Уильям Сароян. Приключения Весли Джексона
страница №2
...тор Тоска открыл глаза и громко сказал:- Чтобы делать побольше физических упражнений.
Раздался общий хохот, крики "браво!", аплодисменты, и кто-то добавил:
- Правильно! Надо как можно больше упражняться.
Ротный командир поднялся с места и заорал:
- Отставить!
И сразу все стихло.
- Кто это сострил? - спросил ротный.
Виктор Тоска хотел встать, но Доминик схватил его за плечи и толкнул
обратно на стул.
Потом Доминик встал сам.
- Явитесь ко мне в канцелярию, - сказал ему ротный, и Домипик вышел из
зала.
Он был оставлен на неделю без увольнения плюс наряды вне очереди каждые
сутки.
- Братишка-то мой, а? - говорил он. - Самый воспитанный мальчик на
свете, - на него хоть с ножом, он все равно будет вежлив. И вот на тебе:
засыпает на этой паршивой лекции, просыпается как раз вовремя, чтобы
сочинить ядовитую шуточку, - ну и держал бы ее при себе, как это делаем мы,
горлодеры, так нет же, тут ее и выпаливает!
Как-то раз вечером наш тогдашний сержант, по фамилии Какалокович,
добрых полчаса распекал нас в строю. Потом он выпятил нижнюю губу, как делал
всякий раз, когда старался выбирать слова, и сказал:
- Ротный командир поручил мне коснуться, значит, одного негласного
вопроса. То есть это неофициально, между нами. В армии нет места ночным феям
- значит, ребята, который из вас эта самая... фея, давай пусть явится ко мне
после поверки, потому что ротный командир говорит, это вина не ваша. В армии
ночных фей не полагается - и все тут. Понятно?
Все поняли, но промолчали, и сержант скомандовал:
- Разойдись!
У нас было в обычае собираться вокруг Какалоковича после вечерних
занятий, чтобы узнать гарнизонные сплетни и посмеяться над сержантом, и,
разумеется, на этот раз вокруг него собрались решительно все. Мы смеялись
над тем, как удачно он подбирал выражения в своей последней речи, и тут
сержант вдруг спросил:
- Где рядовой Виктор Тоска?
А Виктор прохаживался по ротной линейке с Ником Калли, и все ему стали
кричать:
- Эй, Виктор! Сержанту нужно с тобой поговорить.
Виктор подошел. Сержант и тут не сразу мог справиться со своим языком,
но все-таки он спросил:
- Ты где был вчера вечером?
- Когда?
- Часов в десять, что ли, говорят.
- А кто говорит?
- Ладно, где ты был?
- Сидел на скамейке возле кино и слушал музыку, потому что картину
видел раньше. А что?
- Кто был с тобой.
- Никого.
- Значит, ничего не случилось?
- Что вы хотите этим сказать?
- Разве никто к тебе не подходил и не подсаживался рядом, хотя там уйма
скамеек, на сто ярдов по обе стороны дорожки в кино?
- Ах, да, - сказал Виктор. - Я и забыл. Какой-то капитан подошел и сел
рядом.
- А ты и забыл?
- Ну да. А что?
- Слыхал последнее, что я говорил перед строем, а?
- Ну, конечно. Так что из того?
- А что тебе капитан говорил?
- Не помню. Я встал, чтобы отдать ему честь, а он говорит: "Не
трудитесь", так что я не стал козырять. Имею полное право не козырять
офицеру, раз он говорит, что не надо. В чем дело?
- А как ты думаешь, что теперь сделают с этим твоим капитаном?
- Что с ним сделают?
- Вышибут вон из армии.
- Почему?
- А ты и не знаешь?
- Откуда ж мне знать?
- Ты там был, нет? Ты да он... Что, не так?
- Не понимаю, что вы хотите сказать.
Виктор с недоумением на всех оглянулся, и все стали строить ему
умильные рожи, так что он наконец-то понял, что Какалокович силился ему
втолковать.
- Не говорите глупостей, - сказал Виктор.
Он повернулся и ушел, а ребята стали просить:
- Ну, сержант, что случилось? Расскажите нам, ладно?
- Я там не был, - сказал сержант, - но говорят, у капитана с Виктором
завелся флирт. Во всяком случае, капитан с ним заигрывал. А Виктор, пожалуй,
даже и не понял, что ему нужно. Он, конечно, тупица изрядная.
- Кто-нибудь, возможно, наклепал на капитана, - сказал Вернон Хигби.
- Ну да-а! - протянул сержант. - Это такой фрукт. Его выследили. А с
вами, ребята, никто тут не флиртовал последнее время? Армия таких не
потерпит.
Все расхохотались, а Джо Фоксхол сказал:
- Вы тут единственный, кто с нами флиртует, сержант. Да вы не только
флиртуете, вы каждый день... нас с утра до вечера.
- Что верно, то верно, - согласился Какалокович. - А если кому из вас,
ребята, это не нравится, можете... себя сами. Ну а с тобой никто не
флиртовал?
- С кем это? - спросил я.
- С тобой, - сказал Какалокович, и тут я понял, что он обращается ко
мне, и очень испугался: ведь теперь ребята меня засмеют.
- С ним? - удивился Джо Фоксхол. - Вы имеете в виду Весли Джексона? Да
какой дурак станет флиртовать с этакой образиной?
- Да, никак, вы, ребята, воображаете, будто вы красивее его, -
вступился Гарри Кук. - Вы небось думаете, что вы неотразимы как для мужчин,
так и для женщин. А вы бы хорошенько поглядели на себя в зеркало, когда
бреетесь. Тоже ведь не ахти какой товар, знаете ли. Да не все красивые
женщины дуры, и у такого парня, как Весли, куда больше шансов заполучить
хорошую жену, чем у вас, меднолобых: у него кое-что найдется и кроме
наружности.
- А наружность у него разве плохая? - сказал Джо Фоксхол. - Ну-ка,
Весли, что ты скажешь про своего дружка, который защищает тебя таким
странным образом? Оскорбительно, верно? Ну что ж, а вот самому некрасивому
парню в Бейкерсфилде всегда достаются самые красивые девчонки, кто ж этого
не знает!
- Ну ладно, ребята, - примирительно сказал Какалокович. - Помните, вся
эта неофициальная штуковина должна остаться между нами. Не годится, если
скандал обнаружится.
- Какой скандал? - спросил Джо.
- А не все ли равно какой, - отвечал Какалокович. - Мое дело было
объявить, как мне поручил ротный.
- И вы сделали это самым изящным образом, - сказал Джо фоксхол. - Вы
настоящий европеец, сержант.
- Что значит европеец? - спросил Какалокович.
- Уж не хотите ли вы сказать, что не знаете, что такое европеец? А,
сержант?
- Я поляк, - сказал Какалокович.
- Вы человек светский, - пояснил Джо Фоксхол, - вот что вы такое,
сержант.
- Ладно, - сказал Какалокович. - Вы, большие умники из университетов и
прочих подобных мест, можете смеяться над тем, как я говорю, да не
забывайте, что я тот самый парень, что сидит в канцелярии и решает, кому
погрязней назначить работу, а ваша фамилия мне знакома, рядовой Фоксхол.
- Не может быть, чтобы вы сыграли такую грязную шутку, сержант! -
воскликнул Джо Фоксхол. - И это с человеком, окончившим бейкерсфилдскую
среднюю школу!
- Не морочьте мне голову бейкерсфилдской школой, - сказал сержант. - Я
просматривал все учетные карточки в нашем подразделении и хорошо знаю: вы
окончили Калифорнийский университет. Пусть я буду необразованный, ладно, но
не забывайте тоже, что я ваш сержант.
- Ладно, сержант, не забуду, - сказал Джо. - Но вы не находите, что нам
нужно показать учебный фильм в двух частях о том, как расправляться с
гомосексуальными капитанами? Виктор Тоска не знал вчера, как быть. Он думал,
им надо честь отдавать.
- Ничего, - сказал Какалокович, - обойдется и так. Вы только, ребята,
помалкивайте да намотайте себе на ус, что я вам говорил.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Джо Фоксхол объясняет Весли, что такое жизнь
На следующий вечер мы с Джо Фоксхолом были вместе в караульном наряде,
и он заговорил о нашей жизни в армии.
- Когда ты оправишься от первого потрясения из-за того, что тебя
превратили в барана, и к тебе возвращается мало-помалу твое собственное
милое "я", необходимое и обязательное для каждого смертного, худшей вещью во
всем этом деле, по-моему, становится ожидание. Малое ожидание и большое.
Ждешь еды, ждешь прививки, ждешь осмотра, ждешь увольнительной. Затем -
большое ожидание: ждешь писем, ждешь, куда тебя отправят дальше, ждешь,
чтобы война скорей кончилась, и, конечно, больше всего хочешь знать, убьют
тебя или ты жив останешься. Ты, верно, помнишь этих ребят в джипе, что в
темноте скатились с обрыва, ну, так они были за тысячи миль от войны, но
тоже гадали, останутся они в живых или нет, - и вот, не остались.
Мы сидели на наших койках в караульном помещении. Это не тюрьма, как
думают многие, а просто комната или здание, где ребята из караула ожидают
очереди заступить на пост и где они сидят или спят четыре часа после двух
часов пребывания на посту. Мы с Джо Фоксхолом ждали грузовика, который
должен был прийти через десять минут и отвезти нас на посты.
- Вся наша жизнь, - говорил Джо, - одно сплошное ожидание. Всякий
человек, облеченный в бренную земную оболочку, ждет, конечно бессознательно,
пока эта оболочка износится и в прах обратится. Словом, ждет смерти. Но так
как он знает, что ему положено распоряжаться своим телом еще тридцать или
сорок лет, он принимается ждать чего-нибудь другого. Юношей он ждет, когда
станет мужчиной. Потом ждет жены. Потом - сына. Потом ждет, когда сможет с
ним разговаривать. Или, если он не захочет с самого начала ждать жену, он
ждет девушку, которая повлияет на все его существо, заставит его
почувствовать, что он нечто большее, чем продукт смешения нескольких
жидкостей, переливающихся в его теле, нечто большее, чем глупое, слабое,
смешное животное в пиджаке и брюках; заставит его почувствовать себя
бессмертным. Иными словами, он ждет переживаний, ждет влюбленности, ждет
мудрости, которая, как он думает, приходит с любовью. Или, если он не хочет
ждать ни жены, ни любовной мудрости, может быть, он ждет, что сделает нечто
значительное, выйдет в люди, как говорится; создаст себе известность в
обществе, в народе, а не только в своей семье или в тесном кругу друзей и,
по сути дела, прославится перед богом: напишет песню, совершит откровение в
науке или поэзии, раскроет истину и снищет благословение божие. Но все
сводится всегда к одному: он хочет жить. Он хочет выиграть ставку. Он знает,
что рано или поздно умрет, но хочет преодолеть самое смерть, если сможет.
Все, чего мы достигли на этом свете, возникло из борьбы человека со смертью:
наши песни, наша поэзия, наша наука, все наши истины, наша религия, наши
танцы, наша правительственная система - все, все на свете; торговля,
изобретения, машины, пароходы, поезда, самолеты, оружие, комнаты, окна,
двери, дверные ручки, одежда, кухня, вентиляторы, холодильники, башмаки...
Ты следишь за моей мыслью?
- Разумеется, слежу, - сказал я. - Но как тебе удалось постичь всю эту
премудрость?
- Как? Я же тебе объясняю. Я хочу, чтобы бог мне улыбался. Хочу быть
красивым. Хочу, чтобы при взгляде на меня у детей сияли глаза. Хочу, чтобы
меня любили прекрасные женщины. Хочу жить так славно и благородно, как это
только возможно при моей шкуре, напиханной всяким паршивым хламом.
- Ты что, изучал философию в Калифорнийском университете?
- Философию? - сказал Джо с презрением. - Самого себя - вот что я
изучал в университете. Но и до сих пор еще не очень-то много знаю и каждый
день узнаю что-нибудь новое. Но чем больше узнаю самого себя, тем больше и
тебя тоже.
- Как это так?
- А вот так: что ты, что я - ведь это одно и то же. И не только ты да
я, одни мы с тобой, а и все другие, кого ни возьми: Какалокович, Лу
Марриаччи, Гарри Кук, Вернон Хигби и миллионы других людей во всем мире,
которых мы с тобой никогда не видали, да и вряд ли увидим.
- Ты хочешь сказать, все люди на свете такие же самые, как и мы?
- Да.
- И эскимосы?
- Да.
- И китайцы?
- Да, абсолютно все.
- И немцы?
- Все, все!
- И японцы?
- Ну да, - сказал Джо, - как ты не понимаешь? Мы с тобой - это пара
японцев.
Тут Джо умолк, и я понял, что теперь мой черед сказать что-нибудь, но я
не знал, что мне говорить, потому что только сегодня на занятиях лейтенант
сказал, что японцы - это обезьяны, а не люди. Он сказал, что они трусы.
Сказал, что они людоеды. Что они не такие, как мы. Что они сражаются не за
свободу, а за своего императора, а император у них сумасшедший. Сказал, что
они все фанатики и готовы подохнуть как собаки, целыми тысячами, за своего
императора, которому поклоняются, как богу. И еще, сказал лейтенант, мы
должны понимать, против кого мы воюем, должны научиться ненавидеть врага,
чтобы убить его, когда встретимся на поле боя. Я не знал, что сказать Джо
Фоксхолу.
- Понял, что я тебе говорю? - спросил наконец Джо.
- Не знаю точно, - отвечал я.
- Да ты послушай, - сказал Джо. - Все люди на свете такие же, как и мы,
и все они ждут одного - смерти. А тем временем живут вот так, как я тебе
рассказывал. Так вот, если ты ненавидишь себя - что ж, тогда можешь
ненавидеть и японцев. Можешь ненавидеть немцев и итальянцев, венгров, болгар
- всех, кого хочешь. Что до меня, я ненависти к себе не питаю и не вижу,
зачем это нужно. А раз это так, то я не могу ненавидеть и никого другого.
Может быть, мне и придется когда-нибудь убить человека, для того чтобы он не
убил меня, но, черт побери, чего ради мне его ненавидеть? Да пропади я
пропадом, если, убив человека, подумаю. что сделал доброе дело. Будь я
проклят, если подумаю, что сделал этим что-нибудь для себя, для тебя, для
своей семьи или твоей, или для родины, или для мира, для истины, для
искусства, для религии, для поэзии... Понял теперь?
- Кажется, да, - сказал я. - Ты убежденный противник войны, верно. Джо?
- Ерунда, - сказал Джо. - Плевал я на убеждения. Противиться войне,
когда она развязана, - это все равно что противиться урагану, который
оторвал твой дом от земли и уносит его в небеса, чтобы потом грохнуть оземь
и расплющить с тобой вместе. Если ты против этого протестуешь, то уж
наверняка убежденно. Да и как же, черт возьми, иначе? Но что толку от этого?
Ураган - дело рук божьих. Война, может быть, тоже - я еще не знаю как
следует. Но подозреваю, что она - дело рук человеческих. Я войны не люблю.
Ненавижу ее всею душой. Но когда меня подхватил ее чудовищный экскаватор,
что я могу поделать? Разве только надеяться, что останусь в живых. И я
надеюсь, можешь не сомневаться.
В это время подошел грузовик, мы взяли свои винтовки, вышли вместе с
остальными ребятами и взобрались в кузов. Мы с Джо сели рядом. Не знал я,
что ему сказать, предложил сигарету, он ее взял. Я поднес ему огонька,
закурил сам. Он глубоко затянулся и сказал:
- Мы все ждем смерти, а сигареты помогают нам ждать.
Время близилось к полночи. Заступали на пост мы ровно в двенадцать,
потом в течение двух часов обходили свой участок, а потом грузовик нас
забирал и отвозил обратно в караулку, где мы могли отдыхать и спать четыре
часа. В шесть утра мы опять заступали на пост - еще на два часа.
- Хорошая вещь сигареты, - продолжал Джо. - Без них люди и воевать не
станут. Понимаешь, они слегка одуряют, ровно настолько, чтобы ты мог
поддаться еще большему одурению, но не доходил до безумия. Что-то в тебе не
хочет, чтобы тебя убивали, и приходится его успокаивать, заглушать
небольшими дозами смерти - сном, забвением, дурманом - при помощи табака,
алкоголя, женщин, труда или чего бы там ни было. Приходится все время
ублажать это ч_т_о-т_о, потому что оно ужасно чувствительно. Оно возопит в
тебе, если не усыпить его вовремя. Обычно мы его убаюкиваем по не очень
серьезным поводам, но на войне положение посерьезнее, и ты вынужден усыплять
это нечто всеми доступными средствами и подчас доводить его до полного
бесчувствия, если уж очень солоно придется. Но беда, если ты потеряешь меру
и, вместо того чтоб его усыпить, убьешь его. Ибо этим ты убьешь самого себя
- тело твое еще будет жить, но истинная жизнь в тебе умрет, и это самое
страшное, что может случиться с тобой во всей этой дурацкой истории.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Весли жаждет любви и свободы, а сержант Какалокович позорит военный
мундир
Мы прибыли на участок, который я должен был охранять. Я попрощался с
Джо и сошел с грузовика.
- Всю нашу жизнь, - сказал Джо, - мы только и делаем, что ждем. Два
часа ты будешь ждать, когда наконец эти два часа пройдут. За два часа на
миллион лет состаришься.
- Увидимся, когда они пройдут, - отвечал я.
- Ладно, - сказал Джо. - Гляди почаще в небо, не забывай.
- Ладно, - ответил я.
Я сменил на посту Лу Марриаччи и тщательно проделал все формальности, а
Лу удовлетворенно кивал головой: он принадлежал к числу людей, которым
доставляет удовольствие наблюдать, как другие делают что-нибудь глупое.
Когда все формальности были выполнены и Лу обошел со мной участок, чтобы я
знал, что мне охранять, когда я официально заступил на пост, а Лу стал
персоной неофициальной, он сказал:
- Ну, малый, не усердствуй понапрасну. Не вздумай пугаться и стрелять в
первого прохожего, которого ты принял за шпиона - он, бедняга, может, и рта
раскрыть не сумеет со страху, перепугавшись не меньше тебя.
- Ладно, Лу, - сказал я.
- Таким, как ты, всегда нужно стараться, как бы в беду не попасть, -
продолжал Лу. - Убивать никого не надо. Попроси человека по-хорошему
удостоверить свою личность, и пускай себе идет спать. Это будет, наверно,
свой брат рядовой, бредущий в казармы из города, так ты его смотри не убей.
У него мама есть.
- Ни в кого я стрелять не буду, - отвечал я.
Ребята из грузовика закричали Лу:
- Давай, давай, поехали! Не можем мы болтаться тут всю ночь!
- Я пойду пешком! - прокричал им Лу в ответ. Он отдал одному из ребят в
машине свою винтовку, водитель включил скорость, и машина загрохотала по
шоссе.
Я думал, Лу отправится в караулку сейчас же, но он остался, зашагал со
мной в ногу и начал болтать.
- Тихо, тихо, малый, не спеши, - говорил он. - Два часа - это долгое
время. Торопиться некуда, все здесь под рукой. Знай топчись все кругом да
кругом.
Я сбавил шаг. Видно, я расхаживал слишком быстро для часового. Нести
охрану не значит гулять, это значит сторожить, быть всегда начеку.
Ноябрь был на исходе, погода стояла холодная, ясная, и; таким одиноким
чувствует себя в это время человек, о чем бы он ни задумался, так печально и
грустно ему, как это бывает только в детстве на рождество, когда и сам не
знаешь, о чем печалишься.
На небо можно было заглядеться, что и говорить. Таким широким и
глубоким я его еще никогда не видал. Звезд пока зажглось не больше чем с
полдюжины, но все они были крупные, яркие и красивые. Я был еще под свежим
впечатлением всего того, что наговорил мне Джо про ожидание, и я не мог не
удивляться звездам: как долго они ждут, сколько лет уже прождали и сколько
сотен лет еще будут ждать после того, как на земле умрет и будет позабыт
последний человек, - для них все остается по- прежнему.
- О чем это ты размечтался? - спросил меня Лу.
- Так, ни о чем, - сказал я.
- Так куда же ты идешь, как ты думаешь?
- Что значит - куда?
- Ты забрел за черту участка.
Лу провел меня обратно на участок и сказал:
- Мне нужно кое о чем с тобой потолковать.
- Но это против устава - гулять с часовым, ведь я сейчас на посту.
- Знаю, - сказал Лу, - но ты не беспокойся, со мной не пропадешь.
Кругом ни души. Если кто-нибудь появится, я исчезну.
Участок, который я охранял, был около квартала в длину и с полквартала
в ширину и весь был заставлен армейскими грузовиками и платформами. Двумя
кварталами дальше виднелся ряд новых, недостроенных казарм, а за ними уже не
было ничего, кроме открытого поля и леса, куда я иногда уходил, чтобы побыть
одному. Это был крупный лагерь в глубине страны, милях в семи от Сакраменто,
его пересекали несколько проездов и автострада, где в эти ночные часы не
было почти никакого движения.
Изредка вдоль автострады, к западу от нас, мелькали огоньки, и я гадал,
кто бы это мог быть и куда идет машина. Я завидовал этому человеку, его
свободе, тому, что у него есть автомобиль, что мчится он в эти ночные часы
по пустынному шоссе, что есть у него дом и семья, есть куда ехать. Я
представлял себе - вот он, один в тайном мире любви, зимней ночью приезжает
домой на машине, ставит ее под навес, входит в дом, к жене, на кухонном
столе его ждет ужин. Вот он привлекает жену к себе и целует, а потом сидит с
ней за столом и тихо беседует - не о чем-нибудь серьезном, таком, что
говорил Джо Фоксхол, а просто о всяких мелочах - где он был и что делал. Я
даже как будто слышал, как он говорит, и я знал, что они вовсе и не думают
ждать смерти. "О милая, вот мы и опять вместе!" И я чертовски хотел быть
мужчиной. Хотел быть тем, который там сидел. Чертовски хотел быть дома, со
своей женой. Я представлял себе: война кончилась, и это я там сижу за
столом. "О дорогая, война позади, и вот опять ноябрь, и студеное небо, и
яркие звезды, любимая! И это все, что нам нужно, и никто нас больше не
потревожит".
Я так далеко унесся в своих мечтах об удивительном счастье одних людей
и о злосчастье других, что, видно, совсем позабыл, где я и зачем нахожусь,
потому что Лу вдруг схватил меня за плечи и встряхнул - и тут же исчез. Я
увидел, что кто-то идет, и, так как я обязан был его окликнуть, я сказал:
- Стой! Кто идет?
Однако голос мой прозвучал так слабо, что я вынужден был повторить
оклик. Но человек и после этого продолжал идти, и я оробел; я-то думал, что
он остановится и ответит, а тут я не знал что делать. Наверное, Лу
сообразил, что происходит, потому что он вдруг откуда-то выскочил, вырвал у
меня из рук винтовку, крикнул: "Стой!" - и человек остановился.
Тогда Лу потребовал, чтобы неизвестный назвал себя, и тут оказалось,
что это сержант Какалокович своей собственной персоной, пьяный и глухой к
голосу закона и порядка.
- Ах ты старый сукин сын, - сказал Лу. - Застрелить бы тебя - и дело с
концом.
- Застрелить? Меня? - вопросил Какалокович. - За что?
- За что? - повторил Лу. - За то, что ты не остановился, когда я тебя
окликал.
- Я остановился, - возразил Какалокович.
- Да, - сказал Лу. - После того, как я тебя окликнул три раза.
Благодари бога, что я не выстрелил в тебя после второго оклика.
- А за что в меня стрелять?
- За то, что ты сержант, - сказал Лу.
Я держался в стороне, в тени, потому что могло показаться странным, что
два человека охраняют один и тот же участок одновременно.
- Хороший из тебя сержант, нечего сказать, - продолжал Лу. -
Хорошенький примерчик подаешь мальчуганам из честных семей Сан- Франциско,
Окленда и других городов. Сведу-ка я тебя к караульному начальнику.
- К караульному начальнику? - повторил Какалокович. - За что?
- За то, что не останавливаешься по требованию часового. За то, что
напился пьяный и имел половые сношения не при исполнении служебных
обязанностей.
- Половые сношения? - удивился Какалокович. - Да я прямо из церкви.
- Ты прямо из публичного дома, - сказал Лу. - От тебя разит духами на
расстоянии.
- Из польской церкви, - проговорил Какалокович.
- Ты пьян, - сказал Лу. - Послушай-ка, сержант. Мой долг наказать тебя
в назидание другим, и я свой долг исполню, как это ты всегда от меня
требуешь. Я исполнял свой долг, когда ты мне приказывал идти в наряд на
кухню. Я исполнял свой долг, когда ты заставлял меня убирать казарму. Я
исполнял свой долг всякий раз, когда ты от меня этого требовал, и я исполню
свой долг и на этот раз. Завтра утром ты будешь разжалован в рядовые.
Сержант был пьян, но не настолько, чтобы не понять, что попал в
переплет; не настолько пьян, чтобы Лу не мог вдоволь над ним потешиться в
эту ночь, под этим изумительным пустынным ноябрьским небом. Немного погодя
сержант обсудил с Лу условия мирного соглашения, и условия эти были жесткие.
Лу потребовал от сержанта, чтобы отныне - никаких глупостей; никаких нарядов
вне очереди - ни для него, ни для Доминика Тоска, ни для Виктора Тоска, ни
для Весли Джексона.
- Весли Джексона? - повторил Какалокович. - А он тут при чем?
- Не твоя забота, - отрезал Лу. - Просто запомни, что он включен в
сделку, и все тут.
- Ладно, - сказал Какалокович, и вот так я вдруг узнал, что отныне меня
ожидают либо лучшие дни, либо еще худшие беды. Если вдруг сержант все
позабудет к утру, когда протрезвится, или, наоборот, все припомнит и решит
поквитаться с Лу, да и с нами тоже - что тут поделаешь? Пропадешь. Но я
никак не предполагал, что Лу так здорово знает дело.
- Что у тебя есть при себе? - спросил Лу. - Чтобы закрепить договор,
законный и нерушимый.
- Законный и нерушимый, - повторил Какалокович.
- Да ну, поживей, - сказал Лу. - Что у тебя в карманах? Выкладывай все.
Какалокович выложил все, что было у него в карманах, а Лу тщательно все
осмотрел и отобрал бланки удостоверений, номерки и всякие другие предметы,
необходимые для выполнения обязанностей сержанта, и рассовал их по своим
собственным карманам. Так как Лу забрал все, кроме денег, хлама набралось
порядочно.
- Утром я отдам тебе то, что мне не понадобится, - сказал Лу. - Сделаю
так, что никто не увидит. А сейчас я провожу тебя домой и уложу в постельку,
но наперед, гляди, будь миленьким со мной, и с Домиником, и Виктором Тоска,
и с Весли Джексоном - понял?
- Есть, - сказал Какалокович.
- Так будь же паинькой, и все сойдет гладко, - продолжал Лу. - Я с
тобой по-хорошему, и ты по-хорошему с нами. Нас всего четверо. Нам могут
понадобиться увольнительные вне очереди и прочие мелкие поблажки. Мы будем
вести себя примерно, так что ты всегда сможешь сказать, что наградил нас за
отличное поведение, на случай, если кто начнет совать свой нос, - понятно?
- Есть.
- И благодари бога, что я тебя не убил, - сказал Лу. - Ты и представить
себе не можешь, как я был близок к этому. По виду ты сущий немецкий шпион.
- Польский - поправил Какалокович.
Лу отдал мне винтовку.
- Я скоро вернусь, - сказал он.
- Ну, пошли, - обратился Лу к сержанту. - Ты едва на ногах стоишь.
Держись за меня. Я отведу тебя домой.
Лу уволок сержанта, и я еще долго слышал, как он его пилит и пилит за
то, что тот напился пьян, и мне было жалко беднягу, хоть он и сержант.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Весли Джексон гадает на звездах и узнает свою судьбу
Я смотрел, как они удаляются по направлению к казармам. Лу помогал
сержанту держаться на ногах. Удивительно, думал я, но что тут было
удивительного - не мог понять. Может быть, то, что сержант сказал Лу, когда
они тронулись в путь.
- Потише иди, - сказал он. - Я ранен.
- Ничего ты не ранен, - возразил Лу. - Ты просто пьян.
- Нет, ранен, - повторил сержант. - У меня кровь идет.
Странные вещи говорят иногда пьяные люди. Я это знаю по своему отцу.
Иной раз и половины не поймешь из того, что он болтает, когда напьется, но
я-то знал, что все это не так глупо, как кажется. Какалокович ранен не был,
и кровь у него не шла, но я понял, что он хочет сказать, и, видно, Лу тоже
понял, потому что убавил шаг. Сначала Лу обращался с сержантом так, будто
очень зол на него и не хочет зря время терять на человека, который так
нализался, что не может идти прямо и еле ворочает языком, но я понимал, что
это он так, шутки ради.
Скоро они скрылись из виду, и я остался один. Я ничего не имею против
одиночества, но тут, сказать по правде, малость оробел. Я обошел разок
вокруг участка, надеясь, что мне никто не попадется и не нужно будет никого
окликать, так как мне это очень не нравилось. Пускай меня окликают,
пожалуйста, но сам я окликать других не любил.
Я припоминал наставления, которые нам всегда давали, когда мы
готовились идти в караул, а сам все глядел в небо, на звезды, и грезил о том
счастливце на воле.
Наставления бывали всегда одни и те же - во всяком случае, по смыслу.
"Помните, солдаты. Это очень серьезно. Вы идете туда не для потехи и не
в наказание. Нести караульную службу - это честь, которой каждый солдат
нашей доблестной армии должен гордиться. Это также большая ответственность.
Вы идете туда, чтобы защищать свою страну от врага. Окликайте проходящих
ясным и громким командным голосом. Если первый ваш оклик останется без
ответа, окликайте вторично. Если не подействует вторичный ваш оклик и вы
решите, что дело не чисто, - стреляйте, и стреляйте насмерть! Вы исполните
свой долг - все равно, кого бы вы ни убили: майора, полковника или генерала.
Если же вы увидите, что нет ничего подозрительного - допустим, вам ясно, что
это пьяный, или вы узнали человека в лицо и уверены, что все в порядке, -
можете не стрелять, по вашему усмотрению. Но не рискуйте. Враг - в наших
рядах. Он может напялить американскую форму, вам может показаться, что вы
его узнаете, но не будьте глупцами, не рискуйте - это может стоить вам
жизни. Если вторичный ваш оклик останется без ответа, стрелять - это не
только ваше право, это ваш долг".
Не нравились мне такие наставления. Несколько человек было убито, но ни
один из них не оказался врагом. По большей части это были солдаты. Сколько
раз слыхали мы о том, как часовые стреляют в невинных людей. Большинство
рассказов приходило из других лагерей, но однажды ночью наш солдат
подстрелил парнишку из соседней роты. Этот парень умер прежде, чем ему
успели оказать помощь, а солдату, который в него стрелял, дали отпуск домой,
чтобы он мог прийти в себя после потрясения. К нам он уже не вернулся. Его
перевели в другой гарнизон, где никто не знал, что он убил человека из
американской армии.
Я уже трижды обошел свой участок. Много разных мыслей промелькнуло у
меня в голове, потом я замурлыкал какую-то мелодию, но не мог никак
вспомнить, что это за песня и где я ее слышал. И вдруг сразу вспомнил,
потому что всплыли в памяти слова: "Скажи, браток, куда нас гонят?" Это была
папина песенка еще с прошлой войны.
После этого я стал думать, о чем это Лу хотел со мной поговорить. Потом
откуда ни возьмись появилась какая-то собачонка и увязалась за мной. Я ей
очень обрадовался. Кругом было тихо-тихо, я слышал только свои собственные
шаги, а собачонки и вовсе не было слышно. Я разок остановился, хотел с ней
поговорить, хотя это и было против устава.
- Алло, приятель, - сказал я, но собачонка пустилась наутек. Немного
отбежав, она остановилась и потихоньку снова приблизилась. Видно, не совсем
была во мне уверена. Такие дворняжки встречаются повсюду, где стоят
войсковые части.
Тут мне ужасно захотелось курить, но это тоже запрещалось уставом, так
что я сперва воздержался. Однако вскоре я почувстовал себя таким несчастным,
что решил рискнуть, взял в рот сигарету, зажег, закурил, и сразу стало
легче. В точности, как говорил Джо Фоксхол. Я пробыл на посту всего тридцать
пять минут, а казалось - гораздо больше.
Я решил придумать какую-нибудь игру, чтобы время шло побыстрее, и
сказал себе:
"Отсюда до поворота ровно сто тридцать три шага", - и начал считать. Но
я ошибся. Шагов оказалось сто пятьдесят четыре.
Тогда я сказал: "Если я угадаю с точностью до десяти, сколько шагов от
одного конца участка до другого, тогда... Ну тогда война завтра кончится".
Но это было слишком уж глупо, и я решил сделать иначе.
"Нет, - сказал я, - если я угадаю, мне никого не придется окликать за
все время, я спокойно вернусь в караулку, увижусь с Джо Фоксхолом и
порадуюсь, что половина дежурства позади, и, может быть, вместо того чтобы
спать, мы посидим рядком, покурим и поболтаем".
Но я тут же сообразил, что увижусь с Джо Фоксхолом в караулке так или
иначе и мы все равно посидим, покурим и поболтаем. Так гадать неинтересно.
И тогда я сказал: "Если я угадаю расстояние с точностью до десяти
шагов, значит, у отца все в порядке. Он избавился от того ужасного
настроения, какое у него было, когда он ушел из дому, и теперь благополучно
живет где-нибудь в меблированных комнатах".
Но и это меня не вполне удовлетворило, хотя я от души пожелал, чтобы у
отца все было в порядке. И вот что я загадал: "Прежде чем война кончится, я
встречу девушку себе по нраву - мою девушку, мою невесту, мою жену. Мы
повстречаемся, полюбим друг друга, поселимся где-нибудь - и что нам до того,
как люди всего мира разделаются друг с другом".
Тем временем я прошел вдоль всего участка и не успел загадать, сколько
там шагов; теперь я шел поперек участка, а это было слишком уж короткое
расстояние, чтобы из-за него волноваться; слишком легкое для угадывания, как
я считал; поэтому я подождал, пока пройду этот кусок, и уже готов был
свернуть, чтобы идти опять вдоль.
Перед самым поворотом я сказал:
"Здесь ровно триста девяносто три шага. Если я угадаю с точностью до
десяти, я встречу Ее".
Я повернул под прямым углом и начал считать.
Число триста девяносто три я выбрал потому, что люблю число три и давно
уже считаю его своим счастливым числом, так же как и все числа, которые
делятся на три. Мой армейский порядковый номер весь состоит из троек и
девяток. Когда я был маленький, я любил число семь, но, вероятно, оно мне
показалось слишком большим, и я его разлюбил, а вместо него полюбил число
три. Все хорошее представлялось мне состоящим из троек.
Так вот я и надеялся, что загадал верно, но очень скоро убедился, что
перебрал. Тогда я стал укорачивать шаги - и все равно просчитался.
Получилось всего-навсего двести восемьдесят четыре шага, включая и
коротенькие, а такое число ничего мне не говорило. Если разделить двести
восемьдесят четыре на три, то получается девяносто четыре и две трети - тоже
ничего хорошего. Однако девятка в числе девяносто четыре - все-таки лучше,
чем ничего, поэтому я решил, что имею право загадать еще раз. Но так как
гадание о том, что я встречу свою девушку, уже один раз не вышло, я решил
загадать что-нибудь другое.
- И я сказал: "Если на этот раз появится в небе новая звезда или
какая-нибудь звезда упадет, тогда..."
Мне нужно было что-то загадать, но что, я просто не знал.
Однако вскоре пришла новая мысль, и на этот раз стоящая.
"Если за то время, что я обойду участок, появится новая звезда или
какая-нибудь звезда упадет, то я в эту войну убит не буду".
Ну и переволновался же я: боялся, что опять не выйдет. Ведь если идти
медленно, как положено часовому, и даже чуть-чуть помедленней, то на обход
всего участка понадобится каких-нибудь десять минут, а между тем, хотя я
смотрел в небо почти все время, что находился на посту, я не видал, чтобы
появилась хоть одна новая звезда или какая- нибудь упала. Но уговор дороже
денег, и раз я поставил условия, нужно было их держаться. Я находил, что мне
даже лучше оказаться в слегка невыгодном положении, ибо тогда, если я
выиграю, я буду знать уже наверняка, что меня не убьют в эту войну. Мне-то
ведь казалось, что шансы за то, что я уцелею, довольно малы, так что было
правильнее поставить условия потруднее.
Пока я размышлял обо всем этом, я не позволял себе смотреть на небо,
потому что, если бы новая звезда появилась прежде, чем я подтвердил
соглашение торжественным поднятием руки, оно бы все равно не считалось. Но
вот я поднял руку, заметил, где я стою, взглянул на небо и произнес:
- Если появится в небе новая звезда или какая-нибудь звезда упадет до
того, как я вернусь на то самое место, я, Весли Джексон, в эту войну не буду
убит.
Я решил не жульничать и не идти слишком медленно, ибо бога все равно не
обманешь. Если мне не суждено остаться в живых, лучше об этом знать наперед.
По крайней мере не придется зря нервничать. Я просто скажу себе: "Значит,
так тому и быть", - и не стану больше об этом думать.
Я шел и поглядывал на небо, и вот уже прошел больше половины пути, а
новых звезд все нет и нет и ни одна еще не упала.
Однако я не терял надежды.
Не знаю почему, но я чувствовал, что прежде, чем я пройду кругом до
конца, я увижу новую звезду. Я был уверен, что увижу ее. Не падающую звезду
увижу, а новую звезду; она появится в небе где-то далеко, за миллионы миль
от меня, и я буду знать, что меня не убьют. Мне было все равно, сколько
шансов против меня; я знал, что звезда непременно появится - совершенно
новехонькая, моя собственная, - чтобы поведать мне, что я останусь жив,
здоров, цел и невредим.
И вот я смотрю туда, где, по моим расчетам, звезда должна появиться -
далеко на востоке, примерно в двадцати футах над горизонтом. Я и теперь
ничего не знаю о звездах. Ни в какой части неба они находятся в то или иное
время года, ни куда они движутся, ни как называются, так что вы можете себе
представить, какой ничтожный шанс был у меня, когда я уставился именно в эту
часть неба. Но я ничуть не беспокоился. Я знал, что звезда моя взойдет, - и
не подумайте, что я вру: она действительно появилась. Она показалась в небе
гораздо раньше, чем я обошел весь участок. Я увидел ее так же ясно, как и
все другие звезды, и заметил в тот самый момент, как она появилась.
"Это чудо, - сказал я себе. - Это звезда взошла для меня. Бог послал ее
мне. Разумеется, она была там и раньше, только что-то ее заслоняло. А бог
услышал, что я загадал. Он убрал то, что мешало видеть звезду, и она мне
открылась, я увидел ее - и теперь я знаю, что не буду убит".
Я так обрадовался, что громко запел: "Скажи, браток, куда вас гонят?"
Маленькая дворняжка уже больше не трусила, и я тоже ничего не боялся -
решительно ничего. Я взял еще сигарету и закурил. Теперь мне было все равно
- даже если кто-нибудь покажется на дороге в лагерь и мне придется его
окликать.
И тут вдруг кто-то появился со стороны лагеря. Я сразу узнал Лу
Марриаччи, но все-таки закричал:
- Стой! Кто идет?
- Вот это порядок, - сказал Лу. - Давай еще разок.
И я прокричал еще раз, просто так, из озорства.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Лу Марриаччи просит у Весли услуги, которая ставит того в
затруднительное положение
Я прохаживался с Лу Марриаччи и недоумевал: что он такое задумал?
- Да ты, никак, потерял своего дружка, - сказал он про собачонку,
которая только что убежала. - Люблю людей, которых любят собаки. Это хорошие
ребята.
- Не все собаки меня любят, - сказал я. - А одинокий пес, да еще среди
ночи, готов подружиться со всяким.
- Э, нет, - возразил Лу. - Стоило мне появиться, как эта собачонка
припустилась со всех ног - только ее и видели. И не вернется, пока я не
уйду.
- Ты думаешь, ты ей не понравился?
- Не думаю, а знаю.
- А почему?
- Видишь ли, - сказал Лу, - собаки доверяют своему чутью. Они могут и
ошибаться, но большей частью угадывают. Я обходил этот участок за два часа
до тебя. Несколько раз я видел, как эта собачка принюхивается издали, решая,
можно ли ей подойти и завязать со мной дружбу. Понимаешь, так и не подошла.
Принюхалась ко мне, и я ей не понравился.
- Чем же ты это объясняешь?
- Собаки ищут, кто им по душе. Для себя-то я хорош, а для собак, видно,
не очень. А ты, видно, хорош и для себя и для собак. А коли так, значит, ты
славный малый, и поэтому я хочу с тобой поговорить.
- Хорошо, я слушаю.
- Прежде всего никому не рассказывай, что здесь произошло между мной и
сержантом. Я уложил его спать, и все в полном порядке. Теперь он будет с
нами по-хорошему. Он с нами, правда, и прежде по-свински не обращался, да
только никогда не мешает иметь какую-нибудь заручку против того, кому завтра
может взбрести в голову - стать свиньей. Какалокович парень хороший, но
служба есть служба, и время от времени ему приходится назначать нас в наряды
- сам знаешь: дневальным по линейке, по казарме, по кухне, в караульную
команду и все такое прочее.
- По-моему, дневалить нужно всем по очереди.
- Ну да, ты же пай-мальчик, - сказал Лу. - Конечно, по-твоему, каждый
должен нести свой наряд. Поэтому собачонка тебя и полюбила. А вот я не верю
этому. Я знаю, что каждый ловчится уйти от наряда. И мне это покою не дает,
потому что ничто на свете мне так не противно, как оказаться в дураках.
- Что ты хочешь этим сказать?
- В войну все должны нести свой наряд, все и каждый, если только он не
увиливает. Я-то вот в армии, а ведь я знаю многих, кто должен быть в армии,
а их там нет и в помине.
- Как же это?
- Они люди умные, не какие-нибудь простачки, - сказал Лу. - Когда
разгорится война, каждый мужчина в стране должен участвовать в ней, особенно
люди с мошной, у которых есть что терять, а вот они-то как раз в войне и не
участвуют. Им надо, чтоб ты да я воевали, а сами они только еще больше
наживаются за наш счет. Им наплевать, скольких бы из нас ни убили, лишь бы
им своего не потерять да еще прибавить малую толику. Зато ведь они ужас
какие патриоты - в десять раз больше, чем мы с тобой. Войну они любят, это
мы ее ненавидим. Почитывают о войне в газетах да журналах и знают о ней куда
больше, чем мы. Они и о других войнах знают все что надо. Они их изучают,
чтобы узнать, как лучше делать деньги на этой войне.
- Есть, видно, люди, для которых деньги важнее всего.
- Много таких, - сказал Лу. - Чересчур даже много. Но они не только за
деньгами гонятся. Они используют войну, чтобы заполучить еще и другое:
побольше власти, веса, известности. А мы, солдаты, превращаемся в стадо: за
пять шагов не отличишь одного от другого. Но к черту все это. Я хотел с
тобой поговорить вот о чем.
Несколько мгновений мы шагали молча, а потом он сказал:
- Я хочу уйти из армии. Я знаю, как это сделать. Но мне нужно немножко
помочь, и я прошу тебя это сделать.
- Не смогу я, что ты, - отвечал я. - Нас обоих расстреляют за такие
дела.
- Не думай, что я останусь перед тобою в долгу, - сказал Лу, - я тоже
для тебя что-нибудь сделаю.
- Нет, не могу, - сказал я. - Пусть я, по-твоему, простачок, но я служу
в армии и не стану жульничать.
- Ну а если это не жульничество?
- Нет, жульничество, - сказал я. - Я ведь вижу.
- Ладно, - согласился Лу. - Допустим, что придется немножко
сжульничать. А ты думаешь, в армии, в правительстве, да и по всей стране -
всё по- честному? Жульничество сплошное кругом - так оно было, так и будет
всегда, пока люди такие, как мы есть. Все люди - дерьмо.
- Может быть, но не всегда.
- Да и я не всегда, - сказал Лу. - У меня жена, я ее люблю, она - все
для меня. Сидит теперь дома и плачет целыми днями. Да ребят у меня трое, я
их тоже люблю. Не такая уж я дрянь, когда я с женой да с детьми. Мне сорок
лет. Не понравился я там у нас, по соседству, одному сукину сыну - он и
загнал меня в армию. Пронюхал, что я отложил немного деньжат про черный
день, и решил, что семье моей хватит лет на пять-шесть, чтобы прожить без
нужды. Вот он и сговорился с другими такими же сукиными сынами и решили они
меня сцапать, забрать в солдаты в наказание. Страна воюет, все взбудоражены,
сотни тысяч людей идут в армию - так они решили, почему бы и мне не пойти.
Один из них - грошовый адвокатишка, другой - хвастунишка судья, третий -
делец копеечный, - так ведь они у руля, и что ни скажут, все выйдет
по-ихнему. Толпа - за них, а что я людям? И бросили меня в армию, как вора в
тюрьму. Правда, я кое в чем согрешил, но ни гроша ни у кого не украл за всю
жизнь. Долги отдавал. Любил жену, детишек растил.
- А чем ты занимался до того, как попал в армию?
- Всем понемножку, - сказал Лу. - Держал бар на Пасифик-стрит в
Сан-Франциско. Там у меня в задней комнате шла небольшая игра. Да девушки
знакомые были, охотницы до легкого заработка.
- Это какого же легкого заработка? - спросил я.
- Сам понимаешь какого, - сказал Лу.
И верно, я понял. Может быть, я должен был почувствовать отвращение к
такому человеку: прохаживается со мной и рассказывает о себе разные такие
вещи - сначала про жену и детей, а потом - эти штучки. Но, видно, я и сам
человек не очень порядочный, потому что отвращения к нему не испытывал.
Может быть, потому, что я видел, что Лу мне не лжет, а говорит всю правду, и
я не мог не восхищаться такой откровенностью. Да занимайся я такими вещами,
мне бы наверняка было стыдно признаться кому-нибудь. Я бы наверняка соврал
или умолчал об этом, а Лу не лгал, говорил всю правду. Я подумал, что если
бы все говорили правду вот так напрямик, не скрывая, кто кем был и что
делал, то мир стал бы чуточку лучше, и, может быть, поэтому Лу не вызывал во
мне отвращения. Хотя я не вполне уверен. Может быть, все-таки я не испытывал
к нему отвращения просто потому, что и сам я по натуре человек непорядочный.
- Ну, так что ты хочешь, чтоб я сделал? - спросил я.
- Ты мне сначала скажи, что я могу сделать для тебя?
- Ну, что ты! Ничего мне от тебя не нужно, но если я могу для тебя
что-нибудь сделать, за что меня не расстреляют, я, наверно, сделаю. Детишек
твоих как зовут?
- Старшего - тоже Лу. Потом идет девочка. Роза, потому что так зовут
мою мать. А третий, совсем крошка, двухлетний - Майкл, потому что так звали
моего деда.
- А жену твою как зовут?
- Марта.
- Так что ты хочешь, чтобы я сделал, Лу?
- Видишь ли, я должен заступить на этот пост в четыре утра.
- Так.
- Но меня в это время не будет ни в караулке, ни здесь.
- А где же ты будешь?
- Сбегу, - сказал Лу. - Дня через два-три меня разыщут. А я ничего
помнить не буду. Тогда станут выяснять, кто меня видел последний. А это
окажешься ты. Когда я укладывал сержанта в постель, я боялся, как бы кто
меня не увидел, думал, не пришлось бы отложить это дело, но никого
поблизости не было. Все спали, никто меня не видал. Вот возьми, это бумажки
сержанта. Все до единой. Я хочу, чтобы ты отдал их ему утром, и все. Если он
поинтересуется, как они к тебе попали, напомни ему, что он был пьян,
возвращался в казармы и не ответил на оклик, так что ты его чуть не
застрелил, да хорошо - вовремя узнал. Скажи ему, что он не хотел идти домой,
пока ты не возьмешь на сохранение его вещи. А теперь ты их ему возвращаешь.
- А если он вспомнит, что ты укладывал его в постель?
- Вспомнит, да не слишком ясно, - сказал Лу. - Это-то мне и нужно.
Будто бы и вспомнит, да не захочет дела поднимать.
- А вдруг он заявит, что его кто-то уложил спать?
- Он был пьян. Ему это привиделось. Да никому он об этом не скажет. А
вот когда ты отдашь ему эти бумажки, он может отвести тебя в сторонку и
спросить. Скажи ему, что он дал тебе бумажки и пошел домой.
- Ну а если он только поглядит на меня и ничего не скажет?
- Тем лучше. Может случиться, что никто тебя ни о чем и не спросит, -
тем лучше.
- Думаешь, у тебя это выйдет?
- Должно выйти, - сказал Лу. - Жена плачет целыми днями. Мне брат
описал все как есть. Ну а жена - она пишет только красивые письма: мол, все
прекрасно. Пишет мне неправду и молится за меня каждое утро и вечер.
- Молится?
- Ну конечно,- сказал Лу.
- А куда ты пойдешь? Где будешь скрываться?
- Лес этот видишь?
- Ну да.
- Был там когда-нибудь?
- Был.
- Так вот, - сказал Лу, - несколько дней и ночей я проведу в этом лесу.
- А еды ты себе приготовил?
- В еде я не нуждаюсь. Человек, потерявший голову от тревоги за жену и
детей, не берет с собой завтрака.
- Так что я должен сделать? Отдать Какалоковичу эти бумажки - и все?
Так, что ли?
- Да. А если кто-нибудь спросит, принимал ли ты от меня этот пост,
скажи - да. Ведь это правда. Если спросят, садился ли я на грузовик, чтобы
ехать в караульное помещение, скажешь - нет. И это правда. Может быть, ты
видал, как я пошел по направлению к казармам? Да, видал. Ты увидишь, как я
пойду туда через несколько минут, так что это тоже будет правда.
Лу подождал немного и спросил:
- Хочешь для меня это сделать?
- Хотеть не хочу, говоря по правде. Никогда я ни в чем дурном не
участвовал. Боюсь, что и солгать по-настоящему не сумею. Я ненавижу ложь.
Когда мне кто-нибудь лжет, меня тошнит, не знаю отчего.
- Хорошо, я вернусь в караулку, - сказал Лу. - И забудем об этом. Я
понимаю твое состояние. Католик я неважный, но не такой уж плохой, чтобы не
уважать человека честного.
- Да я не договорил, - сказал я. - Я не хочу этого делать, но сделаю.
Постараюсь держаться правды, но если придется солгать, ну что ж - наверно,
солгу.
- Надеюсь, тебе лгать не придется, - сказал Лу. - Вовек не забуду твоей
услуги.
И вот он ушел по направлению к казарме, и я опять остался один. Я
думал, прошла уйма времени, но было только двадцать пять минут второго, так
что до смены оставалось еще тридцать пять минут.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Весли окликает полковника Ремингтона, который честит демократов и
состязается в лае с собакой
Оставшись один, я начал досадовать, что вошел в сговор с Лу, но я знал,
что я его не предам, что бы со мной ни случилось, и от этого расстроился еще
больше. Итак, я лжец. Я сделаю все, как просил меня Лу, буду отвечать на
вопросы - когда правду, а когда и нет. Но после того, как Лу освободится из
армии - если это ему удастся, - вот что я сделаю: я пойду и заявлю на себя.
Но как мне это сделать? Если я скажу, что я лжец, меня спросят, в чем я
солгал, и тогда мне придется сказать, что я лгал про Лу Марриаччи. И тогда
за ним пошлют - а он будет в это время дома, с семьей - и доставят его с
позором обратно в часть или посадят в тюрьму.
Нет, я уже никогда не смогу сказать правду. Слишком уж многие из- за
меня пострадают, если я стану говорить правду после того, как солгу.
Пострадают Марта Марриаччи и двое ее сыновей, Лу и Майкл, и ее дочка Роза. Я
останусь лгуном на всю жизнь, вот и все.
Словом, я почувствовал себя таким несчастным, что слезы выступили у
меня на глазах, и я подумал - уж лучше бы мне не родиться. Стоит ли жить,
если ты лжец?
И тут я заплакал, как плакал, бывало, шестилетним мальчишкой - тихо и
жалобно, - ведь не с кем даже поговорить.
Плакал я, плакал и вдруг слышу: кто-то идет по дороге. Я так был
расстроен и сердит на себя, что возненавидел весь мир и особенно того, кого
надо было окликнуть. Я уж больше не боялся, мне было все равно, что
случится. Пускай меня даже у...
