Гертруда Стайн. Автобиография Алисы Б.Токлас
страница №4
... хороша та или другая картина Сезанна,она посмотрела на него и сказала, Хемингуэй, наблюдения еще не литература.
Научившись у нее всему чему они могут, молодые часто обвиняют ее в
непомерной гордыне. Она говорит, да, конечно. Она сознает что в английской
литературе своего времени она единственная. Она всегда это знала и теперь
она это говорит.
Она прекрасно понимает основы творчества поэтому ее советы и критика
неоценимы для всех ее друзей. Как часто я слышала как Пикассо, когда она
что-то скажет о какой-то его картине и пояснит на примере того что она
пытается делать сама, говорит гасоntez-moi се1а. Иными словами, расскажите
мне об этом. Они даже сейчас подолгу беседуют наедине. Бок о бок, они сидят
на двух низких стульчиках у него в мастерской наверху и Пикассо говорит,
ехрliquez-moi се1а**. И они объясняют друг другу. Они говорят обо всем, о
картинах, о собаках, о смерти, о несчастье. Потому что Пикассо
* Ремесло (фр)
** Объясните мне (фр.)
-115-
испанец а жизнь это трагедия, горечь и несчастье. Часто Гертруда Стайн
спускается ко мне и гово
рит, Пабло меня убеждал что я не меньше несчастна чем он. Он
утверждает, что не меньше и по не менее весомым причинам. А вы несчастны,
спрашиваю я. Ну по моему виду, незаметно, правда, и она смеется. Он говорит,
говорит она, что незаметно потому что я сильнее духом но по-моему нет,
говорит она, нет, я не несчастна.
И вот проведя зиму в Балтиморе и став более человеком и менее
подростком и менее одинокой Гертруда Стайн поступила в Радклиф. Время в
Радклифе прошло замечательно.
Она входила в компанию гарвардских мужчин и радклифских женщин которые
жили в очень тесном и интересном общении. Один из них, молодой философ и
математик, занимавшийся психологическими исследованиями, оставил заметный
след в ее жизни. Под руководством Мюнстерберга они вместе разработали ряд
экспериментов по автоматическому письму. Результаты собственных
экспериментов Гертруды Стайн которые она записала и которые напечатали в
Гарвардском психологическом журнале были первым ее напечатанным сочинением.
Его очень интересно читать потому что там уже виден метод письма, который
будет позднее развит в Трех жизнях и Становлении американцев.
Самую важную роль в радклифской жизни Гертруды Стайн играл Уильям
Джеймс. Она жила в свое удовольствие и наслаждалась жизнью. Она была
секретарем философского клуба и проводила вре-
-116-
мя с самыми разными людьми. Ей нравилось устраивать несерьезные опросы
и так же нравилось отвечать самой. Ей все нравилось. Но действительно
незабываемое впечатление от Радклифа у нее осталось благодаря Уильяму
Джеймсу.
Довольно странно что тогда она совсем не интересовалась Генри Джеймсом
перед которым сейчас она испытывает глубочайшее восхищение и которого она
совершенно определенно считает своим предшественником потому что он был
единственный писатель девятнадцатого века ощутивший потому что он был
американец методу двадцатого. Гертруда Стайн всегда говорит об Америке как о
самой старой сейчас в мире стране потому что методами ведения гражданской
войны и последующими экономическими концепциями Америка создала двадцатый
век, а поскольку все остальные страны сейчас живут или начинают жить в
двадцатом веке то Америка которая начала создавать двадцатый век в
шестидесятых годах девятнадцатого сейчас самая старая в мире страна
Точно так же она утверждает что Генри Джеймс первый в литературе нашел
пути к литературным методам двадцатого века. Но как ни странно весь период
своего взросления она не читала его и совершенно им не интересовалась. Но
как она часто говорит, для человека всегда естественно отторжение от
родителей и влечение к прародителям. Родители слишком близко, они мешают,
нужно одиночество. Так что может быть вот почему Гертруда Стайн читает Генри
Джеймса только совсем недавно.
-117-
Уильям Джеймс ее восхищал. Его личность и преподавание и привычка
шутить с самим собой и со студентами, все ей нравилось. Держите ум открытым,
говорил он, а когда кто-нибудь возражал, профессор Джеймс, но ведь то что я
говорю, это правда. Да, отвечал Джеймс, жалкая правда.
У Гертруды Стайн никогда не было подсознательных реакций и испытуемым
для автоматического письма она тоже оказалась неподходящим. На
психологическом семинаре который по особой просьбе Уильяма Джеймса посещала
Гертруда Стайн хотя она училась уже на последнем курсе, один студент
проводил эксперименты по подсознательному внушению. Свой доклад о
результатах эксперимента он начал с того что сказал что один из испытуемых
не дал решительно никаких результатов, а поскольку это сильно ухудшило общий
результат и сделало заключительную часть его эксперимента недействительной,
он хотел бы чтобы ему позволили исключить эти показания. Чьи это показания,
спросил Джеймс. Мисс Стайн, ответил студент. А, сказал Джеймс, если мисс
Стайн никак не реагировала то я бы сказал что не реагировать так же
естественно как и реагировать и ее резюме безусловно нельзя исключать.
Был чудесный весенний день, Гертруда Стайн каждый вечер ходила в оперу
и днем тоже ходила в оперу а было время выпускных экзаменов и был экзамен по
курсу Уильяма Джеймса. Она села перед экзаменационным листом и просто не
смогла. Дорогой профессор Джеймс, написала она на верху листа, извините
пожалуйста, но у меня действи-
-118-
тельно сегодня настроение совершенно не для экзамена по философии, и
ушла.
На следующий день она получила открытку от Уильяма Джеймса, в которой
говорилось, дорогая мисс Стайн, я прекрасно понимаю какое у вас настроение у
меня самого оно часто бывает такое. И ниже он поставил ей высший бал на всем
курсе.
Когда Гертруда Стайн заканчивала последний курс в Радклифе Уильям
Джеймс однажды спросил ее чем она собирается заниматься. Она ответила что
совершенно себе не представляет. Ну, сказал он, вам нужно заниматься или
философией или психологией. А для философии нужна высшая математика но я
никогда не замечал, чтобы она вас интересовала. А для психологии нужно
медицинское образование, медицинское образование открывает все двери, как
говорил мне Оливер Уэнделл Холмс а я говорю вам. Гертруда Стайн
интересовалась и химией и биологией так что медицинский факультет не
представлял сложностей.
Сложностей не было не считая того что Гертруда Стайн сдала только
половину вступительных экзаменов в Радклиф потому что никогда не собиралась
сдавать на диплом. Тем не менее ценой большого напряжения и вынужденных
занятий с репетиторами Гертруда Стайн поступила на медицинский факультет
университета Джона Хопкинса.
Несколько лет спустя когда знакомство Гертруды Стайн и ее брата с
Матиссом и Пикассо только начиналось Уильям Джеймс приехал в Париж и они
встретились. Она пришла к нему в гостиницу. Его чрезвычайно заинтересовало
все что она
-119-
делала и ее писательство и картины о которых она рассказывала. Они
пошли к ней их смотреть. Он посмотрел и ахнул, я же говорил вам, сказал он,
я всегда говорил что ум нужно держать открытым.
Года два всего тому назад произошла очень странная история. Гертруда
Стайн получила письмо от какого-то человека из Бостона. По грифу письма
было понятно что оно из юридической фирмы. В письме он писал что занимаясь в
Гарвардской библиотеке он недавно узнал о том что Гарвардской библиотеке
передана в дар библиотека Уильяма Джеймса. Среди этих книг был экземпляр
Трех жизней надписанный и присланный Джеймсу Гертрудой Стайн. Также на полях
книги были заметки сделанные по-видимому Уильямом Джеймсом при чтении книги.
Далее человек писал что эти заметки очень возможно очень заинтересуют
Гертруду Стайн и предлагал переписать их если она изъявит такое желание
поскольку книгу он присвоил, иначе говоря взял себе и теперь считает своей.
Мы очень растерялись и не знали как поступить. В конце концов ему написали
короткое письмо в котором говорилось что Гертруда Стайн хотела бы получить
заметки Уильяма Джеймса. В ответ пришла рукопись самого этого человека о
которой он просил Гертруду Стайн сообщить ему свое мнение. Совершенно не
зная как ей поступить Гертруда Стайн не поступила никак.
Сдав вступительные экзамены она стала жить в Балтиморе и учиться на
медицинском факультете. У нее была служанка по имени Лина и именно повесть
ее жизни Гертруда Стайн потом написала как первую повесть Трех жизней.
-120-
Первые два курса на медицинском факультете было неплохо. Были только
лабораторные и Гертруда Стайн незамедлительно занялась исследовательской
работой у Луэлина Баркера. Она начала изучение всех мозговых каналов,
начальный этап сравнительного изучения. Потом все это вошло в книгу Луэлина
Баркера. Она была в восторге от доктора Молла, профессора анатомии, своего
научного руководителя. Она всегда вспоминает его ответ студенту или
студентке когда он или она начинали в чем-то оправдываться. Он задумчиво
смотрел на них и говорил, да, вы совсем как наша кухарка. Причина всегда
найдется. Она никогда не подаст еду к столу горячей. Летом она конечно не
может потому что слишком жарко а зимой она конечно не может потому что
слишком холодно, да, причина всегда найдется. Доктор Молл верил в то что у
каждого вырабатывается своя техника. Еще он заметил, никто никого ничему не
учит, поначалу у каждого студента скальпель тупой а затем у каждого студента
скальпель острый и никто никого ничему не учил.
Эти первые два курса на медицинском факультете Гертруде Стайн вполне
понравились. Ей всегда нравилось иметь много знакомых и быть замешанной во
многих историях а занятия не то чтобы безумно увлекли но и не очень тяготили
ее и кроме того в Балтиморе была масса симпатичных родственников а это ей
тоже нравилось. Последние два курса на медицинском факультете она изнывала
от скуки, от явной и откровенной скуки. Студенческая жизнь была полна интриг
и борьбы,
-121-
это ей нравилось, но теория и практика медицины совершенно не
интересовали ее. Всем ее преподавателям было прекрасно известно что она
изнывает от скуки но научными занятиями на первых двух курсах она создала
себе репутацию и поэтому ей ставили все положенные зачеты а приближался
конец последнего курса. В то время она по очереди с другими студентами
принимала роды и вот тогда-то и обратила внимание на негритянок и на места
которые вспомнила потом в Меланкте Герберт, второй повести Трех жизней, той
повести вести с которой началась ее новаторская работа
Как она сама о себе говорит, она очень инертна и если уж она завелась
ей не остановиться пока она не заведется от чего-то еще.
С приближением выпускных экзаменов некоторые преподаватели начинали
сердиться. Светила вроде Хэлстеда, Ослера и другие наслышанные о ее
способностях к самостоятельной научной работе сводили экзамен по медицине к
чистой формальности и ставили ей проходной балл. Но другие были не столь
любезны. Гертруда Стайн всегда смеялась и это сбивало с толку. Они задавали
вопросы хотя, как она говорила друзьям, было глупо с их стороны спрашивать
ее когда было столько готовых и желающих отвечать. Тем не менее время от
времени они все-таки задавали вопросы и что же ей было делать, говорит она,
она не знала ответов а они не верили что она их не знает, они полагали что
она не отвечает потому что считает преподавателей недостойными ответа.
Положение было сложное, говорит она, не могла же она извиняться и
-122-
объяснять что она не может запомнить то что не может забыть даже самый
плохой студент-медик, настолько ей это скучно. Один преподаватель сказал что
хотя все светила согласны поставить ей проходной балл он намерен ее проучить
и он отказался поставить ей проходной балл так что диплом она получить не
смогла. На медицинском факультете были большие волнения. Ее очень близкая
подруга Марион Уокер умоляла ее, Гертруда, вспомни о деле женщин, а Гертруда
Стайн ответила, ты не знаешь что такое скука.
Проваливший ее преподаватель попросил ее к нему прийти. Она пришла. Он
сказал, мисс Стайн, вам нужно только позаниматься на летних курсах и осенью
вы конечно получите диплом. Что вы, сказала Гертруда Стайн, вы не
представляете себе как я вам благодарна. Я настолько инертна и настолько
неинициативна что очень возможно что если бы вы не помешали мне получить
диплом я бы занялась, ну, если не практической медициной то во всяком случае
патологической психологией, а вы не знаете как я не люблю патологическую
психологию и какую скуку на меня нагоняет всякая медицина. Преподаватель был
совершенно ошеломлен и медицинское образование Гертруды Стайн на этом
закончилось.
Она всегда говорит что она не любит ненормальное, оно слишком очевидно.
Она говорит, что нормальное намного проще сложнее и интереснее.
Всего несколько лет тому назад Марион Уокер, давняя приятельница
Гертруды Стайн приезжала
-123-
к ней в Билиньен где мы проводили лето. Они с Гертрудой Стайн не
виделись и не переписывались с тех самых давних пор но так же любили друг
друга и так же сильно расходились относительно дела женщин. Вообще,
объясняла Гертруда Стайн Марион Уокер, она ничего не имеет против дела
женщин равно как против любого другого дела только это как-то не ее дело.
В годы учебы в Радклифе и в университете Джона Хопкинса она часто
проводила лето в Европе. Последние несколько лет ее брат жил во Флоренции и
теперь когда со всякой медициной было покончено она приехала к нему во
Флоренцию а потом они поселились на зиму в Лондоне.
Они поселились в меблированных комнатах в Лондоне и поселились не без
удобств. Через Берензонов, Бертрана Рассела, Цангвилов у них появились
знакомые а еще был Уиллиард, Джозеф Флинт, который написал Бродяжничество с
бродягой и был знаток лондонских пивных, но Гертруде Стайн было довольно
скучно. Она стала проводить все свои дни в Британском музее читая
елизаветинцев. К ней вернулась давняя любовь к Шекспиру и елизаветинцам, и
ее захватало чтение елизаветинской прозы, особенно прозы Грина. У нее были
маленькие тетрадки исписанные фразами которые нравились ей так же как они ей
нравились в детстве. В остальное время она бродила по лондонским улицам и
находила их бесконечно мрачными и унылыми. Она никак не могла до конца
избавиться от этого впечатления от Лондона и ей никогда не хотелось туда
возвращаться но в девятьсот двенадцатом году она поехала к издателю
-124-
Джону Лейну, и тогда, ведя очень приятную жизнь и ходя в гости к очень
приятным и веселым людям она позабыла давнее впечатление и очень полюбила
Лондон.
Она всегда говорила что после первого раза Лондон казался сплошным
Диккенсом, а ее всегда пугал Диккенс. Как она говорит напугать ее может что
угодно и Лондон где был сплошной Диккенс конечно же ее напугал.
Были и какие-то радости, была проза Грина, и тогда же она открыла
романы Энтони Троллопа, для нее самого великого из викторианцев. Тогда она
собрала полное собрание его сочинений, а некоторые было трудно достать и
они были только в. издании Таухица и это об этом собрании говорит Роберт
Коутс когда он рассказывает как Гертруда Стайн давала читать книги молодым
писателям Еще она купила много мемуаров восемнадцатого века в том числе
записки Криви и Уолпола и это их она давала Бревигу Имсу когда он писал, как
она считает, прекрасное жизнеописание Чаттертона. Она читает книги но не
дрожит над ними, ей безразличны издание и оформление лишь бы печать была не
очень мелкая но даже печать волнует ее не слишком. И это в то же самое время
она перестала, как она говорит, бояться что дальше читать будет нечего, она
поняла, сказала она, что так или иначе она всегда что-нибудь да найдет.
Но от мрачности Лондона и женщин-алкоголичек и детей-алкоголиков и от
этой подавленности и одиночества на нее опять навалилась вся тоска ее
ранней юности и однажды она сказала что
-125-
провела в Америке. Тем временем ее брат тоже уехал из Лондона и поехал
в Париж и она потом приехала к нему. Она сразу же начала писать. Она
написала короткий роман.
Странно, что об этом коротком романе она совершенно не вспоминала
долгие годы. Она помнила как немного позднее она стала писать Три жизни но
это первое ее сочинение было совершенно забыто, она никогда мне о нем не
рассказывала, даже когда я только познакомилась с ней. Наверное она забыла о
нем почти сразу же. Этой весной буквально за два дня до нашего отъезда за
город она искала часть рукописи Становления американцев которую хотела
показать Бернару Фаю и наткнулась на две тщательно исписанные тетради этого
совершенно забытого первого романа Она очень смутилась и растерялась, на
самом деле не хотела его читать. В тот вечер в гостях сидел Луис Бромфильд и
она отдала ему рукопись и сказала, прочтите.
-126-
-127-
Часть пятая. 1907 — 1914
И вот началась жизнь в Париже, а в Париж ведут все дороги и поэтому мы
все теперь там, и можно начать рассказывать что было когда уже была я.
Когда я только приехала в Париж то сначала я жила с приятельницей в
маленькой гостинице на бульваре Сен-Мишель, потом мы сняли небольшую вартиру
на рю Нотр Дам де Шам а потом приятельница уехала обратно в Калифорнию а я
переселилась к Гертруде Стайн на рю де Флерюс.
Прежде я бывала на рю де Флерюс каждую неделю в субботу вечером а
теперь я много бывала там и в другое время. Я помогала Гертруде Стайн читать
корректуру Трех жизней а потом стала перепечатывать Становление американцев.
Плохая маленькая французская портативная машинка оказалась слишком хлипкой
для печатания такой большой книги и мы купили большой внушительный Смит
Премьер который поначалу выглядел в ателье ужасно нелепо но мы все быстро к
нему привыкли и он был у нас до тех пор пока я не купила американскую
портативную машинку, короче говоря до послевоенных времен.
Первой женой гения с которой мне нужно было сидеть как я уже говорила
была Фернанда. Гении приходили и беседовали с Гертрудой Стайн а жены сидели
со мной. Какой бесконечной перспективой развертываются они сквозь годы. Я
нача-
-129-
ла с Фернанды а потом были мадам Матисс и Марсель Брак и Ева Пикассо и
Бриджит Гибб и Хэдли и Полина Хемингуэй и миссис Имс и эта самая миссис Форд
Мэддокс Форд и бесконечные другие, гении, почти гении и неудавшиеся гении, и
все с женами, я сидела и говорила с ними со всеми-всеми женами а потом,
потом я тоже сидела и говорила со всеми. Но начала я с Фернанды.
Я тоже поехала в Каса Риччи во Фьезоле вместе с Гертрудой Стайн и ее
братом. Как хорошо я помню то первое лето которое я жила с ними. Мы делали
прелестные вещи. Мы с Гертрудой Стайн брали во Фьезоле кабриолет, по-моему
он был единственный, и на этом старом кабриолете проезжали всю дорогу до
Сиены. Однажды Гертруда Стайн с приятельницей прошли ее пешком но я в те
жаркие итальянские дни предпочитала кабриолет. Это была прелестная прогулка.
В другой раз мы ездили в Рим и привезли очень красивую черную тарелку эпохи
Возрождения. Маддалена, старая итальянская кухарка, однажды утром поднялась
в спальню Гертруды Стайн чтобы принести горячей воды для ванной. У Гертруды
Стайн была икота. Неужели синьора не может перестать, обеспокоенно спросила
Маддалена. Нет, ответила Гертруда Стайн в перерыве между иканиями. Маддалена
грустно качая головой ушла. Через минуту раздался ужасный грохот. Маддалена
взлетела по лестнице, синьора, о синьора, сказала она, я так огорчилась
из-за того что у синьоры икота что разбила красивую черную тарелку которую
синьора так осторожно везла из Рима. Гертруда Стайн выругалась, у
-130-
нее есть удручающая привычка ругаться когда происходит что-нибудь
неожиданное и она всегда говорит что научилась этому в юности в Калифорнии и
тогда мне как убежденной калифорнийке уже сказать нечего. Она выругалась и
икота прекратилась. Лицо Маддалены расплылось в улыбке. Ох уж эта синьорина,
сказала она, она перестала икать. О нет, я не разбила черную тарелку я
просто устроила грохот и сказала что тарелка разбилась чтобы синьора
перестала икать.
Гертруда Стайн ужасно кротко относится к тому когда разбивают даже
самые милые ее сердцу предметы, это я, к сожалению, обычно разбиваю. Не она,
не прислуга и не собака, но прислуга ведь никогда до них не дотрагивается,
это я вытираю с них пыль и увы иногда нечаянно их разбиваю. Я всегда прошу
ее сначала дать мне их склеить у мастера а потом я говорю что разбилось, она
всегда отвечает что от склеенной вещи радости никакой, ну хорошо,
склеивайте, ее склеивают и убирают прочь. Она любит предметы которые бьются,
и дешевые и дорогие предметы, цыплят из бакалейной лавки и ярмарочных
голубей, один кстати разбился сегодня утром, на этот раз разбила не я, она
все их любит и все помнит но она понимает что рано или поздно они разобьются
и она говорит что как и книги всегда найдутся другие. Но для меня это не
утешение. Она говорит что любит те которые есть и любит новые за прелесть
новизны. То же она всегда говорит о молодых художниках, обо всем, а как
только все понимают что это хорошо прелесть новизны проходит. И, со вздохом
-131-
добавляет Пикассо, даже когда все понимают что это хорошо по-настоящему
оно нравится только тем кому нравилось тогда когда мало кто понимал что это
хорошо.
Тем летом мне все-таки пришлось совершить одну прогулку в зной.
Гертруда Стайн утверждала, что в Ассизи можно только идти пешком. У нее трое
любимых святых, святой Игнатий Лойола, святая Тереза Авильская и святой
Франциск. У меня же, увы, лишь один любимый святой, святой Антоний
Падуанский, ведь это он помогает находить потерянные вещи, а как однажды
сказал про меня старший брат Гертруды Стайн, будь я генералом, я никогда бы
не потеряла свою генеральскую честь а просто положила бы ее не на место.
Святой Антоний помогает мне ее находить. В каждой церкви где я бываю я
опускаю в его копилку изрядные деньги. Поначалу Гертруда Стайн возражала
против такой расточительности, но теперь она понимает что иначе нельзя и
если меня с нею нет она жертвует святому Антонию вместо меня.
Стоял очень жаркий итальянский день и мы вышли как обычно около
полудня, у Гертруды Стайн это было любимое время прогулок, оно ведь самое
жаркое, и к тому же святой Франциск вероятно чаще всего ходил этой дорогой в
такое время потому что он ходил этой дорогой во всякое время. Мы шли из
Перуджии по знойной долине. Я постепенно раздевалась, тогда на себя надевали
гораздо больше одежды чем теперь, я даже, что в те времена было совершенно
не принято, сняла чулки но все равно проронила слезу-другую прежде чем мы
дошли а мы дошли. Гертруда Стайн
-132-
очень любила Ассизи по двум причинам, из-за святого Франциска и красоты
его города и из-за того что по ассизиским холмам старушки водили не коз а
маленьких черных свинок. Маленькую черную свинку всегда украшала красная
ленточка. Гертруда Стайн всегда любила свинок и говорила что в старости
будет бродить по ассизским холмам с маленькой черной свинкой. Теперь она
бродит по энским холмам с собаками, большой белой и маленькой черной, так
что по-моему все сбылось.
Ей всегда нравились свиньи и поэтому Пикассо нарисовал для нее и ей
подарил несколько прелестных рисунков с изображением блудного сына в стаде
свиней. И один очаровательный этюд, где только свиньи. И в это же
приблизительно время он сделал для нее наиминиатюрнейшее украшение для
потолка на миниатюрной деревянной панели, это был hommage a Gertrude* с
изображением женщин и ангелов несущих плоды и трубящих в рога. Многие годы
оно крепилось к потолку и висело у нее над кроватью. Только после войны его
повесили на стену.
Но вернемся к началу моей жизни в Париже. Она строилась вокруг рю де
Флерюс 27 и субботних вечеров и была похожа на медленно поворачивающийся
калейдоскоп.
Чего только ни было в те далекие времена. Всякое было.
Когда, как я уже говорила, я стала постоянной
* Дар Гертруде (фр.)
-133-
гостьей на рю де Флерюс, Пикассо, Пабло и Фернанда, опять жили вместе.
Тем летом они опять ездили в Испанию и он приехал с испанскими пейзажами и
можно сказать что эти пейзажи, два по-прежнему на рю де Флерюс а третий в
Москве в собрании Щукина которое теперь государственное, были началом
кубизма. Влияния африканской скульптуры в них не было. Совершенно очевидно
было сильное влияние Сезанна, особенно влияние поздних акварелей Сезанна,
этого рассечения неба на объемы а не на кубы.
Но главное, в главном решение домов было испанским, а значит в главном
Пикассо. В этих картинах он впервые подчеркнул манеру строительства в
испанских деревнях, когда очертания домов не повторяют а прорезают и
взрезают пейзаж, сливаются с пейзажем прорезая пейзаж. Это был принцип
камуфляжа орудий и кораблей во время войны. В первый год войны Пикассо, Ева
с которой он тогда жил, Гертруда Стайн и я шли холодным зимним вечером по
бульвару Распай. В мире нет ничего холоднее бульвара Распай холодным зимним
вечером, у нас это называлось отступление от Москвы. Вдруг в конце бульвара
появилась большая пушка, первая раскрашенная, вернее закамуфлированная пушка
которую мы все видели. Пабло остановился, он был зачарован. C'est nous qui
avons fait ça, сказал он, это создали мы. И он был прав, это создал
он. К этому пришли от Сезанна через него. Его дальновидность была
оправданна.
Но вернемся к трем пейзажам. Когда их только повесили на стену никому
естественно не по-
-134-
понравилось. А они с Фернандой фотографировали некоторые деревни
которые он писал и он подарил фотографии Гертруде Стайн. Когда говорили что
несколько кубов изображенных на пейзажах ни на что кроме клубов не похожи,
Гертруда Стайн смеялась и отвечала, если бы вам не нравилась чрезмерная
реалистичность этих пейзажей, ваше недовольство было бы отчасти оправдано. И
она показывала фотографии, и картины в самом деле как она правильно
говорила, можно было бы назвать слишком фотографичной копией натуры. Много
лет спустя Элиот Пол в Транзишн по совету Гертруды Стайн напечатал
репродукцию картины Пикассо и фотографию деревни на одной странице и это
было необычайно интересно. Иначе говоря это действительно было начало
кубизма. И цвет был типично испанский, серебристо-бледно-желтый с едва
уловимым зеленоватым оттенком, такой позднее знакомый цвет кубистических
картин Пикассо а также его последователей.
Гертруда Стайн всегда говорит что кубизм это чисто испанское измышление
и кубистами могут быть только испанцы и что настоящий кубизм это только у
Пикассо и Хуана Гриса. Пикассо его создал а Хуан Грис наполнил его своей
ясностью и своей экзальтацией. Чтобы это понять нужно только прочесть Жизнь
и смерть Хуана Гриса Гертруды Стайн, написанную на смерть одного из двух ее
самых любимых друзей, Пикассо и Хуана Гриса, испанцев.
Она всегда говорит что испанец понятен американцу. Что это единственные
два западные на-
-135-
рода способные воплотить абстракцию. Что у американцев она выражается
отвлеченностью и литературы и техники, а в Испании ритуалом да таким
абстрактным что он связывается лишь с ритуалом.
Никогда не забуду как Пикассо с отвращением сказал об одних немцах
которые сказали что любят корриду, еще бы, сказал он сердито, они любят
кровь. Для испанца это не кровь, это ритуал.
Американцы, говорит Гертруда Стайн, похожи на испанцев, они абстрактны
и жестоки. Они не грубы они жестоки. У них нет такой тесной связи с землей
как у большинства европейцев. Их материализм это не материализм
существования, обладания, а материализм действия и абстракции. И поэтому
кубизм испанский.
Нас очень поразило когда мы с Гертрудой Стайн впервые поехали в Испанию
а это было приблизительно через год после начала кубизма, насколько
естественно кубизм создается в Испании. В барселонских лавках вместо
открыток продавались маленькие квадратные рамки и вовнутрь, совершенно по
принципу кубистических картин, были вставлены сигара, настоящая, трубка,
маленький носовой платок или еще какая-нибудь вещица, а наружу они
извлекались с помощью вырезанного из бумаги изображения другого предмета.
Это примета современности которая в Испании существует уже много веков.
В своих ранних кубистических картинах Пикассо как и Хуан Грис
пользовался печатными литерами чтобы добиться соотнесенности живописной
поверхности с чем-нибудь жестким, и этим жестким была печатная литера. Со
временем они
-136-
стали писать буквы от руки а не пользоваться печатными литерами и все
потерялось, только Хуан Грис умел написать печатную букву с такой
напряженностью что она все равно создавала жесткий контраст. И вот так
постепенно рождался кубизм но он родился.
Это в те времена дружба между Браком и Пикассо сделалась более близкой.
Это в те времена Хуан Грис, неотесанный и весьма экспансивный юноша, приехал
из Мадрида в Париж и стал называть Пикассо cher maitre к большому
раздражению Пикассо. Это поэтому Пикассо говорил Браку cher maitre, пуская
шутку дальше, а к сожалению некоторые глупые люди поняли эту шутку в том
смысле что Пикассо чтил в Браке учителя.
Но я опять слишком забегаю вперед по сравнению с теми давними
парижскими временами когда я только познакомилась с Фернандой и Пабло.
Так значит в те времена были написаны только те три пейзажа и он
начинал писать головы как бы высеченные из отдельных плоскостей, а еще
вытянутые буханки хлеба.
В то время Матисс, школа все продолжала работать, действительно начинал
становиться весьма известным, настолько что, к всеобщему большому волнению,
Бернхайм-младший, очень все-таки буржуазная фирма, предложил ему контракт на
покупку всех его работ по очень приличной цене. Это был волнующий момент.
Это происходило благодаря влиянию человека но имени Фенеон. Il est tre
fin *, сказал Матисс,
* Он очень тонкий человек (фр.).
-137-
очень потрясенный Фенеоном. Фенеон был журналист, французский журналист
который придумывал так называемый feuilleton en deux lignes, иначе говоря
стал первым забивать новости дня в две строки. Он был похож на
офранцуженного дядюшку Сэма с карикатуры и изображался стоящим на фоне
занавеса на одной из картин цирковой серии Тулуз-Лотрека.
И теперь, когда как и зачем я не знаю, Бернхаймы взяли к себе Фенеона,
они собирались связать свое имя с художниками нового поколения.
Что-то произошло, во всяком случае контракт действовал недолго, но
имущественное положение Матисса тем не менее изменилось. Теперь оно было
прочным. Он купил дом и участок в Кламаре и начал туда перебираться. Можно я
опишу дом каким я его увидела.
Этот дом в Кламаре был очень удобный, ванная, которой вследствие
длительного общения с американцами семейство Матиссов придавало очень
большое значение хотя нужно отметить, что они и до и после всегда отличались
скрупулезной аккуратностью и чистоплотностью, разумеется была на первом
этаже рядом со столовой. Но так было неплохо и было и остается принято у
французов, во французских домах. Тем что ванную устраивали на первом этаже
ей придавали большую интимность. Недавно мы осмотрели новый дом который
строит Брак и ванная снова была внизу, на этот раз под гостиной. Когда мы
спросили, а все-таки почему, они ответили потому что так она ближе к печи а
значит будет теплее.
-138-
Участок в Кламаре был большой а сад, как Матисс его называл то ли с
гордостью то ли с досадой, был un petit Luxembourg*. Еще там была
стеклянная цветочная оранжерея. Потом они посадили в ней бегонии которые
делались все меньше и меньше. Дальше была сирень а еще дальше разборный
павильон. Мадам Матисс с наивной беспечностью каждый день ездила на нее
смотреть и рвать цветы а такси просила подождать. В те времена только
миллионеры просили такси подождать и то очень редко.
Они переехали и очень удобно устроились и скоро огромная мастерская
заполнилась огромными статуями и огромными картинами. Это был тот самый
период Матисса. Так же скоро Кламар показался Матиссу настолько прекрасным
что он не мог туда возвращаться как домой а ведь он уезжал в Париж каждый
день на свой час наброска с обнаженной натуры, что он от начала вещей делал
каждый день всю жизнь после полудня. Школы у него больше не было,
правительство забрало старый монастырь под лицей и школа закончилась.
У Матиссов начинались тогда времена большого процветания. Они съездили
в Алжир и съездили в Танжер а их преданные немецкие ученики подарили им
рейнские вина и очень красивую черную собаку-ищейку, первую собаку этой
породы которую мы все видели.
А потом у Матисса была грандиозная выставка картин в Берлине. Как я
хорошо помню один ве-
* Маленький Люксембургский сад (фр.).
-139-
сенний день, это был чудный день и мы должны были обедать у Маттисов в
Кламаре. Когда мы приехали они все стояли вокруг огромного ящика со снятой
крышкой. Мы тоже подошли посмотреть и увидели в ящике небывалых размеров
лавровый венок перевитый красивой красной лентой. Матисс показал Гертруде
Стайн карточку которую он с него снял. Там было написано, Анри Матиссу,
триумфатору Берлинского сражения, и стояла подпись, Томас Уиттемор. Томас
Уиттемор был бостонский археолог и профессор Туфтс Колледжа, большой
поклонник Матисса, и это было его подношение. Но я же пока не умер, сказал
все еще скорее удрученный Матисс. Мадам Матисс, оправившись от потрясения,
сказала, а смотри, Анри, и наклонившись оторвала листок и попробовала его,
это же настоящий лавр, подумай как он хорош будет в супе. А лента, сказала
она просияв еще больше, это прекрасная лента для волос и ее будет долго
носить Марго.
Матиссы жили в Кламаре приблизительно до войны. Все это время они все
реже и реже виделись с Гертрудой Стайн. Потом когда началась война они
приходили часто. Им было одиноко и тревожно, семья Матисса в Сен-Кантене, на
севере, была под немцами а его брат был заложником. Это мадам Матисс научила
меня вязать шерстяные перчатки. Она вязала их удивительно аккуратно и быстро
и я тоже так научилась. Потом Матисс переехал в Ниццу и так или иначе хотя
Матиссы и Гертруда Стайн продолжают быть в прекрасных дружеских отношениях
друг с другом, они совсем не видятся друг с другом.
-140-
Среди посетителей субботних вечеров в те давние времена было много
венгров, изрядное число немцев, немало людей смешанной национальности, очень
редко попадались американцы и почти не попадалось англичан. Англичане
начались позже, а с ними появились аристократы всех стран и даже царственные
особы.
Из немцев в те давние времена приходил в том числе Паскин. Он был в то
время стройный и ослепительно красивый, он уже приобрел широкую известность
как рисовальщик аккуратных маленьких карикатур в Симплициссимусе, самой
смешной немецкой юмористической газете. Другие немцы рассказывали о нем
странные вещи. Что он воспитывался в доме терпимости что он сын
неизвестного, возможно королевского происхождения, и тому подобное.
Они с Гертрудой Стайн не виделись с тех самых давних времен но
несколько лет тому назад они встретились на вернисаже молодого голландского
художника Кристиана Тонни который когда-то был учеником Паскина и которым
теперь интересовалась Гертруда Стайн. Они обрадовались встрече и долго
проговорили друг с другом.
Паскин был гораздо занятней чем другие немцы хотя так не вполне можно
говорить потому что был Уде.
Уде точно был благородных кровей, он был не белокурый немец, он был
стройный довольно высокий с темными волосами, возвышенным лбом и
великолепным быстрым умом. Когда он только приехал в Париж он обошел все
антикварные и
-141-
комиссионные магазины высматривая чем бы ему разжиться. Он разжился
несильно, разжился одним якобы Энгром, разжился несколькими очень ранними
картинами Пикассо но может быть он разжился и чем-то еще. Во всяком случае
когда началась война стали думать что он был супершпион и состоял в
германском штабе.
По слухам его видели около французского военного министерства после
объявления войны, у них с приятелем совершенно точно была дача очень близко
от того места где потом проходил Гинденбургский фронт. Но во всяком случае
он был очень милый и очень занятный. Это он первый стал продавать картины
таможенника Руссо. Он держал что-то вроде закрытого художественного
магазина. Это туда к нему приходили Брак и Пикассо в своей самой новой и
грубой одежде и в своих лучших традициях в духе цирка Медрано наперебой
представляли ему друг друга и просили друг друга представить ему друг друга
Уде часто приходил на субботние вечера в сопровождении очень высоких
красивых светловолосых молодых людей которые щелкали каблуками и кланялись
а потом весь вечер чинно стояли навытяжку. Они создавали очень эффектный фон
остальному собранию. Я помню вечер когда сын великого ученого Бреаля и его
очень занятная умная жена привели испанского гитариста который хотел прийти
сыграть. Фоном были Уде и его телохранитель и получился очень веселый вечер,
гитарист играл, и был Маноло. Это был единственный раз когда я видела
скульптора Маноло, к тому
-142-
времени легендарную личность в Париже. Пикассо так разошелся что
станцевал не слишком приличный южноиспанский танец, брат Гертруды Стайн
исполнил танец умирающего лебедя Айседоры, было очень весело, Фернанда и
Пикассо заспорили о Фредерике Ловком Кролике и апачах. Фернанда утверждала
что апачи лучше художников и указательный палец у нее поднимался вверх.
Пикассо сказал, да, конечно, у апачей есть университеты а у художников нет.
Фернанда рассердилась и встряхнула его за плечи и сказала, по-твоему это
остроумно а это только глупо. Он с удрученным видом показал что от встряски
у него оторвалась пуговица а она очень сердито сказала, а ты, твоя
исключительность состоит только в том что ты вундеркинд. Отношения в те
времена у них были далеко не самые лучшие, это как раз приблизительно тогда
они переезжали с рю Равиньян в квартиру на бульваре Клиши, где они заведут
прислугу и разбогатеют.
Но вернемся к Уде а сперва к Маноло. Маноло был пожалуй самым давним
другом Пикассо. Он был странный испанец. Он, так гласила молва, был братом
одного из искуснейших воров-карманников Мадрида. Сам Маноло был кроткий и
чудный. Он был единственный человек в Париже с которым Пикассо говорил
по-испански. У всех остальных испанцев были французские жены или любовницы и
они так привыкали говорить по-французски что говорили по-французски между
собой. Это всегда казалось мне очень странным. Но Пикассо и Маноло всегда
говорили между собой по-испански.
-143-
О Маноло рассказывали много историй, он всегда любил святых и всегда
жил под их покровительством. Рассказывали как едва приехав в Париж он зашел
в первую церковь которую он увидел и увидел как женщина поднесла кому-то
стул и получила деньги. Ну и Маноло стал делать так же, он часто заходил в
церкви, всегда подносил стулья и всегда получал деньги пока в один
прекрасный день его не поймала с поличным та женщина чей промысел и чьи
стулья это были и был скандал.
Однажды он сидел совсем на мели и предложил друзьям разыграть в лотерею
какую-нибудь его статую, все согласились, а когда все потом встретились то
оказалось что у всех один и тот же номер. Когда его стали укорять он
объяснил что сделал это потому что понимал как огорчились бы друзья если бы
у всех них не был один и тот же номер. Говорили что он уехал из Испании
когда служил в армии, точнее он служил в кавалерии, перешел границу, продал
лошадь и снаряжение и таким образом выручил деньги на то чтобы приехать в
Париж и стать скульптором. Однажды его оставили на несколько дней пожить в
доме у человека который был знаком с Гогеном. Когда хозяин дома вернулся
все его памятные вещи Гогена и все его наброски Гогена исчезли. Маноло
продал их Воллару и Воллару пришлось отдать их обратно. Никто не возражал.
Маноло был такой трогательный безумный восторженно набожный испанский нищий
и все его любили. Мореас, греческий поэт, он был личностью очень известной в
Париже в те времена, очень его любил и обычно брал его с собой за компанию
когда у него
-144-
были какие-нибудь дела. Маноло всегда шел в надежде поесть но обычно
ему приходилось ждать пока поест Мореас. Маноло всегда был полон терпения и
надежды хотя Мореас тогда не меньше чем позднее Аполлинер был известен тем
что платил он редко или скорее никогда не платил.
Маноло делал статуи для монмартрских кабачков в обмен на еду и все в
том духе пока о нем не услышал Альфред Штиглиц который сделал ему выставку в
Нью-Йорке и кое-что продал и тогда Маноло возвратился на французскую
границу, в Сере, и там, превращая день в ночь, он с тех пор и живет, живет с
женой каталонкой.
Так вот Уде. Уде на одном из субботних вечеров представил Гертруде
Стайн свою невесту. Нравстенности Уде был отнюдь не примерной и все мы очень
удивились потому что невеста производила впечатление очень богатой и очень
обыкновенной молодой женщины. Но оказалось, что это был брак по расчету. Уде
желал остепениться а она хотела войти во владение наследством и могла это
сделать только после замужества Вскоре она вышла замуж за Уде и вскоре они
развелись. Потом она вышла замуж за художника Делоне который как раз тогда
начинал выходить на передний план. Он был основоположником первого из
многочисленных опошлений идеи кубизма, этого писания домов под наклоном,
катастрофической как ее называли школы.
Делоне был высокий светловолосый француз. У него была живая маленькая
мать. Она приходи-
ела на рю де Флерюс в обществе старых виконтов которые выглядели в
точности так как по юношеским представлениям должен выглядеть старый
французский маркиз. Виконты всегда оставляли визитные карточки а потом
благодарили церемонной запиской и никогда ничем не выдавали той неловкости
которую они вероятно испытывали. Сам Делоне был занятный. Он был довольно
способный и непомерно честолюбивый. Он всегда спрашивал сколько лет было
Пикассо когда он написал ту или иную картину. Когда ему отвечали он всегда
говорил, ну мне еще не столько. А когда будет столько я уже успею сделать не
меньше.
На самом деле он и правда развивался очень стремительно. Он очень много
бывал на рю де Флерюс. Гертруде Стайн он доставлял большое удовольствие. Он
был смешной и он написал одну совсем неплохую картину, трех граций на фоне
Парижа, огромную картину в которой он соединил все чужие идеи и добавил
некоторую французскую ясность и собственную необычность. В ней было довольно
удивительное настроение и она имела большой успех. После этого его картины
сделались совершенно никакие, они стали большие и пустые или маленькие и
пустые. Помню как одну такую маленькую картину он принес нам со словами,
смотрите, несу вам маленькую картину, просто сокровище. Маленькое, сказала
Гертруда Стайн, но сокровище.
Это Делоне женился на бывшей жене Уде и они поставили дом на широкую
ногу. Они стали покровительствовать Гийому Аполлинеру и это он научил их
готовить и жить. Гийом был потрясающий.
-145-
Никто кроме Гийома, здесь в нем говорил итальянец, еще только Стелла
нью-йоркский художник тоже так мог во времена своей далекой парижской
молодости, не умел так высмеивать хозяев, высмеивать их гостей, высмеивать
их еду и подвигать их к все большим и большим усилиям.
Гийому впервые представилась возможность попутешествовать, он поехал
вместе с Делоне в Германию и прекрасно проводил время.
Уде обожал рассказывать как однажды к нему пришла бывшая жена и,
распространяясь на тему будущей карьеры Делоне, стала объяснять что он
должен оставить Пикассо и Брака, прошлое, и посвятить себя делу Делоне,
будущему. Пикассо и Браку, напоминаю, в то время еще не было тридцати. Уде
всем об этом рассказывал со множеством остроумных прибавлений и всегда
прибавляя, рассказываю вам все это sans dicretion, иначе говоря передайте
дальше.
В те времена приходил еще один немец но скучный. Он, насколько я
понимаю, теперь очень большой человек в Германии и он во все времена, даже
во время войны, был необычайно преданным другом Матисса. Он был оплотом
школы Матисса. Матисс не всегда или прямо скажем не часто бывал с ним очень
любезен. Все женщины любили его, считалось так. Он был коренастый Дон Жуан.
Я помню одну высокую скандинавку которая его любила и во время субботних
вечеров никогда не заходила в дом а стояла во дворе и когда кто-нибудь из
входивших или выходивших открывал дверь,
-147-
в темноте двора виднелась ее улыбка похожая на улыбку Чеширского кота.
Его всегда смущала Гертруда Стайн. Она делала и покупала такие странные
вещи. Он не решался высказывать критические замечания ей а меня всегда
спрашивал, а вы, мадемуазель, а вы, и показывал на презренный предмет, вы
считаете что это красиво.
Однажды когда мы были в Испании, на самом деле когда мы впервые поехали
в Испанию, Гертруда Стайн настояла на том чтобы купить в Куэнке огромную
новехонькую черепаху из рейнскою камня. У нее были очень красивые старинные
украшения но теперь она с большим удовольствием носила эту черепаху как
пряжку. Пурман был на сей раз ошарашен. Он отвел меня в угол. Это украшение,
спросил он, которое на мисс Стайн, камни там настоящие.
Заговорив об Испании я еще вспомнила как однажды мы сидели в ресторане
заполненном посетителями. Вдруг в конце зала поднялась высокая фигура и
какой-то человек церемонно поклонился Гертруде Стайн а она не менее
церемонно ответила. Это был случайный венгр с субботних вечеров, совершенно
точно.
Был еще один немец который должна признать нам обеим нравился. Это было
намного позже, году в девятьсот двенадцатом. Он тоже был высокий
темноволосый немец. Он говорил по-английски, он был другом Марсдена Хартли
который нам очень нравился, и нам нравился его немецкий друг, не могу
сказать чтобы это было не так.
Он называл себя богатым сыном не очень богатого отца. Иными словами он
получал большое
-148-
содержание от довольно бедного отца, университетского профессора.
Реннебек был прелестный и его всегда приглашали на ужин. Однажды он был на
ужине в тот вечер когда был Берензон знаменитый исследователь итальянского
искусства. Реннебек принес фотографии картин Руссо. Он оставил их в ателье а
мы все сидели в столовой. Все начали говорить о Руссо. Берензон недоумевал,
Руссо, Руссо, сказал он, Руссо был почтенный художник но почему вдруг такое
волнение. А, сказал он вздыхая, моды меняются, я понимаю, но я бы никогда не
подумал что Руссо войдет в моду у молодежи. Берензон грешил высокомерием и
ему дали продолжить. В конце концов Реннебек мягко сказал, но наверное,
господин Берензон, вы никогда не слышали о великом Руссо, таможеннике Руссо.
Нет, признался Берензон, он не слышал, а потом когда увидел фотографии
вообще перестал что-либо понимать и сильно разнервничался. Мейбл Додж
которая там была сказала, Берензон, но вы не должны забывать что искусство
неизбежно. Это, ответил Берензон приходя в себя, вы понимаете, вы ведь и
сами femme fatale*.
Мы очень любили Реннебека и к тому же когда он пришел впервые он
процитировал Гертруде Стайн что-то из ее последних сочинений. Она давала
читать одну рукопись Марсдену Хартли. Ей впервые ее цитировали и естественно
ей это понравилось. Еще он перевел на немецкий некото-
* Роковая женщина (фр.)
-149-
рые потреты которые она в то время писала и таким образом впервые
принес ей международную славу. Однако это не совсем так потому что Роше,
верный Роше уже познакомил каких-то молодых немцев с книгой Три жизни и они
уже были под ее обаянием. Все же Реннебек был прелестный и все мы его очень
любили.
Реннебек был скульптор, он ваял небольшие портреты в рост и ваял очень
хорошо, он был влюблен в молодую американку-музыкантшу. Он любил Францию и
все французское и он очень симпатизировал нам. На лето мы все как обычно
расстались. Он говорил что у него впереди очень интересное лето. Ему
заказали портрет графини и двух ее сыновей, маленьких графов и он должен был
провести лето за работой над этим портретом в роскошном имении графини на
берегу Балтийского моря.
Когда мы все вернулись той зимой Реннебек изменился. Во-первых он
вернулся с множеством фотографий кораблей германского флота и настойчиво
предлагал нам их посмотреть. Нам было неинтересно. Гертруда Стайн сказала,
конечно,. Реннебек у вас есть флот, конечно у нас американцев есть флот, у
всех есть флот но для всех кто сам не во флоте один большой броненосец очень
похож на другой, бросьте эти глупости. Впрочем он изменился. Он хорошо
провел лето. У него были его фотографии со всеми графами и одна с германским
кронпринцем, большим другом графини. Тянулась зима, это была зима девятьсот
тринадцатого — девятьсот четырнадцатого года. Происходило все что
происходило обычно и как обычно мы дали
-150-
несколько званых ужинов. По какому поводу был тот ужин я не помню, но
мы решили что Реннебек придется на нем очень кстати. Мы пригласили его. Он
ответил запиской что ему нужно на два дня в Мюнхен но он поедет ночным
поездом и к ужину возвратится. Он возвратился и был так же очарователен как
всегда.
Вскоре он отправился путешествовать на север, смотреть города где
соборы. Когда он вернулся он пришел к нам с пачкой фотографий всех этих
северных городов снятых сверху. Что это, спросила Гертруда Стайн. Ну,
ответил он, я думал вам будет интересно, это я снимал все города где соборы.
Я снимал с самой вершины шпилей и я думал вам будет интересно...
