однако наш юноша, когда он со
всклокоченными волосами метался по зале flamberge au vent {Со шпагой наголо
(франц.).}, стараясь заколоть перепуганных трактирщика и капеллана, мог бы
дать недурную пищу карандашу. Но увы, он споткнулся о табурет и был повержен
в прах врагом, похитившим его рассудок. Эй, Гамбо! Помоги своему господину
добраться до постели!
^TГлава XXXII,^U
в которой приказывают заложить семейную карету
Теперь нам предстоит выполнить приятную обязанность, а именно - открыть
секрет, который мистер Ламберт шепнул на ушко жене в конце главы двадцать
девятой, - секрет, вызвавший такое ликование, когда наутро его узнали все
члены окхерстского семейства. Так как сено было уже убрано, а хлеба еще не
созрели и рабочие лошади томились от безделья, то почему бы, спросил мистер
Ламберт, не запрячь их в карету и не отправиться всем нам в Танбридж-Уэлз,
заехав по дороге за нашим другом Вулфом в Уэстерем?
Маменька с восторгом согласилась на это предложение, не преминув, я
полагаю, нежно поцеловать добросердечного джентльмена, его сделавшего. Все
дети запрыгали от радости. Девицы немедленно отправились паковать свои
лучшие казакины, карако, рюши, оборки, мантильи, накидки, редингтоны,
пеньюары, шали, шляпки, ленты, пелерины, чулочки со стрелками, туфельки на
высоких каблуках и уж не знаю какие еще принадлежности туалета. Парадные
наряды маменьки были извлечены из шкафов, откуда они появлялись на свет лишь
в самых редких и торжественных случаях, чтобы затем вновь упокоиться там в
лаванде и уединении; бравый полковник достал шляпу с позументом, парадный
камзол и шпагу с серебряным эфесом; Чарли ликовал, получив праздничный
кафтан своего отца, в котором полковник венчался и который миссис Ламберт
перешила не без некоторой грусти. Хвосты и гривы Бочонка и Клецки были
подвязаны лентами, и к ним припрягли Серого, старого водовозного коня, чтобы
он помогал им тащить карету первые пять миль по холмам между Окхерстом и
Уэстеремом. Карета была весьма почтенной колымагой и, по семейной легенде,
участвовала в кортеже, который сопровождал Георга I из Гринвича в Лондон,
когда он прибыл в Англию, дабы воссесть на ее престол. Карета эта перешла к
ним от отца мистера Ламберта, и вся семья всегда считала ее одним из
великолепнейших экипажей Соединенного Королевства. На козлы водворился
Брайан, кучер, а также - неужели надо признаться и в этом? - пахарь
окхерстского семейства, рядом с ним уселся мистер Чарли. Драгоценные наряды
покоились в сундуках на крыше. Пистолеты полковника были положены в карман
кареты, а мушкет повешен за козлами, под рукой у Брайана, который был старым
солдатом. Однако ни один разбойник не напал на наших путешественников, и
даже содержателям гостиниц не удалось ограбить полковника Ламберта, который,
как обладатель тощего кошелька и большого семейства, не собирался позволить
этим или иным хищникам большой дороги поживиться за его счет. Его молодой
друг полковник Вулф снял для них за умеренную плату скромное помещение в
доме, где имел обыкновение останавливаться сам и куда не преминул теперь их
проводить.
Оказалось, что квартира эта расположена напротив жилища госпожи
Бернштейн, и окхерстское семейство, прибывшее в Танбридж в субботу вечером,
имело удовольствие созерцать, как бесчисленные портшезы извергали
напудренных щеголей и красавиц в мушках и парче у дверей баронессы, дававшей
один из своих обычных карточных вечеров. Солнце еще не зашло (ибо наши
предки приступали к своим развлечениям спозаранку и пировали, пили или
играли в карты с трех часов пополудни до поздней ночи, а то и до позднего
утра), и ваши провинциалочки вместе с маленькой могли из своего овна без
помех рассматривать гостей, прибывавших на раут госпожи де Бернштейн.
Полковник Вулф называл им имена большинства входивших; это было почти так же
весело, решили Этти и Тео, как самим отправиться на вечер, - они ведь не
только видели приглашенных у подъезда, во могли следить за ними через
открытые окна и в апартаментах баронессы. Кое с кем из этих особ мы с вами,
любезный читатель, уже немножко знакомы. Когда прибыла герцогиия Куинсберри
и мистер Вулф назвал ее, Мартин Ламберт немедленно продекламировал несколько
строф своего любимого Мэта Прайора про "Китти, юную красу".
- Подумать только, девочки, что эта почтенная дама некогда была такой
же, как вы! - заметил полковник.
- Как мы, папенька? Но ведь мы никогда не считали себя красавицами! -
заявила мисс Этти, вскинув головку.
- Да, как вы, дерзкая плутовка! Совсем как вы сейчас - недаром же вы
сгораете от желания отправиться на эту ассамблею:
Сердясь на маменькин наказ,
Досадуя, что ей велят
Быть чинным ангелом в тот час,
Когда краса и ум царят.
- Но ведь нас не приглашали, папенька, а судя по той красе, которую мы
видели до сих пор, ум тоже, наверное, не столь уж блистателен, - заявил
семейный сатирик.
- Нет, Мэт Прайор - редкостный поэт, - продолжал полковник, - Только
помните, девочки: стихи, которые я пометил крестиком, вы пропускаете, не
читая! Да-да, редкостный поэт, и подумать только, что вам довелось увидеть
одну из его героинь! "Но ласкам маменька сдалась" (маменьки всегда сдаются,
миссис Ламберт!).
Но ласкам маменька сдалась,
И, настоявши на своем,
В карете Китти понеслась -
И вспыхнули сердца огнем!
- Как же легко тогда вспыхивали сердца! - промолвила маменька.
- Верно, душа моя! Лет двадцать назад они вспыхивали куда легче, чем
теперь, - заметил полковник.
- Вздор, мистер Ламберт, - был ответ.
- Глядите! Глядите! - вскрикивает Этти, бросаясь вперед и указывая на
маленькую площадь и на открытую галерею, где находилась дверь, ведущая в
апартаменты госпожи Бернштейн и где толпились уличные мальчишки, зеваки и
деревенские жители, явившиеся поглазеть на знатных господ.
- Да это же Гарри Уорингтон! - восклицает Тео и машет платком молодому
виргинцу. Но Уорингтон не заметил мисс Ламберт. Виргинец шел под руку с
дородным священником в хрустящей шелковой рясе, и оба они скрылись в дверях
госпожи де Бернштейн.
- В прошлое воскресенье я слышал его проповедь в здешней церкви, -
сказал мистер Вулф. - Он говорил несколько по-актерски, но очень
выразительно и красноречиво.
- Вы, кажется, проводите тут чуть ли не каждое воскресенье, Джеймс! -
заметила миссис Ламберт.
- А также понедельник и так далее до субботы, - подхватил ее супруг. -
Поглядите-ка, Гарри уже стаи заправским щеголем, парик на нем с буклями, и,
уж конечно, он был зван на ассамблею.
- Я люблю проводить субботние вечера за тихими занятиями, - сказал
серьезный молодой полковник. - Во всяком случае, подальше от сплетен и карт,
но что поделать, дорогая миссис Ламберт, я повинуюсь приказам. Может быть,
прислать к вам мистера Уорингтона?
- Нет, зачем же мешать ему развлекаться. Мы повидаемся с ним завтра.
Ему ведь будет неприятно оставить такое блестящее общество ради нас, простых
деревенских жителей, - ответила скромная миссис Ламберт.
- Я рада, что с ним священник, который так хорошо проповедует, -
тихонько промолвила Тео, а ее глаза сказали: "Вот видите, добрые люди, он
вовсе не такой скверный, каким его считали вы, а я в это никогда не верила".
- У этого священника очень доброе красивое лицо.
- Но вон священник куда более известный, - воскликнул мистер Вулф. -
Это епископ Солсберийский - он при своей синей ленте, и его сопровождает
капеллан.
- А это кто же? - изумленно перебила миссис Ламберт, когда носильщики в
золотых галунах, предшествуемые тремя лакеями в таких же пышных ливреях,
поставили перед дверьми госпожи де Бернштейн раззолоченный портшез, который
венчали целых пять графских коронок.
Епископ, уже переступивший порог, поспешил назад, почтительно кланяясь
на ходу, чтобы подать руку даме, которая выходила из портшеза.
- Да кто же это? - спросила миссис Ламберт.
- Sprechen Sie deutsch. Ja, mein Herr. Nichts verstand {Говорите
по-немецки. Да, сударь. Не понял (нем.).}, - ответил шутник-полковник.
- Вздор, Мартин!
- Ну, если ты не понимаешь немецкого, душа моя, то я-то чем виноват?
Тебя плохо учили в пансионе. Но в геральдике ты разбираешься, так ведь?
- Я вижу, - воскликнул Чарли, всматриваясь в герб, - три шлема на
золотом поле с графской короной.
- Точнее будет сказать, сын мой: с короной графини. Графиня Ярмут, сын
мой.
- А кто она такая?
- У наших августейших монархов издавна был обычай награждать титулами
особ, заслуживающих высокой чести, - с невозмутимой серьезностью объяснил
полковник. - И наш всемилостивейший государь возвысил эту досточтимую даму,
даровав ей титул графини своего королевства.
- Но почему, папенька? - в один голос спросили дочери.
- Не задавайте таких вопросов, девочки! - сказала маменька.
Однако неисправимый полковник все-таки продолжал:
- "Почему", дети мои, - чрезвычайно зловредное слово. Когда я вам
что-нибудь рассказываю, вы всегда говорите - "почему?". Почему милорд
епископ лебезит перед этой дамой? Поглядите-ка, как он потирает пухлые ручки
и улыбается, заглядывая ей в лицо. Это лицо уже более не пленяет красотой.
Оно размалевано белилами и румянами, как у Скарамуша в пантомиме. Смотрите,
вон поспешает еще одна синяя лента, клянусь честью! Лорд Бамборо. Потомок
Хотсперов. Самый надменный человек Англии. Он остановился, он кланяется, он
улыбается, он тоже держит шляпу в руке. Смотрите, она похлопывает его веером
по плечу. Прочь, прочь, скверные мальчишки, не смейте наступать на шлейф
дамы, которую чтит сам король!
- Но почему король ее чтит? - снова спросили девицы.
- Опять это злокозненное слово! Вы когда-нибудь слышали о ее светлости
герцогине Кендалской? Нет. О герцогине Портсмутской? Тоже нет. О герцогине
де Лавальер? О Прекрасной Розамунде, наконец?
- Тсс! Зачем заставлять краснеть моих милых девочек, Мартин Ламберт? -
сказала маменька, прижимая палец к губам мужа.
- Но я тут ни при чем, это их августейшие величества повинны в подобном
позоре! - воскликнул сын старого республиканца. - Только подумать: прелаты и
знатнейшие вельможи мира подличают и заискивают перед этой крашеной немецкой
Иезавелью! Это позор, позор!
- А! - воскликнул полковник Вулф и, схватив шляпу, выбежал из комнаты:
он увидел, что избранница его сердца идет с тетушкой пешком по галерее,
направляясь к дверям баронессы Бернштейн, - они достигли их, когда графиня
Ярмут-Вальмоден еще беседовала с лордами духовным и светским, и не преминули
сделать графине самый глубокий реверанс, а потом почтительно подождали, пока
она не вошла в дверь, опираясь на руку епископа.
Тео отвернулась от окна с печальным, почти испуганным лицом. Этти
продолжала смотреть на улицу негодующим взором, а на ее щеках пылали два
красных пятна.
- О чем это задумалась наша маленькая Этти? - сказала маменька, подходя
к окну, чтобы увести от него дочку.
- Я думаю о том, что бы я сделала, если бы увидела, что папенька
кланяется этой женщине, - ответила Этти.
Тут появилась Тео с посвистывающим чайником, и семья приступила к
вечерней трапезе, позволив, впрочем, мисс Этти сесть напротив окна, которое
она упросила брата не закрывать. Этот юный джентльмен выходил на улицу,
чтобы потолкаться среди зевак, - несомненно, ради изучения гербов на
портшезе графини и на других портшезах, - а также чтобы по поручению
маменьки и по велению собственного сердца потратить шесть пенсов на покупку
сырного пирога, с каковым лакомством, завернутым в бумагу, он вскоре и
вернулся.
- Поглядите, маменька, - начал он еще на пороге. - Видите вон того
высокого человека в коричневом, который стучит тростью по всем колоннам? Это
ученый мистер Джонсон. Он иногда приезжает к нам в школу повидать директора.
Он только что сидел с друзьями за столиком перед пирожной лавкой миссис
Браун. Они там пьют чай по два пенса за чашку, и я слышал, как мистер
Джонсон сказал, что выпил семнадцать чашек - потратил два шиллинга десять
пенсов. Многовато денег за один чай!
- Чего тебе положить, Чарли? - спросила Тео.
- Пожалуй, сырного пирога, - ответил Чарли и вздохнул, когда его зубы
впились в большой кусок. - А джентльмен, который был с мистером Джонсоном, -
продолжал Чарли с набитым ртом, - это мистер Ричардсон, который написал...
- "Клариссу"! - воскликнули хором маменька и дочки, бросаясь к окну,
чтоб увидеть своего любимого писателя. К этому времени солнце уже зашло, в
небе замерцали звезды, и лакеи зажигали свечи в апартаментах баронессы
напротив окна, к которому приникли наши соглядатаи.
Тео стояла, обняв мать, и обе смотрели на освещенную пирожную лавку
миссис Браун, - света было вполне достаточно, чтобы наши друзья могли
увидеть, как одна дама подавала мистеру Ричардсону его шляпу и палку, а
другая повязывала шарфом его шею, после чего он отправился дамой.
- Ах, он совсем-совсем не похож на Грандисона! - воскликнула Тео,
- Пожалуй, было бы лучше, милочка, если бы мы его вовсе не видели! -
вздохнула маменька, которая, как мы уже знаем, была весьма сентиментальна и
обожала романы, но тут их опять перебила мисс Этти, вскричав:
- Оставьте этого толстячка и поглядите вон туда, маменька?!
И они поглядели вон туда. И увидели, как мистеру Уоринттону была
оказана высокая честь - его представили графине Ярмут, которую по-прежнему
сопровождали угодливый пэр и угодливый прелат в синих лентах. Затем графиня
милостиво села за карточный стол - партнерами ее были епископ, граф и еще
один сиятельный вельможа, А затем мистер Уорингтон удалился в оконную нишу с
дамой, той самой, которую они мельком видели у себя в Окхерсте.
- Он, одет куда наряднее, - сказала маменька.
- Он очень похорошел. Как это ему удалось? - спросила Тео.
- Поглядите на его кружевное жабо и манжеты! Милочка, он больше не
носит наших рубашек! - воскликнула матрона.
- О чей вы говорите, деточки? - осведомился папенька с дивана, на
котором он, возможно, тихонько дремал, по обычаю всех честных отцов
семейств.
Девочки ответили, что Гарри Уоринттон стоит в оконной нише и
разговаривает со своей кузиной леди Марией Эемолд.
- Отойдите оттуда! - воскликнул папенька. - Вы не имеете права
подглядывать за ним. Сейчас же опустите шторы!
Шторы были опущены, и в этот вечер девочки больше не видели гостей
госпожи Бериштейн и не наблюдали за тем, что они делают.
Прошу вас, не сердитесь, если я позволю себе сказать (хотя бы для
сравнения этих двух противостоящих друг другу домов), что пока госпожа
Бернштейн и ее гости - епископ, вельможи, государственные мужи и все прочие
- играли в карты, или сплетничали, или ублажали себя шампанским и цыплятами
(что я считаю извинительным грехом) или лебезили перед сиятельной фавориткой
короля графиней Ярмут-Вальмоден, наши провинциальные друзья в своей скромной
квартире опустились на колени в столовой, куда пришел и мистер Брайан,
кучер, ступая настолько бесшумно, насколько позволяли его скрипучие башмаки,
а мистер Ламберт стоя прочел тихим голосом молитву, прося небо осветить их
тьму и охранить их от опасностей этой ночи, и заключил ее мольбой о
даровании милости тем, кто собрался тут вместе.
Наши юные девицы встали в воскресенье спозаранку, облеклись в те
новенькие модные наряды, которым предстояло обворожить танбриджцев, и под
охраной братца Чарли прошлись по улицам городка, по старинной галерее и по
прелестному лугу задолго до того, как общество село завтракать или зазвонили
церковные колокола. Во время этой прогулки Эстер обнаружила жилище Гарри
Эсмонда, увидев, как мистер Гамбо в неглиже и с папильотками в великолепных
волосах отдернул красные занавески, открыл окно и, высунувшись наружу,
глубоко вдохнул душистый утренний ветерок. Мистер Гамбо не заметил
окхерстскую молодежь, хотя они его хорошо разглядели. Он изящно перегнулся
через подоконник, помахивая метелочкой из перьев, с помощью которой изволил
смахивать пыль с мебели внутри. Он вступил в любезный разговор с краснощекой
молочницей, остановившейся под его окном, и, глядя на нее, запечатлел
поцелуй на своей лилейной руке. Рука Гамбо блистала кольцами, и вся его
персона была щедро изукрашена драгоценностями, - без сомнения, подарками
красавиц, питавших симпатию к юному африканцу. До завтрака девицы успели еще
два раза пройти мимо этого окна. Оно по-прежнему было открыто, но комната
казалась пустой. Там не мелькнуло лицо Гарри Уорингтона. Сестры ничего не
сказали друг другу о том, что занимало мысли обеих. Этти рассердилась на
Чарли, который хотел идти домой завтракать, и заявила, что он всегда думает
только о еде. В ответ на ее саркастический вопрос Чарли простодушно
признался, что был бы не прочь отведать еще один сырный пирог, и добрая Тео,
смеясь, сказала, что у нее есть с собой шесть пенсов и, если пирожная лавка
по воскресеньям открыта, Чарли получит свой пирог. Лавка была открыта, и Тео
достала кошелечек, связанный ее самой любимой школьной подругой и хранивший
монетку-талисман, гинею, подаренную бабушкой, а также скудный запас
шиллингов - нет, просто медяков - в единственном своем отделении, и угостила
Чарли его любимым лакомством.
В церкви собралось весьма избранное общество. И старушка герцогиня, и
госпожа Бернштейн с леди Марией, и мистер Вулф, который сидел рядом с мисс
Лоутер и пел с ней по одному псалтырю, и мистер Ричардсон со своими дамами.
Среди последних была мисс Фильдинг, сообщил дочерям полковник Ламберт, когда
они вернулись из церкви.
- Сестра Гарри Фильдинга. Ах, девочки, что за приятный собеседник это
был! А его книги стоят десятка ваших сладеньких "Памел" и "Кларисс", миссис
Ламберт! Но какой женщине нравится настоящий юмор? Мистер Джонсон сидел
среди приютских детей. Вы заметили, как он повернулся к алтарю, когда читали
"Верую", и столкнул со скамейки двух-трех перепуганных мальчуганов в кожаных
штанишках? А священник нашего Гарри сказал отменную проповедь! Проповедь о
злословии. Он задел за живое кое-кого из сидевших там старых сплетниц. А
почему мистера Уорингтона не было в церкви? Очень жаль, что он не пришел.
- А я даже не заметила, был он там или нет! - объявила мисс Этти,
вздернув головку.
Но неизменно правдивая Тео сказала:
- Нет, я думала о нем и огорчилась, что его там не было; и ты тоже
думала о нем, Этти.
- Ничего подобного, мисс, - стояла на своем Этти.
- Но ведь ты шепнула мне, что проповедь читает священник Гарри.
- Думать о священнике мистера Уорингтона не значит думать о мистере
Уорингтоне. Проповедь была действительно прекрасная, но дети фальшивили
самым ужасным образом. О, вон леди Мария в окне напротив нюхает розы, а это
идет мистер Вулф, узнаю его военный топот. Правой-левой, правой-левой!
Здравствуйте, полковник Вулф!
- Почему у тебя такой мрачный вид, Джеймс? - спросил полковник Ламберт
с обычным добродушием. - Твоя красавица побранила тебя за что-нибудь, или
проповедь разбудила твою совесть? Священника зовут мистер Сэмпсон, ведь так?
Прекраснейший проповедник, клянусь честью!
- Проповедует он одни добродетели, а практикует другие! - ответил
мистер Вулф, пожав плечами.
- Когда проповедь кончилась, мне показалось, что и десяти минут не
прошло - госпожа Ламберт даже ни разу не вздремнула, верно, Молли?
- А вы видели, когда этот молодчик явился в церковь? - с негодованием
спросил полковник Вулф. - Он вошел в открытую дверь ризницы в самую
последнюю минуту, когда уже допели псалом.
- Возможно, он служил дома у какого-нибудь больного - здесь ведь много
больных, - возразила миссис Ламберт.
- Служил! Ах, моя добрая миссис Ламберт! Вы знаете, где я его нашел? Я
отправился на поиски вашего молодого шалопая, виргинца.
- У него, по-моему, есть имя, и очень красивое, - воскликнула Этти. - И
зовут его вовсе не Шалопай, а Генри Эсмонд-Уорингтон, эсквайр.
- Мисс Эстер, сегодня утром без четверти одиннадцать, когда звонили все
колокола, я застал этого проповедника в полном облачении и Генри
Эсмонда-Уорингтона, эсквайра, в спальне этого последнего, где они разбирали
партию в пикет, которую сыграли накануне вечером!
- Ну и что же! Многие достойные люди играют в карты по воскресеньям.
Король играет в карты по воскресеньям.
- Тсс, милочка!
- Нет, играет, я знаю, - объявила Этти. - С этой накрашенной особой,
которую мы видели вчера, с этой графиней, как бишь ее?
- Мне кажется, дорогая мисс Эстер, что священнику в подобный день
приличнее держать в руках божьи книги, а не дьявольские, - и я взял на себя
смелость сказать это вашему проповеднику. (Да, непростительную смелость! -
объявили глаза мисс Этти.) И я сказал нашему молодому другу, что ему
следовало бы не нежиться дома в халате, а спешить в церковь.
- Неужто, полковник Вулф, вам хотелось, чтобы Гарри пошел в церковь в
халате и ночном колпаке? Хорошенькое это было бы зрелище, ничего не скажешь!
- яростно воскликнула Этти.
- А вот мне хотелось бы, чтобы язычок моей девочки дал бы себе отдых, -
заметил папенька, поглаживая дочку по раскрасневшейся щеке.
- Молчать, когда нападают на друга и никто за него не вступается? Да,
никто!
Тут две губки плотно сомкнулись, тоненькая фигурка задрожала, и, метнув
в полковника Вулфа прощальный негодующий взгляд, девочка выбежала из комнаты
- как раз вовремя, чтобы, закрыв дверь, разрыдаться на лестнице.
Мистер Вулф совсем растерялся,
- Право же, тетушка Ламберт, я не хотел обидеть Эстер.
- Конечно, нет, Джеймс, - ответила она очень ласково и протянула ему
руку. Молодой офицер называл ее тетушкой Ламберт, когда был маленьким
мальчиком.
Мистер Ламберт насвистывал свой любимый марш "За горами далеко",
выбивая пальцами по подоконнику барабанную дробь.
- Папенька, нельзя свистеть в воскресенье! - воскликнул благонравный
воспитанник Серых Монахов и тут же добавил, что после завтрака прошло уже
три часа и од был бы не прочь доесть сырный пирог, купленный Тео.
- Ах ты, маленький обжора! - воскликнула Тео, но с лестницы донесся
какой-то странный звук, и она выбежала из комнаты, старательно притворив за
собой дверь. Мы не последуем за ней. Звук этот был рыданием, которое
вырвалось из самой глубины трепещущего измученного сердечка Эстер, и хотя мы
этого не видели, я не сомневаюсь, что девочка бросилась на шею сестре и
расплакалась на груди доброй Тео.
Когда под вечер семья отправилась погулять по лугу, Этти осталась дома
- она лежала в постели с головной болью, а ее мать ухаживала за ней. Чарли
вскоре встретил школьного приятеля, мистер Вулф, разумеется, не замедлил
удалиться в обществе мисс Лоутер, а Тео с отцом, чинно прогуливаясь под
ясным воскресным небом, увидели госпожу Бернштейн, которая грелась на
солнышке, сидя на скамье под деревом, окруженная заботами племянницы и
племянника. Гарри, просияв от радости, бросился навстречу своим дорогим
друзьям, дамы весьма любезно поздоровались с полковником и его дочерью,
которые были так добры к их Гарри.
Каким красивым и благородным он выглядит, подумала Тео и назвала его по
имени, точно он и правда был ее братом.
- Почему мы не видели вас сегодня утром, Гарри? - спросила она.
- Я ведь не знал, что вы приехали в Танбридж, Тео.
- И все-таки вы могли бы увидеть нас, если бы захотели!
- Где же? - осведомился Гарри.
- Вон там, сэр, - ответила она с упреком, указывая на церковь. И ее
бесхитростное личико излучало нежность и доброту. Ах, юный читатель,
бродящий по свету и борющийся с искушениями, да будут и о вас с любовью
молиться две-три чистые души!
^TГлава XXXIII,^U
содержащая монолог Эстер
Когда вспышка Этти выдала отцу ее секрет, Мартин Ламберт в первую
минуту очень рассердился на юношу, который отнял у него и у всей семьи
сердце его девочки.
- Чума на всех повес, англичан и индейцев! - вскричал полковник,
обращаясь к жене. - И зачем только этому шалопаю понадобилось расквасить нос
именно об наши ворота!
- Может быть, милый, нам удастся его исправить, - кротко возразила
миссис Ламберт. - А к нашим дверям его привело Провидение. Вы смеялись надо
мной, мистер Ламберт, когда я говорила это раньше, но если не само небо
привело молодого человека к нам, то кто же? И, может быть, он принес с собой
счастье и радость для нас всех!
- Как это тяжко, Молли! - простонал полковник. - Мы ласкаем, лелеем и
растим их, мы ухаживаем за ними в дни болезней, мы хлопочем и строим планы,
мы копим деньги, и штопаем, и перештопываем старую нашу одежду, а если у них
болит голова, мы глаз не смыкаем от тревоги, мы трудимся день и ночь, чтобы
исполнять их прихоти и капризы, и слышим: "папочка", "милый папенька" и "у
кого еще есть такой отец?". Утром во вторник я - король в своем доме и
семье. А во вторник вечером является принц Фу-ты Ну-ты - и моему
царствованию приходит конец. Целая жизнь забыта и отринута ради пары голубых
глаз, пары стройных ног и копны рыжих волос.
- Нам, женщинам, повелено оставлять все и следовать за мужем. И,
помнится, милый Мартин, у нас с тобой дело сладилось очень скоро, - сказала
миссис Ламберт, кладя руку на плечо супруга.
- Такова человеческая природа и чего еще можно ждать от девчонки? - со
вздохом сказал полковник.
- И мне кажется, я исполнила свой долг перед мужем, хотя, признаюсь,
ради него я оставила моего отца, - тихонько добавила миссис Ламберт.
- Умница! Провалиться мне на этом месте, я тебя очень люблю, Молли, -
сказал добряк-полковник. - Но вспомни-ка, зато твой отец меня очень не
любил, и если я когда-нибудь обзаведусь зятьями...
- Если! Нет, вы подумайте! Конечно, мои девочки непременно выйдут
замуж, мистер Ламберт! - вскричала маменька.
- Ну, так когда они явятся, сударыня, я возненавижу их, как ваш батюшка
возненавидел меня - и по заслугам! - за то, что я отнял у него его
сокровище.
- Мартин Ламберт, перестаньте кощунствовать и говорить
противоестественные вещи! Да, противоестественные, сударь! - возразила его
супруга.
- Нет, душа моя! Вот тут слева у меня больной зуб, и лишиться его,
конечно - вещь самая естественная. Однако когда зубодер начнет его выдирать,
мне естественно будет почувствовать боль. А неужто вы думаете, сударыня, что
Этти мне не дороже всех моих зубов? - спросил мистер Ламберт.
Однако еще не бывало женщины, которой не хотелось бы выдать замуж свою
дочь, как бы ни бунтовали отцы против вторжения зятя в их семью. А матери и
бабушки на свадьбах дочерей и внучек вновь переживают собственное замужество
- их души облекаются в муслин и кружева двадцатилетней или сорокалетней
давности, вновь белые ленты украшают кучера, и это не новобрачные, а они
сами вновь впархивают в карету и уносятся прочь. У какой женщины, даже самых
преклонных лет, не хранится в потаенных шкафчиках сердца ее пересыпанный
лавандой свадебный наряд?
- Так грустно будет расставаться с ней, - со вздохом продолжала миссис
Ламберт.
- Ты уже все решила, Молли, - со смехом сказал полковник. - Не пойти ли
мне заказать изюм и коринку для свадебного пирога?
- И мне придется оставить дом на тебя, когда я поеду к ней в Виргинию.
А сколько миль до Виргинии, Мартин? Наверное, много тысяч.
- Сто семьдесят три тысячи триста девяносто две мили с тремя
четвертями, душа моя, если ехать кратчайшей дорогой, - невозмутимо сообщил
Ламберт. - Той, которая ведет через владения пресвитера Иоанна. Другой же
дорогой, через Персию...
- Выбери, пожалуйста, такую дорогу, чтобы было поменьше моря и этих
мерзких кораблей, которых я терпеть не могу! - вскричала полковница. -
Надеюсь, мы с Рэйчел Эсмонд сойдемся ближе, чем прежде. Когда мы учились в
пансионе, она была очень властной.
- А не подумать ли нам и о пеленках, миссис Мартин Ламберт? - с
усмешкой перебил ее супруг.
Впрочем, я полагаю, миссис Ламберт не видела тут ничего смешного и уже
успела присмотреть очень миленькие кружевные чепчики и слюнявчики в лавке
миссис Боббинит. И в это воскресенье, когда секрет малютки Этти был разгадан
и она с закрытыми глазами и пылающими от жара щеками лежала в постели, ее
мать смотрела на грустное личико с полным душевным спокойствием и, казалось,
даже радовалась мукам девочки.
Этти же не только мучилась, но и была полна ярости на себя за то, что
выдала всем свою заветную тайну. Возможно, она и сама ни о чем не
подозревала, пока внезапная вспышка не открыла ей состояния ее собственных
чувств, и теперь бедная девочка терзалась стыдом так, словно совершила
какой-то дурной поступок и была застигнута на месте преступления. Она
негодовала на собственную слабость и гневно себя бранила. Она клялась, что
никогда не простит себе этого унижения. Так юная пантера, раненная дротиком
охотника, мечется в бешенстве по лесу, злобно грызет впившееся в ее бок
жалящее железо, рычит, кусает своих сестер и свою пятнистую мать.
Малютка Этти рвала когтями, грызла и рычала так, что мне не хотелось бы
оказаться на месте ее брата и сестры или ее пятнистых родителей.
- Как может девушка позволять себе подобные глупости? - восклицала она.
- Маменька, меня следовало бы высечь и отослать в кровать. Я прекрасно знаю,
что мистер Уорингтон ни чуточки обо мне не думает. Наверное, французские
актрисы и самые простые белошвейки нравятся ему больше, чем я. И правильно!
Ведь они куда лучше меня! Какая я дурочка! Расплакаться без всякой причины
только потому, что мистер Вулф сказал, что Гарри играет в карты по
воскресеньям! Я знаю, что он не так умен, как1 папенька. Я думаю, что он
глуп, - я уверена, что он глуп, но я еще глупее. Я ведь не могу выйти за
него замуж. Как я вдруг уеду в Америку и расстанусь с вами и с Тео? Конечно,
ему нравится другая - в Америке, в Танбридже, на Луне или еще где-нибудь. У
себя на родине он - принц, и ему даже в голову не придет взять в жены дочь
бедного офицера в отставке, у которой нет никакого приданого. Вы ведь
рассказывали мне, что я, когда была совсем маленькой, плакала и требовала,
чтобы мне дали Луну. Я и теперь такой же младенец - глупый и капризный
младенец... не спорьте, миссис Ламберт, так оно и есть. Хорошо хоть, что он
ничего не знает, а я скорее себе язык отрежу, чем признаюсь ему.
Страшны были кары, которыми Этти грозила Тео в случае, если сестра ее
выдаст. Что до юного Чарли, то он был всецело поглощен сырными пирогами и
остался равнодушен к чувствам Этти, даже не заметив ее вспышки, родители же
и добросердечная сестра, разумеется, обещали свято хранить тайну девочки.
- Я уж думаю, не лучше ли нам было бы остаться дома! - со вздохом
сказала мужу миссис Ламберт.
- Нет, душа моя, - ответил полковник. - Человеческая природа берет
свое, и разве маменька Этти сама не открыла мне, что уже чувствовала
склонность к одному молодому священнику, когда вдруг по уши влюбилась в
некоего молодого офицера полка Кингсли? Ну, а мое сердце получило с десяток
ран, прежде чем им всецело завладела мисс Молли Бенсон, Наши сыновья и
дочери должны, я полагаю, пройти тем же путем, которым некогда прошли их
родители. Да ведь не далее как вчера ты бранила меня за то, что я был
недоволен слишком ранними фантазиями; мисс Этти. Надо отдать девочке
справедливость: она умеет скрывать свои чувства, и ручаюсь чем угодно,
мистер Уорингтон не догадается по ее поведению о том, что она к нему
неравнодушна.
- Наша с тобой дочь, Мартин, - вскричала с величавым достоинством
любящая мать, - никогда не бросится на шею молодому человеку.
- И не бросит в него чайной чашкой! - ответил полковник. - Малютка Этти
обращается с мистером Уорингтоном, как сущая ведьма. Стоит им встретиться,
как она обязательно найдет способ уколоть его. Право - она почти невежлива с
ним, но, зная, что творится в душе этой маленькой лицемерки, я не сержусь на
нее за такую грубость.
- Но ей вовсе не следует быть грубой, Мартин. Наша девочка достаточно
хороша для любого английского или американского джентльмена. Раз по годам
они подходят друг другу, то почему бы им и не пожениться?
- Почему он не просит ее руки, если хочет на ней жениться, душа моя? Я
жалею, что мы приехали сюда. Давай-ка прикажем заложить карету и повернем
лошадей домой.
Но маменька с уверенностью возразила:
- Поверь, милый, что все решено за нас высшей мудростью. Поверь,
Мартин, Гарри Уорингтон не случайно попал в наш дом таким образом, и не
случайно он вот так встретился вновь с нашими детьми. Суженого конем не
объедешь.
- Хотел бы я знать, Молли, в каких летах женщины становятся свахами и в
каких летах оставляют это занятие? Если наша девочка влюбится, а потом
разлюбит, она будет не первой и не последней, миссис Ламберт. Я от всего
сердца хотел бы вернуться домой, и будь моя воля, мы уехали бы сегодня же.
- Он обещал прийти сегодня к нам пить чай, Мартин. Неужели ты захочешь
лишить девочку этой радости? - вкрадчиво спросила маменька.
Отец на свой лад был не менее мягкосердечен.
- Ты ведь знаешь, душа моя, - ответил полковник, - что, приди им
фантазия отведать наших ушей, мы тотчас бы их отрезали и состряпали бы из
них фрикасе.
Мэри Ламберт рассмеялась при мысли о том, во что превратились бы тогда
ее хорошенькие ушки. У ее супруга была привычка прятать нежность под самыми
экстравагантными шутками. И когда он легонько дернул хорошенькое маленькое
ушко, за которое были зачесаны прекрасные волосы, кое-где тронутые серебром,
то, наверное, не причинил ей особенной боли. Полагаю, она вспоминала дорогое
сердцу незабвенное время ее собственной тихой юности и сладостную пору перед
свадьбой. Осиянные воспоминания священных минут! Зрелище юной любви приятно,
но насколько больше чарует привязанность, которую не угасили ни ушедшие
годы, ни горести, ни, быть может, увядшая красота, ни все жизненные заботы,
неурядицы и беды!
Дав себе слово скрывать свои чувства от мистера Уорингтона, мисс Этти
сдержала его даже с лихвой. Гарри не только пил чай со своими друзьями, но и
пригласил их на бал, который он намеревался дать в их честь на следующий
день в курзале.
- Бал! И в нашу честь! - восклицает Тео. - Ах, Гарри, как это мило! Я
так люблю танцевать!
- Для дикого виргинца, Гарри Уорингтон, вы весьма и весьма
цивилизованный молодой человек! - говорит полковник. - Душа моя, можно ли
ангажировать тебя на менуэт?
- Нам уже случалось его танцевать, Мартин Ламберт, - отвечает любящая
супруга.
Полковник начинает напевать менуэт, хватает с чайного столика пустую
тарелку и отвешивает церемонный поклон, взмахнув тарелкой, будто шляпой, а
полковница отвечает ему самым лучшим своим реверансом.
Одна только Этти хранит мрачный и недовольный вид.
- Душечка, неужели у тебя не найдется для мистера Уорингтона ни
словечка благодарности? - спрашивает Тео у сестры.
- Я никогда не любила танцевать, - объявляет Этти. - Что за
удовольствие встать против какого-нибудь дурака кавалера и прыгать с ним по
зале?
- Merci du compliment {}, - сказал мистер Уорингтон.
- Я вовсе не говорю, что вы глупы... то есть... то есть я... я думала о
контрдансе, - отвечает Этти, встречая лукавый взгляд сестры и закусывая
губку. Она вспомнила, как называла Гарри глупым, и хотя Тео не обронила ни
слова, мисс Этти рассердилась так, словно услышала жестокий упрек.
- Терпеть не могу танцев - вот! - заявила она, вскинув головку.
- Да нет же, милочка, ты всегда их любила, - вмешалась маменька.
- Но ведь это, душа моя, когда был...
