Гертруда Стайн. Автобиография Алисы Б.Токлас
страница №9
...тветила что Пятнадцатоеноября пятнадцатого октября как нельзя более уместно.
Снова долгое молчание а потом на этот раз пришла корректура Мы
удивились но корректуру вернули быстро. По-видимому ее без спросу послал
какой-то молодой человек потому что очень скоро пришло письмо с извинениями
в котором говорилось, что произошла ошибка, пока что статья не идет в
печать. Это тоже рассказывалось захожим англичанам и в итоге ее в конце
концов печатали. Потом ее напечатали еще раз в Георгианских рассказах.
Гертруда Стайн умилилась когда ей потом передали как Элиот в Кембридже
сказал Гертруда Стайн пишет очень хорошо но не для нас.
Но вернемся к Эзре. Эзра вернулся и вернулся с редактором Дайл. На этот
раз было хуже чем с японскими гравюрами, было намного резче. Удивленный этой
резкостью Эзра свалился с любимого маленького кресла Гертруды Стайн, того
которое я вышила по рисунку Пикассо, и Гертруда Стайн разозлилась. Наконец
Эзра с редактором Дайл ушли, всем было не слишком приятно. Гертруда Стайн не
хотела больше видеться с Эзрой. Эзра не видел причин не видеться. Однажды он
встретил ее возле Люксембургского сада и сказал, но я действи-
-295-
тельно хочу с вами увидеться. Мне очень жаль, ответила Гертруда Стайн,
но у мисс Токлас болит зуб а кроме того мы собираем полевые цветы и мы
заняты. В буквальном смысле и то и другое бы правдой, как в каждой букве то
что пишет Гертруда Стайн, но это опечалило Эзру. Больше мы его никогда не
видели.
В эти месяцы после войны мы шли однажды; по маленькой улочке и увидели
человека который заглядывал в окна и ходил взад и вперед и из стороны в
сторону и вообще вел себя странно. Липшиц, сказала Гертруда Стайн. Да,
ответил Липшиц, я покупаю железного петуха. Где он, спросили мы. Да вот же,
ответил он, и там он и был. Одно время' Гетруда Стайн была немного знакома с
Липшицем но после этого случая они подружились и вскоре он попросил ее
позировать. Он только что закончил бюст Жана Кокто и он хотел изваять ее.
Она никогда не отказывается от позирования, она в нем любит покой и хотя она
не любит скульптуру и так и сказала Липшицу она начала позировать. Помню
весна была очень жаркая и у Липшица в мастерской было чудовищно жарко а они
там сидели часами.
Липшиц мастер злословить а Гертруда Стайн обожает начало, середину и
конец сплетни и Липшиц сумел восполнить некоторые недостающие части
некоторых сплетен. А потом они говорили об искусстве и Гертруде Стайн очень
понравился ее портрет и они очень дружили и сеансы кончились.
Однажды мы поехали смотреть выставку на другом конце города и какой-то
человек подошел
-296-
к Гертруде Стайн и что-то ей сказал. Она ответила, вытирая лоб, жарко.
Он сказал что он знакомый Липшица и она сказала, да у него было жарко.
Липшиц сделал несколько фотографий головы и должен был их принести но не
принес, а мы были страшно заняты и Гертруда Стайн иногда спрашивала почему
же Липшиц не приходит. Эти фотографии кому-то понадобились и она написала
ему чтобы он их принес. Он пришел. Она спросила, почему же вы раньше не
приходили. Он ответил что раньше он не приходил потому что кто-то кому это
сказала она сказал ему что ей было скучно когда она ему позировала. Черт
возьми, сказала она, обо мне прекрасно известно что я говорю обо всех и вся,
я говорю о человеке, я говорю в лицо человеку, я говорю когда хочу и что
хочу, но в основном я говорю то что думаю, так что вы или кто угодно хотя бы
можете довольствоваться тем что говорю вам я. Он как будто вполне этим
удовольствовался и они мило и спокойно поговорили и сказали друг другу à
bientôt, скоро увидимся. Липшиц ушел и несколько лет мы его не видели.
Потом объявилась Джейн Хип и захотела повезти работы Липшица в Америку
и захотела чтобы Гертруда Стайн пришла их отбирать. Как же я приду, сказала
Гертруда Стайн, когда Липшиц совершенно явно сердится, почему и отчего я
безусловно ни малейшего представления не имею но он сердится. Джейн Хип
сказала что Липшиц сказал что он почти никого так не любит как он любит
Гертруду Стайн и убит тем что они больше не видятся. О, сказала Гертруда
Стайн, я очень его люб-
-297-
лю. Я обязательно пойду с вами. Она пошла, о нежно обнялись и провели
счастливые часы и в отместку она только Липшицу сказала при расставании, à
très bientôt*. А Липшиц ответил, comme vous êtes méchante** С тех пор они
самые распрекрасные друзья и с Липшица Гертруда Стайн написала один из самых
прелестных своих портретов но они никогда не говорили о ссоре и если знает
что произошло во второй раз то она нет.
Это через Липшица Гертруда Стайн вновь встретилась с Жаном Кокто.
Липшиц сказал Гетртруде Стайн а она этого не знала, что Кокто в своем
Потомаке говорил о Портрете Мейбл Додж и его цитировал. Ей было. естественно
очень приятно потому что Кокто был первый французский писатель который
говорил о ее творчестве. Они встречались раз или два и у них завязалась
дружба которая состоит в том что они довольно часто дру другу пишут и ужасно
друг другу нравятся и имеют много общих молодых и старых друзей, но не в том
что они встречаются.
Джо Дэвидсон тоже в это время ваял Гертруду Стайн. Там все было
спокойно, Джо был занятный и остроумный и он был приятен Гертруде Стайн. Не
помню кто приходил, то ли это были живые люди, то ли изваяния, но было очень
много народу. Был в том числе Линкольн Стеффенс и каким-то странным образом
с ним связывается начало наших частых встреч с Дженет Скадер но каким именно
образом я не помню.
* До скорого свидания (фр.)
** Какая вы злая (фр.)
-298-
Тем не менее я очень хорошо помню как я впервые услышала голос Дженет
Скадер. Это было давным-давно когда я только приехала в Париж и у нас с
подругой была небольшая квартира на рю Нотр-Дам де Шам. Видя как
воодушевлены другие и оттого сама воодушевившись, подруга купила картину
Матисса и ее как раз повесили на стену. К нам зашла Милдред Олдрич, был
теплый весенний день и Милдред выглянула из окна. Вдруг я услышала как она
говорит, Дженет, Дженет, поднимайся. А что, спросил очень красивый тягучий
голос. Хочу чтобы ты сюда поднялась и познакомилась с моими приятельницами
Харриет и Алисой и хочу чтобы ты поднялась и посмотрела их новую квартиру.
А-а, сказал голос. А затем Милдред сказала, и у них новый большой Матисс.
Поднимись посмотри. Наверное нет, сказал голос.
Дженет все-таки видела много Матисса потом когда он жил за городом в
Кламаре. И они с Гертрудой Стайн всегда дружили, по крайней мере с тех пор
как они начали много видеться.
Как и доктор Кларибел Коун, Дженет, всегда утверждая что она ничего в
этом не понимает, читает и чувствует Гертруду Стайн и читает ее вслух с
большим пониманием
Впервые со времен войны мы собрались поехать в долину Роны а Дженет с
приятельницей на такой же Годиве должны были ехать с нами. Очень скоро я об
этом расскажу.
Еще все эти тревожные месяцы мы добивались чтобы Милдред Олдрич дали
орден Почетного легиона. Когда война кончилась очень многие из
-299-
тех кто занимался работой по содействию фронту получили орден Почетного
легиона но все они входили в какие-нибудь организации а Милдред не входила.
Гертруда Стайн очень хотела чтобы его дали Милдред. Во-первых она считала
что ей положено, никто столько не сделал для пропаганды Франции сколько она
своими книгами которые читала вся Америка, а кроме того она знала что
Милдред будет приятно. И вот мы начали кампанию. Это оказалось не так-то
легко потому что организации естественно имели больше всего влияния. Мы
вовлекли разных людей. Мы начали составлять списки выдающихся американцев и
просили их подписать. Они не отказывались, но список как таковой это не
достижение а лишь средство достижения результата Очень много посредничал
мистер Джаккачи, большой поклонник мисс Олдрич, но всем людям которых он
знал сперва самим что-то было нужно. Нам удалось заинтересовать Американский
легион по крайней мере двух полковников но у них тоже сперва были на очереди
другие лица. Мы у всех были и со всеми говорили и всех заинтересовали и все
обещали и ничего. В конце концов мы познакомились с сенатором Он выразил
готовность помочь но тогда сенаторы были заняты а потом мы однажды
познакомились с секретаршей сенатора Гертруда Стайн подвезла секретаршу
сенатора домой на Годиве.
Как выяснилось секретарша сенатора пробовала научиться водить машину и
не смогла То что Гертруда Стайн двигалась в потоке парижского транспорта с
легкостью и равнодушием професси-
-300-
онального водителя и вместе с тем была известной писательницей
произвело на нее сильнейшее впечатление. Она сказала что вынет бумаги
Милдред Олдрич из ячейки где они вероятно лежат и вынула. Очень скоро к
Милдред пришел по официальному делу мэр ее деревни. Он дал ей подписать
предварительные документы на получение ордена Почетного легиона Он сказал
ей, не забывайте, мадемуазель что такие дела часто начинаются но не
доводятся до конца. Так что вы должны быть готовы к разочарованию, Милдред
спокойно ответила, monsieur le maire*, если это дело начали мои друзья то
они позаботятся о том чтобы оно было доведено до конца. И оно было. Когда по
дороге в Сен-Реми мы приехали в Авиньон нас ждала телеграмма и мы узнали что
Милдред получила свою награду. Нам было очень приятно а Милдред Олдрич до
последнего дня своей жизни испытывала гордость и радость за свой почет.
В те первые тревожные послевоенные годы Гертруда Стайн очень много
работала Не так как в прежние времена, ночами, а где угодно, в промежутках
между визитами, в автомобиле пока она ждала на улице а я ходила по делам,
пока позировала. Особенно в те времена она любила работать в автомобиле
когда он стоял на оживленных улицах.
Это тогда она в шутку написала Лучше Меланкты. Гарольд Леб, издававший
в то время Брум совершенно один, сказал что ему бы хотелось по-
* Господин мэр (фр.)
-301-
лучить что-нибудь не хуже Меланкты, ее ранней негритянской повести из
Трех жизней.
На нее очень действовали уличный шум и движение автомобилей. Еще она
тогда любила взять какое-нибудь предложение как бы в качестве камертона и
метронома а потом писать на этот ритм и мотив. Мысли Милдред, опубликованные
в Американском караване, были одним из очень удачных на ее взгляд
экспериментов такого рода. Другим была Родина бонн опубликованная в Литл
Ревью. Нравоучительные повести 1920-1921 годов Американская биография и Сто
знаменитых мужчин, когда как она сказала она выдумала из головы сто мужчин,
всех одинаково мужчин, и всех одинаково знаменитых, тогда и были написаны.
Последние две вещи были потом напечатаны в Полезных знаниях.
В это же приблизительно время в Париж ненадолго вернулся Гарри Гибб. Он
очень хотел чтобы Гертруда Стайн выпустила книгу по которой было бы видно
чем она занималась в те годы. Не маленькую книжку, повторял он, большую
книгу, в которой было бы за что ухватиться. Обязательно этим займитесь,
говорил он. Но Джон Лейн теперь отошел от дел и ни один издатель на нее не
посмотрит, сказала она. Неважно, резко ответил Гарри Гибб, нужно чтобы
увидели главное вы должны напечатать много вещей, а потом, обернувшись ко
мне он сказал, Алиса, займитесь-ка этим вы. Я понимала что он прав и что
этим надо заняться. Но как.
Я поговорила с Кейт Басс и она предложила Компанию четырех морей
которая выпустила ее
-302-
собственную небольшую книжку. У меня завязалась переписка с мистером
Брауном. С Клянусь Богом как называла его Гертруда Стайн переняв выражение
Уильяма Кука когда все шло особенно скверно. Договорившись наконец с Клянусь
Богом, в июле двадцать второго года мы поехали на Юг.
Мы отправились в путь на Годиве, том самом маленьком форде, и в
сопровождении Дженет Скадер которая ехала за нами на другой Годиве в
обществе миссис Лейн. Они ехали в Грасс покупать дом, в конце концов они
купили дом в Экс-ан-Провансе. А мы ехали в Сен-Реми чтобы в мире увидеть тот
край который мы полюбили в войну.
Мы отъехали только километров на сто от Парижа как Дженет Скадер дала
гудок, это у нас был условный сигнал означавший стой и жди. Подошла Дженет.
По-моему, серьезно сказала она, Гертруда Стайн всегда называла ее наш
парень, она всегда говорила что на свете есть две совершенно серьезные вещи,
это наши парни солдаты и Дженет Скадер. Дженет, всегда говорила Гертруда
Стайн, еще присущи вся тонкость нашего парня и все его милые привычки и все
его одиночество. По-моему, сказала Дженет, мы поехали не по той дороге,
здесь написано Париж — Перпиньян а мне надо в Грасс.
Во всяком случае в тот раз мы доехали только до Аорма и там мы вдруг
поняли как мы устали. Мы просто устали.
Мы предложили остальным ехать в Грасс но они сказали что они подождут и
мы все подожда-
-303-
ли. Это был первый раз после Пальма де Майорка, после 1916 года, когда
мы просто спокойно жили. Наконец мы не спеша двинулись в Сен-Реми а они
съездили в Грасс и обратно. Они спросили что мы собираемя делать и мы
ответили, ничего просто здесь поживем. Тогда они снова уехали и купили дом в
Экс-ан-Провансе.
Дженет Скадер, как всегда говорила Гертруда Стайн, обуревала страсть
истинного пионера к приобретению ненужной недвижимости. В каждом городке где
мы останавливались по дороге Дженет обязательно находила дом который она
готова была купить а Гертруда Стайн, решительно возражая, уводила ее прочь.
Она хотела купить дом всюду но только не в Грассе куда она уже ездила
покупать дом. В конце концов она все-таки купила дом с участком в
Экс-ан-Провансе, настояв прежде на том чтобы его посмотрела Гертруда Стайн
которая сказала не покупать, телеграфировала, не надо, и позвонила, не надо.
Дженет все же купила но к счастью через год сумела от него избавиться. Этот
год мы тихо прожили в Сен-Реми.
Мы собирались прожить там только месяц-два а прожили всю зиму. Не
считая эпизодического обмена визитами с Дженет Скадер мы не видели никого
кроме местных жителей. Мы ездили в Авиньон за покупками, мы ездили временами
смотреть места которые так хорошо прежде знали, но больше мы бродили по
Сен-Реми, мы поднимались в Малые Альпы, невысокие холмы которые Гертруда
Стайн снова и снова описывала в вещах написанных той зимой, мы смотрели как
уходят в горы огромные
-304-
овечьи стада ведомые ослами нагруженными бурдюками с водой, мы сидели
над римскими памятниками и мы часто бывали в Ле Во. Гостиница была не очень
удобная но мы продолжали там жить. Нас опять зачаровывала магия долины Роны.
Это той зимой Гертруда Стайн размышляла над использованием грамматики,
поэтическими формами и над тем что можно было бы назвать пейзажными пьесами.
Это в то время она написала Толкование, напечатаное в Транзишн в
двадцать седьмом году. Это была ее первая попытка изложить свое понимание
проблем выражения и ее попытка их разрешить. Это была ее первая попытка ясно
понять в чем смысл ее творчества и почему оно такое какое оно есть. Позже
много позлее она написала свои трактаты о грамматике, предложениях, абзацах,
словаре и так далее, а я напечатала их в Простом издании в разделе Как
писать.
Это в Сен-Реми и той зимой она написала стихи которые так сильно
повлияли на молодое поколение. Ее Столицы столиц Вирджил Томпсон положил на
музыку. На подхвате были Четыре религии, они напечатаны в Полезных знаниях.
Эта пьеса всегда ее чрезвычайно интересовала, это был первый опыт из
которого потом выросли Оперы и пьесы, первый замысел пейзажа как пьесы.
Также в то время она написала Письмо Шервуду Андерсону ко дню святого
Валентина, также напечатанное в сборнике Полезные знания, Маленькою индейца
позднее напечатанного в Ревьюэр (Карл
-305-
Ван Ветхен направил к нам Хантера Стэгга, молодого южанина не менее
привлекательного чем его имя), и Святых в семи, на примере которых она
разбирала свою прозу на лекциях в Оксфорде и Кембридже, и Беседы со святыми
в Сен-Реми.
Она работала в те времена сосредоточенно и с медлительной тщательностью
и была очень поглощена работой.
В конце концов мы получили сигнальные экземпляры Географии и пьес, зима
кончилась и мы вернулись в Париж.
Эта долгая зима в Сен-Реми сняла тревогу военных и послевоенных лет.
Впереди было много событий, впереди была дружба и была вражда и впереди было
много чего еще но не было впереди тревоги.
Гертруда Стайн всегда говорила что у нее есть только два настоящих
развлечения, картины и машины. Наверное теперь она может прибавить собак.
Сразу после войны ее внимание привлек молодой французский художник,
Фабр, у него было естественное ощущение предметов на столе и пейзажей но из
него ничего не вышло. Следующий художник который привлек ее внимание был
Андре Массон. На Массона в то время влиял Хуан Грис а к нему у Гертруды
Стайн интерес был неизменный и кровный. Андре Массон интересовал ее как
художник особенно как художник пишущий белым и ее интересовала его
композиция блуждающая линия в его композициях. Вскоре Массон попал под
влияние сюрреалистов.
-306-
Сюрреалисты это опошление Пикабиа как Делоне и его последователи и
футуристы были опошлением Пикассо. Пикабиа когда-то себе замыслил и теперь
мучительно решает задачу чтобы линия дрожала как музыкальная нота и дрожала
бы оттого что формы тела и лицо человека мыслятся настолько зыбко что линия
которая их образует в результате начинает дрожать. Это его путь чтобы
достичь отвлеченности. Это из этой идеи "зародился математичный Марсель
Дюшан и родилась его Обнаженная спускающаяся по лестнице.
Всю свою жизнь Пикабиа мучительно бился над тем чтобы совладать с этим
замыслом и его воплотить. Гертруда Стайн думает что теперь он может быть
приближается к решению своей задачи. Сюрреалисты, по обыкновению опошлителей
принимая форму за содержание, полагают линию уже дрожащей и потому самою по
себе способной вдохновить их к высоким полетам. Он же, в недолгом будущем
создатель дрожащей линии, знает она еще не создана и даже если бы она была
создана то существовала бы не сама по себе а в зависимости от эмоции
вызывающего дрожание предмета. Вот пока все о создателе и его
последователях.
Гертруда Стайн, в своем творчестве, всегда была одержима
интеллектуальной страстью к точности описания внутренней и внешней
реальности. Таким сгущением она добилась упрощения, а в результате
разрушения ассоциативной эмоциональности в поэзии и прозе. Она понимает что
красота, музыка, убранство, результаты чувства, никогда
-307-
не должны быть причиной, даже события не должны быть причиной чувства
как они не должны быть материалом поэзии и прозы. Как само чувство не должно
быть причиной поэзии и прозы. Поэзия и проза должны заключаться в точном
воспроизведении или внешней или внутренней реальности.
Это благодаря мыслимой таким образом точности Гертруда Стайн и Хуан
Грис хорошо понимали друг друга.
Хуан Грис тоже мыслил точность но у него точность имела мифическое
основание. Как мистику, ему требовалось быть точным У Гертруды Стайн
потребность была интеллектуальной, чистая страсть к точности. Вот почему ее
творчество часто сравнивалось с творчеством математиков а одним французским
критиком с творчеством Баха.
У Пикассо, самого одаренного от природы, было менее ясное сознание
цели. В его творчестве было сильное ритуальное начало, сперва испанское,
потом негритянское выраженное в негритянской скульптуре (а ее арабская
основа это основа и испанского ритуала) а потом русское. Поскольку
творческое начало было в нем необыкновенно сильным, он воссоздал эти великие
ритуалы по собственному образу и подобию.
Хуан Грис был единственным человеком который мешал Пикассо своим
присутствием. У них были именно такие отношения.
В то время когда дружба между Гертрудой Стайн и Пикассо стала если
такое возможно теснее прежнего (это для его сынишки который ро-
-308-
дился четвертого для нее третьего февраля она сочинила деньрожденную
книгу со строчкой на
каждый день в году), в это время ее близость с Хуаном Грисом была ему
неприятна Однажды после выставки Хуана в Галери Симон он резко спросил,
скажите почему вы его хвалите, вы же знаете что он вам не нравится; и она не
ответила
Потом когда Хуан умер и Гертруда Стайн была безутешна Пикассо пришел к
нам и просидел целый день. Не знаю что говорилось но знаю что один раз
Гертруда Стайн горько ему сказала, вы не имеете права скорбеть, а он
ответил, вы не имеете права мне это говорить. Вы никогда не понимали его
значения потому что не понимали его, сердито сказала она. Вы прекрасно
знаете что это не так, ответил он.
Самое трогательное из всего что написала Гертруда Стайн это Жизнь и
смерть Хуана Гриса. Она была напечатана в Транзишн а позднее к его
ретроспективной выставке в Берлине переведена на немецкий.
Пикассо никогда не мешало присутствие Брака. Пикассо сказал однажды в
разговоре с Гертрудой Стайн, да Брак и Джеймс Джойс, это двое непостижимых
понятных всякому. Les incomprehensibles que tout le monde peut comprendre.
Первое что случилось по приезде в Париж это Хемингуэй с
рекомендательным письмом от Шервуда Андерсона.
Я очень хорошо помню какое впечатление произвел на меня Хемингуэй в тот
первый день. Это
-309-
был необычайно привлекательный внешне молодой человек двадцати трех
лет. Потом очень скоро всем было двадцать шесть. Настала эпоха
двадцатишестилетия. Следущие два-три года всем молодым людям было по
двадцать шесть. По-видимому этот возраст очень подходил времени и месту.
Были один-двое моложе двадцати, например Джордж Лайнз, но они, как им
недвусмысленно разъяснила Гертруда Стайн, не считались. Если это были
молодые люди им было двадцать шесть. Потом, намного позже, им стало двадцать
один и двадцать два.
Итак Хемингуэю было двадцать три, у него была скорее выделяющаяся
внешность и скорее исполненные страстного интереса чем интересные глаза Он
сидел напротив Гертруды Стайн и смотрел и слушал.
Они говорили тогда еще и еще, очень долго. Он попросил ее провести один
вечер у них и посмотреть что он пишет. У Хемингуэя тогда было и всегда
бывает хорошее чутье на квартиры в неожиданных но приятных местах и хороших
femmes de menage* и хорошие рестораны. Эта его первая квартира была рядом с
Плас дю Тертр. Мы провели у них один вечер и Гертруда Стайн посмотрела все
что он к тому времени написал. Он уже начал тот роман который он должен был
неизбежно начать, а еще были маленькие стихотворения, которые Мак Альмон
потом напечатал в Контакт Эдишн. Стихотворения Гертруде Стайн вполне
понравились, они были прямые, киплинговские, но
* Домашняя прислуга (фр.)
-310-
романы она нашла что не дотягивают. В них очень много описаний, сказала
она, и описаний не самых лучших. Начните сначала и сосредоточьтесь, сказала
она
Хемингуэй работал тогда парижским корреспондентом одной канадской
газеты. Он был обязан в ней выражать канадскую, как он это называл, точку
зрения.
Они с Гертрудой Стайн много вместе гуляли и разговаривали. Однажды она
сказала ему, послушайте, вы говорите что у вас с женой есть немного денег.
На них можно прожить если жить скромно. Да, сказал он. Ну, сказала она,
тогда давайте. Если вы и дальше будете писать, для газеты вы никогда не
будете видеть вещи, вы будете видеть только слова а так не годится, то есть
конечно если вы собираетесь быть писателем
Хемингуэй сказал что он несомненно собирается быть писателем. Они с
женой уехали путешествовать и очень скоро Хемингуэй появился уже один. Он
пришел около десяти утра и остался, он остался на обед, он остался после
обеда, он остался на ужин, он оставался часов до десяти вечера, а потом он
неожиданно заявил что его жена ждет ребенка, и потом, с большим
раздражением, а я, я слишком молод чтобы быть отцом. Мы утешили его как
могли и выпроводили восвояси.
Когда они пришли в другой раз Хемингуэй сказал что он принял решение.
Они уедут в Америку и год он будет много работать и на деньги которые он
заработает и те деньги которые у них уже есть они обзаведутся хозяйством и
он бросит газе-
-311-
ту и сделается писателем. Они уехали и задолго до истечения
назначенного года вернулись с новорожденным на руках. С газетой было
покончено.
Первое что как они считали нужно было сделать по приезде это крестить
ребенка. Они хотели чтобы Гертруда Стайн и я были крестными матерями а один
англичанин, фронтовой товарищ Хемингуэя, должен был быть крестным отцом. Мы
все родились в разной вере и почти никто не исповедовал никакой, так что
было довольно трудно понять в какой именно церкви можно крестить ребенка.
Мы, все мы, провели очень много времени той зимой за обсуждением этого
вопроса. В конце концов решили что в англиканской и крестили в англиканской.
Как это получилось при таком подборе крестных я совершенно не понимаю но его
крестили в англиканской церкви.
Ненадежность писателей или художников-крестных общеизвестна То есть
очень скоро неизбежно охлаждение дружбы. Я знаю несколько таких случаев,
крестные бедного Поло Пикассо совершенно потерялись из виду и точно так же
никто из нас уже давно естественно не видел и не слышал нашего крестника
Хемингуэя.
Но в начале мы были активными крестными, особенно я. Я украсила
вышивкой крестнику детский стульчик и связала одежду веселой расцветки.
Между тем отец крестника очень прилежно делался писателем.
Гертруда Стайн никогда ничего никому не исправляет, она строго
придерживается общих принципов, как видит писатель то что он хочет видеть
-312-
и как соотносится это видение со способом его передачи. При неполном
видении слова плоские, это очень несложно, ошибиться здесь невозможно,
утверждает она Это в то время Хемингуэй начал писать короткие рассказы
которые потом были напечатаны в сборнике В наше время.
Однажды Хемингуэй пришел очень сильно взволнованный известием насчет
Форда Мэдокса Форда и Трансатлантика. Форд Мэдокс Форд начал несколько
месяцев тому назад издавать Трансатлантик. Очень много лет тому назад, на
самом деле до войны, мы познакомились с Фордом Мэдоксом Фордом который в то
время был Фордом Мэдоксом Хойфером. Он был женат на Виолетте Хант и за чаем
Виолетта Хант и Гертруда Стайн сидели рядом и оживленно беседовали. Я сидела
рядом с Фордом Мэдоксом Хойфером и мне он очень понравился и мне понравились
его рассказы о Мистрале и Тарасконе и понравилось что в этом краю
французского роялиста его преследовали из-за сходства с претендентом на
престол Бурбонов. Я никогда не видела претендента на престол Бурбонов но
Форд несомненно мог бы в то время быть Бурбоном.
Мы слышали что Форд в Париже но нам не приходилось встречаться.
Гертруда Стайн видела тем не менее несколько номеров Трансатлантика и нашла
его интересным но никаких других соображений у нее не возникло.
Хемингуэй пришел тогда очень взволнованный и сказал что Форд хочет
что-нибудь взять у Гертруды Стайн для следующего номера, а он, Хемингу-
-313-
эй, хочет чтобы печатали по частям Становление американцев и первые
пятьдесят страниц нужны ему прямо сейчас. При мысли об этом Гертруда Стайн
не могла конечно справиться со своим волнением но рукопись была в
единственном и переплетенном экземпляре. Ничего, сказал Хемингуэй, я
перепишу. И мы с ним на пару переписали таки отрывок и он был напечатан в
следующем номере Трансатлантика. Так что впервые отрывок из монументального
произведения который положил начало, действительно положил начало
современной литературе, был напечатан и мы были очень счастливы. Потом когда
у Гертруды Стайн и Хемингуэя отношения осложнились она всегда с
благодарностью вспоминала о том что это в конце концов стараниями Хемингуэя
был впервые напечатан отрывок из Становления американцев. Она всегда
говорит, конечно я питаю слабость к Хемингуэю. В конце концов он же первый
из молодых людей постучал ко мне в дверь, и он все-таки уговорил Форда
напечатать первый отрывок из Становления американцев.
Я сама не слишком верю в то что Хемингуэй действительно это сделал. Я
никогда не понимала как именно все произошло но всегда была уверена что
как-то иначе. Так мне кажется.
Гертруда Стайн и Шервуд Андерсон очень веселятся на предмет Хемингуэя.
Когда Шервуд в последний раз был в Париже они часто о нем говорили.
Хемингуэя создали они двое и они оба испытывали некоторый стыд и некоторую
гордость за свое духовное детище. Хемингуэй в какой-то мо-
-314-
момент после того как он уничижительно отозвался о Шервуде Андерсоне и
всех его произведениях написал Шервуду письмо от имени американской
литературы которую он, Хемингуэй, вместе со своими сверстниками не
сегодня-завтра спасет, и в этом письме высказал ему все что он, Хемингуэй,
думает о его творчестве, а ничего хорошего он не думал. Когда Шервуд приехал
в Париж Хемингуэй как и следовало ожидать испугался. Шервуд как тоже
следовало ожидать нет.
Как я уже говорила, они с Гертрудой Стайн бесконечно забавлялись по
этому поводу. Они признавали что Хемингуэй желт, он желт, утверждала
Гертруда Стайн, просто как лодочники плоскодонок на Миссисипи у Марка Твена.
Но какой книгой, соглашались они, стала бы настоящая повесть Хемингуэя, не
те повести что он пишет а признания настоящего Эрнеста Хемингуэя. Читатель у
нее был бы другой, не тот который сейчас есть у Хемингуэя, но книга вышла бы
потрясающая. И затем они сошлись на том что Хемингуэй их общая слабость
потому что он очень хороший ученик. Он отвратительный ученик, возразила я.
Вы не понимаете, сказали они оба, ведь очень лестно иметь ученика который не
понимает но усваивает то есть поддается обучению а всякий кто поддается
обучению любимый ученик. Они оба признают что это слабость. Гертруда Стайн
еще прибавила, знаете он как Дерен. Помните мне было непонятно почему Дерен
имеет тот успех который он имеет. Господин Де Тюй сказал что это потому, что
он выглядит современно а пахнет музеем. Так и Хе
-315-
мингуэй, выглядит современно а пахнет музеем Но какая повесть повесть
настоящего Хэма и повесть которую он должен был бы рассказать сам себе но
увы никогда не расскажет. Ведь, он сам однажды пробормотал, карьера,
карьера.
Но вернемся к тому как развивались события.
Хемингуэй сделал все. Он переписал рукопись и выправил корректуру.
Правка корректуры, как я уже сказала, это все равно что вытирание пыли, вы
учитесь видеть смысл вещи так как чтобы этому научиться не хватит никакого
чтения. Выправляя корректуру Хемингуэй научился многому и все чему он
научился ему безумно понравилось. Это в то время он написал Гертруде Стайн
что она уже потрудилась при писании Становления американке а ему со товарищи
нужно лишь посвятить свою жизнь опубликованию этой книги.
Он уповал на то что это ему удастся. Кто-то, кажется по имени Стерн,
сказал что он может договориться с издательством. Гертруда Стайн и Хемингуэй
думали что он может, но вскоре Хемингуэй доложил что у Стерна началась
полоса ненадежности. На этом все кончилось.
Между тем но несколько раньше Мина Лой привела к нам Мак Альмона и он
стал заходить и он привел свою жену и привел Уильяма Карлоса Уильямса. И в
конце концов он захотел напечатать Становление американцев в Контакт Эдишн
и в конце концов напечатал. Об этом я еще расскажу.
Между тем Мак Альмон уже напечатал три стихотворения и десять рассказов
Хемингуэя а
-316-
Уильям Берд уже напечатал В наше время и Хемингуэй приобретал
известность. Он знакомился с Дос Пассосом и Фицджеральдом и Бромфильдом и
Джорджем Антейлом и всеми остальными и в Париже снова был Гарольд Леб.
Хемингуэй стал писателем. Еще благодаря Шервуду он умел боксировать с тенью
а от меня он слышал о бое быков. Я всегда любила испанские танцы и испанский
бой быков и любила показывать фотографии матадоров и боя быков. Еще я любила
показывать ту фотографию где мы с Гертрудой Стайн сидим в первом ряду а нас
случайно сфотографировали. В те времена Хемингуэй учил какого-то молодого
парнишку приемам бокса. Парнишка приемов не знал но случайно отправил
Хемингуэя в нокаут. Думаю такое иногда бывает. В любом случае в то время
Хемингуэй хоть и был спортсмен но легко утомлялся. Он бывал совершенно
измучен пройдя пешком от своего дома до нашего. Впрочем он был измучен еще
войной. Даже теперь он, как по словам Элен все мужчины, хрупкий. Недавно
один его крепкий друг сказал Гертруде Стайн, Эрнест очень хрупкий, всякий
раз как он упражняется в каком-нибудь спорте у него что-нибудь ломается,
рука, нога или голова.
В те далекие времена Хемингуэй симпатизирол всем своим сверстникам
кроме Каммингса. Он обвинял Каммингса в списывании, не с кого попало с
кого-то одного. Гертруда Стайн на которую большое впечатление произвела
Огромная компания, сказала что Каммингс не списывает, он естественный
преемник новоанглийской традиции с ее
-317-
сухостью и ее стерильностью, но также с ее своеобразием. В этом они
расходились. Еще они расходились насчет Шервуда Андерсона. Гертруда Стайн
утверждала что Шервуд Андерсон обладает даром передавать предложением
непосредственное чувство, это входит в великую американскую традицию, и что
на самом деле в Америке никто кроме Шервуда не может написать ясное и
страстное предложение. Хемингуэй так не считал, ему не нравился вкус
Шервуда. Вкус не имеет отношения к предложениям, утверждала Гертруда Стайн.
Еще она добавила что Фицджеральд единственный молодой писатель кто
естественно пишет предложениями.
Гертруда Стайн и Фицджеральд относятся друг к другу очень своеобразно.
Гертруду Стайн очень поразил роман По эту сторону рая. Она прочитала его
когда он только вышел и когда она еще не знала никого из молодых
американских писателей. Она назвала его книгой которая действительно создала
для публики новое поколение. В этом своем мнении она неизменна Она думает
что то же самое можно сказать о Великом Гэтсби. Она думает что Фицджеральда
будут читать когда многие известные его современники будут уже забыты.
Фицджеральд всегда говорит что он думает что Гертруда Стайн это говорит
просто чтобы убедив его в том что она правда так думает ему досадить, и в
своей излюбленной манере прибавляет, и ничего более жестокого чем то как она
это делает я в жизни не слышал. Тем не менее их встре-
-301-
чи всегда проходят очень хорошо. И в последний раз их встреча друг с
другом и с Хемингуэем
прошла очень хорошо.
Потом был Мак Альмон. У Мак Альмона было качество которое привлекало
Гертруду Стайн, плодовитость, он мог писать и писать, но она жаловалась что
скучно.
Был еще Гленуэй Уэскотт но Гленуэй Уэскотт никогда не интересовал
Гертруду Стайн. В нем бродит сок но он не брызжет.
Итак карьера Хемингуэя началась тогда. Одно время мы видели его меньше
но потом он вскоре стал приходить опять. Он пересказывал Гертруде Стайн
диалоги которые позднее вошли в Фиесту и они без конца обсуждали характер
Гарольда Леба.
В это время Хемингуэй готовил сборник рассказов чтобы представить его в
американские издательства. В один вечер после того как мы какое-то время не
виделись он пришел с Шипманом. Шипман был занятный мальчишка который должен
был случить наследство в несколько тысяч долларов когда достигнет
совершеннолетия. Совершеннолетия он пока не достиг. Он купит журнал
Трансатлантик когда достигнет совершеннолетия, так сказал Хемингуэй. Он
вложит деньги в сюрреалистический журнал когда достигнет совершеннолетия,
сказал Андре Массон. Он купит дом в деревне когда достигнет совершеннолетия,
сказала Жозетта Грис. Когда он правда достиг совершеннолетия кажется никто
из тех кто тогда его знал не знал что же он сделал со своим наследством.
Хемингуэй взял его с собой чтобы обсудить покупку Трансатлантика и заодно он
взял с собой рукопись кото-
-319-
рую намеревался послать в Америку. Он вручил ее Гертруде Стайн. Он
добавил к своим рассказам небольшой рассказ-размышление и в этом размышлении
говорилось что Огромная комната это самая великая книга которую он читал.
Как раз тогда Гертруда Стайн сказала, Хемингуэй, наблюдения это не
литература
После этого мы не видели Хемингуэя довольно долго а потом, сразу после
того как напечатали Становление американцев, мы пошли к кому-то в гости и
Хемингуэй который там был подошел к Гертруде Стайн и начал объяснять почему
он не сможет отрецензировать книгу. И тогда ему на плечо опустилась тяжелая
рука и Форд Мэдокс Форд сказал, это я, молодой человек, хочу поговорить с
Гертрудой Стайн. Форд ей сказал тогда, что хотел попросить позволения
посвятить свою новую книгу вам. Вы не возражаете. Мы с Гертрудой Стайн были
ужасно довольны и тронуты.
После этого Гертруда Стайн и Хемингуэй не встречались несколько лет. А
потом мы услышали что он снова в Париже и говорит разным людям как он жаждет
ее увидеть. Не вздумайте прийти под ручку с Хемингуэем, говорила я ей когда
она уходила гулять. И уж конечно в один прекрасный день она пришла вместе с
ним.
Они долго сидели и разговаривали. В конце концов я услышала как она
сказала, ведь вы же, Хемингуэй, на девяносто процентов ротарианец. А нельзя,
спросил Хемингуэй, чтобы на восемьдесят.
Нет, с сожалением ответила она, не выходит. В конце концов, как она
всегда говорит, у него же
-319-
правда бывали, и могу сказать правда бывают моменты бескорыстия.
Потом они встречались довольно часто. Гертруда Стайн всегда говорит что
ей приятно его видеть, он такая прелесть. И если бы он только рассказал
свою историю. Во время их последнего разговора она обвинила его в том, что
он убил и в землю закопал многих своих соперников. Я, ответил Хемингуэй,
всерьез никогда никого не убивал кроме разве что одного человека а человек
был плохой, и он того заслуживал, ну а если я еще кого-то убил то это я не
ведая что творю, и значит за свои поступки ответственности не несу.
Это Форд однажды сказал о Хемингуэе, он приходит и садится у моих ног и
хвалит меня. Я начинаю нервничать. Еще Хемингуэй однажды сказал, мой огонь
невелик но я его убавляю и убавляю, и тогда получается сильный взрыв. Если
бы были одни только взрывы мое творчество было бы таким интересным что никто
бы не выдержал.
Но что бы я ни говорила, Гертруда Стайн всегда отвечает, да, я знаю но
Хемингуэй моя слабость.
Однажды зашла Джейн Хип. Литл Ревью напечатал Родину бонн и Письмо
Шервуду Андерсону ко дню святого Валентина. Джейн Хип села и мы начали
разговаривать. Она осталась на ужин и она осталась на целую ночь а на
рассвете крошка форд Годива которая всю ночь светила фарами и ждала когда ее
отвезут домой еле-еле завелась когда пришлось отвозить домой Джейн. Джейн
Хип ужасно тогда и всегда нравилась Гертруде Стайн,
-321-
Маргарет Андерсон интересовала ее намного меньше.
И вот опять наступило лето и на этот раз мы поехали на Лазурный берег и
встретились в Анти-бах с Пикассо. Это там я впервые увидела мать Пикассо.
Пикассо необыкновенно на нее похож. Не имея общего языка Гертруда Стайн и
мадам Пикассо разговаривая испытывали затруднения говорили достаточно много
чтобы увлечься. Они говорили о Пикассо когда Гертруда Стайн только с ним
познакомилась. Он тогда был безумно красивый, сказала Гертруда Стайн, он
светился как будто его окружал ореол. О, сказала мадам Пикассо, если тогда
он вам казался красивым то уверяю вас он был несравненно миловиднее в
детстве. Он был ангельски и дьявольски красив, никто глаз не мог отвести. А
теперь, немного обиженно спросил Пикассо. Теперь, хором ответили они, теперь
такой красоты уже нет. Но, добавила его мать, ты очень милый и ты очень
замечательный сын. Так что пришлось ему удовольствоваться этим.
Это в то время Жан. Кокто который гордится тем что ему всегда тридцать
писал небольшую биографию Пикассо и прислал ему телеграмму с просьбой
сообщить когда он родился. А вы, телеграфировал в ответ Пикассо.
О Пикассо и Жане Кокто есть очень много историй. Пикассо как и Гертруду
Стайн легко расстроить если неожиданно его попросить что-нибудь сделать и
Жан Кокто это делает очень успешно. Пикассо обижается и при случае мстит.
Не так давно произошла одна длинная история.
-322-
Пикассо был в Испании, в Барселоне, и друг его юности, редактор газеты
издающейся не по-испански, а по-каталонски, взял у него интервью. Зная что
интервью напечатанное по-каталонски вероятно никогда не будет напечатано
по-испански, Пикассо ни в чем себе не отказывал. Он сказал что Жан Кокто
становится очень популярен в Париже, так популярен что сборник его стихов
сделался настольной книгой всякого модного парикмахера.
Давая это интервью как я уже говорила он ни в чем себе не отказывал а
потом вернулся в Па-риле.
Какой-то каталонец в Барселоне послал газету какому-то другу-каталонцу
в Париже а друг-каталонец в Париже перевел ее другу-французу а друг-француз
напечатал интервью во французской газете.
Продолжение этой истории Пикассо и его жена рассказывали нам вместе.
Как только Жан увидел статью, он попытался увидеть Пабло. Пабло видеть его
отказался, он велел прислуге говорить что его всегда нет и днями они не
могли подойти к телефону. В конце концов в одном интервью французской прессе
Кокто заявил что то интервью которое так больно его ранило было оказывается
интервью с Пикабиа а не интервью с Пикассо, его другом. Пикабиа разумеется
это опроверг. Кокто умолял Пикассо дать публичное опровержение. Пикассо
благоразумно сидел дома.
В тот первый вечер когда Пикассо вышли из дому они пошли в театр и
напротив них сидела
-323-
мать Жана Кокто. Во время первого антракта они к ней подошли, и
окруженная всеми их общими друзьями она сказала, дорогой мой, вы не можете
представить себе какое облегчение для нас с Жаном узнать что не вы дали то
гнусное интервью, ну скажите что это были не вы.
И как сказала жена Пикассо, я как мать не могла допустить чтобы мать
страдала и я сказала конечно это был не Пикассо и Пикассо сказал, да да
конечно нет, и таким образом публично взял свои слова обратно.
Это тем летом, любуясь движением мелких волн на антибском берегу,
Гертруда Стайн написала Законченный портрет Пикассо, Второй портрет Карла
Ван Вехтена и Книгу завершающуюся любовной историей раз у жены есть корова
прекрасно проиллюстрированную Хуаном Грисом.
Роберт Мак Альмон уже точно решил опубликовать Становление американцев
и тем летом мы должны были вычитывать корректуру. Предыдущим летом мы
собирались как обычно встретиться с Пикассо в Антибах. Я читала Guide des
Gourmets* и нашла среди прочих мест где хорошо кормят Отель Пернолле в
городе Белле. Белле он и есть Белле, как заметил старший брат Гертруды
Стайн. Мы приехали туда приблизительно в середине августа. По карте казалось
что он высоко в горах а Гертруда Стайн не любит пропасти и когда мы ехали на
машине через ущелье я нервничала а она возмущалась но наконец край прелестно
рас-
-324-
кинулся перед нами и мы приехали в Белле. Гостиница была приятная хотя
и без сада а мы
рассчитывали на гостиницу с садом. Мы остановились там на несколько
дней.
Потом мадам Пернолле, приятная круглолицая женщина, сказала что раз мы
по-видимому остаемся то почему бы нам не рассчитываться за день или за
неделю. Мы сказали что так и будем рассчитываться. Между тем Пикассо начали
интересоваться что с нами сталось. Мы ответили что мы в Белле. Мы узнали что
Белле родина Бритта Саварена. Теперь в Билиньене мы с удовольствием
пользуемся мебелью из дома Брийата Саварена а дом принадлежит владельцу
этого дома.
Мы также узнали что в Белле учился Ламартин а Гертруда Стайн говорит
что всюду где хоть какое-то время пробыл Ламартин хорошо кормят. Мадам
Рекамье тоже родом из этой области и там живет очень много потомков
родственников ее мужа. Все это мы узнавали постепенно а пока что нам было
удобно и мы остались и поздно уехали. Следующим летом мы должны были
вычитывать корректуру Становления американцев поэтому мы рано уехали из
Парижа и опять поехали в Белле. Какое это было лето.
Становление американцев это книга длиной в тысячу страниц, тесно
напечатанная на больших страницах. Дарантьер говорил что в ней пятьдесят
миллионов шестьдесят пять тысяч слов. Она писалась с девятьсот шестого по
девятьсот восьмой год, кроме отрывков напечатанных в Трансатлантике она пока
что целиком была в рукописи.
-325-
Предложения в книге делаются чем дальше тем длиннее, они иногда длиною
в несколько страниц а наборщики были французские и когда они ошибались или
пропускали строчку то вставить ее обратно стоило невероятных усилий.
Мы уходили из гостиницы утром с раскладными стульями, едой и
корректурой, и целый день мы боролись с ошибками французских наборщиков.
Корректуру нужно было почти всю править по четыре раза и в конце концов я
разбила очки, ослепла и Гертруда Стайн кончала уже одна.
Мы разнообразили обстановку наших трудов и находили чудные места но нас
всегда сопровождали эти бесконечные страницы ошибок наборщиков. Одна из
наших любимых горок откуда вдалеке был виден Монблан мы назвали мадам
Монблан.
Другое место куда мы часто ходили была небольшая заводь небольшой
речушки у перепутья сельских дорог. Там было совершенно, как в
средневековье, столько всего происходило, очень по-средневековому просто.
Помню однажды к нам подошел селянин со своими волами. Он очень учтиво
спросил, сударыни не случилось ли что со мной. Еще как случилось, ответили
мы, у вас все лицо в крови. О, сказал он, понимаете мои волы стали скользить
под гору а я их удерживал и тоже подскользнулся и я подумал а не случилось
ли со мной что. Мы помогли ему смыть кровь и он отправился дальше.
Это тем летом Гертруда Стайн начала две большие вещи Роман и Явления
природы и потом это
-326-
вылилось в целый цикл статей, размышлений о предложениях и грамматике.
Это вылилось сперва в Знакомство с описанием напечатанное потом в
Зайцин Пресс. В то время она начала так описывать пейзаж как будто все что
она видит это явления природы, вещи существующие в себе, и оно, это
упражнение, показалось ей очень интересным и в конце концов вылилось в
позднейший цикл Оперы и пьесы. Я стараюсь быть как можно банальней, мне
говорила она. А потом иногда немного обеспокоенно, получается не очень
банально. Последнюю вещь которую она закончила и которую я сейчас
перечитываю Строфы размышления она считает своим истинным достижением по
части банальности.
Но вернемся назад. Мы с почти готовой корректурой возвратились в Париж
а в Париже была Джейн Хип. Она была очень взволнована. У нее был потрясающий
план, совершенно не помню какой, но Гертруде Стайн он ужасно понравился. Он
имел какое-то отношение к плану переиздания Становления американцев в
Америке.
Как бы там ни было в ходе разнообразных осложнений с ним связанных Мак
Альмон очень рассердился и не без причин, а Становление аме-риканщв вышло но
друзьями Мак Альмон и Гертруда Стайн больше не были.
Когда Гертруда Стайн была еще совсем молода ее брат однажды заметил что
родившись в феврале она очень похожа на Джорджа Вашингтона, она импульсивна
и медленно соображает. Многочисленные осложнения это несомненное следствие.
-327-
Однажды той же весной мы собрались пойти на новый весенний салон. Джейн
Хип рассказывала о молодом русском чьи работы ее интересовали. Когда мы
ехали через мост на Годиве мы увидели Джейн Хип и молодого русского. Мы
увидели его картины и Гертруда Стайн тоже заинтересовалась. Конечно он к нам
пришел.
В Как писать Гертруда Стайн высказывает такое суждение, пережив период
величия живопись вернулась теперь к тому чтобы быть второстепенным
искусством.
Ей было очень интересно кто станет вождем этого искусства.
Получилось так.
Молодой русский был интересный. Он писал, так он говорил, цвет который
не был цветом и он писал три головы в одной. Пикассо когда-то рисовал три
головы в одной. Вскоре русский уже писал три фигуры в одной. Был ли он
единственный. В некотором смысле да хотя была группа. У этой группы, почти
сразу после того как Гертруда Стайн познакомилась с русским, состоялась
выставка в какой-то из галерей, по-моему у Дрюэ. В группу тогда входили
один русский, один француз, один очень юный голландец и два русских брата.
Всем кроме голландца было примерно по двадцать шесть.
На этой выставке Гертруда Стайн познакомилась с Джорджем Антейлом
который спросил можно ли ему будет прийти а когда пришел то привел Вирджила
Томпсона Гертруда Стайн нашла Джорджа Антейла не особенно интересным хотя он
ей
-328-
нравился, но Виджила Томпсона она находила очень интересным хотя он не
нравился мне.
Впрочем обо всем об этом я расскажу потом. Сейчас вернемся к живописи.
Русский Челищев был самый сильный и самый зрелый и самый интересный
художник в группе. Он уже страстно ненавидел француза которого они называли
Бебе Берар и которого звали Кристиан Берар и который, говорил Челищев, все
копировал.
Со всеми этими художн...
