Кэтрин Энн Портер. Корабль дураков
страница №26
...нибыла ее вина - не следовало. Ни одна благородная дама не способна нанести в
политике такой ущерб, чтобы заслужить столь суровый приговор. Кстати, вы
ведь не только ее лечили, но и пользовались ее доверием, так что же именно
она сделала?
- Не знаю, - довольно резко ответил доктор Шуман.
Капитан Тиле дернул головой, набычился, лицо его медленно багровело.
- Так я и думал с самого начала, - злобно процедил он. - Очень жаль,
что ваше лечение ей не помогло. Как я понимаю, под вашим присмотром ей стало
много хуже... что ж, доктор Шуман, всякая плоть - трава, как сказал пророк
Исайя. Врачу не следует унывать от неудач.
Посреди этой речи доктор Шуман порывисто встал, а едва дослушав,
коротко кивнул и удалился; он видел, что капитан взбешен и расстроен, но и
сам кипел от еле сдерживаемого гнева и лишь много спустя мельком подумал,
что у капитана, похоже, сильно подскочило кровяное давление.
После укола, который ему сделал доктор Шуман, Дэнни уже не стонал в
полный голос и не грозился страшно отомстить Пасторе, но его распухшие губы
и кончик носа, едва видные из-под повязки, превратившей его голову в
огромный, как тыква, шар, всю ночь источали храп, бульканье, хриплое
бормотанье. Дэвид вошел и остановился, его шатало и качало, он широко
расставил ноги и, с трудом сохраняя равновесие, пытался понять, почему в
каюте такой безобразный разгром. Глокен, жалкий и несчастный, чуть не со
слезами начал умолять, чтобы Дэвид не спал ночь и ему, Глокену, тоже не
давал уснуть. На этом корабле боишься за свою жизнь, никто не может считать
себя в безопасности, все под угрозой - и невинные и виновные, невинные
прежде всего...
- Не всегда невинные, - возразил Дэвид и с пьяной важностью широким
жестом указал на Дэнни.
- Всегда, - в свой черед упрямо возразил Глокен.
- Ну, как угодно.
Дэвид дотащился до своей койки, рухнул лицом в подушку и отдался во
власть опьянения. Сквозь волны тошноты он погружался все глубже в бездонные
пучины забвения - и все же никак не мог потонуть. Его одолевал кошмар, все
тесней смыкались вокруг пляшущие языки пламени, оранжевыми молниями
вспыхивали какие-то мерзкие перекошенные рожи, безумные глаза, распяленные в
беззвучном вопле рты. Дэвид перевернулся на спину, открыл глаза, вновь
увидел нелепое убожество окружающего и услышал собственный громкий голос:
- Я уже дозрел до сумасшедшего дома!
- Что? Что такое? - тотчас откликнулся Глокен. - Не гасите лампу! Не
спите!
- Ладно, не буду, - сказал Дэвид, - А вы спите. Все уже кончилось.
Больше ничего не может случиться.
- Ох, откуда мы знаем? - простонал Глокен.
Но через несколько минут Дэвид понял, что горбун спит. Наконец он и сам
уснул и через час проснулся с чудовищной головной болью, череп раскалывался
на части, мучила отрыжка, жгла отчаянная жажда, а бунтующий желудок
отказывался принимать единственных своих друзей - аспирин и холодную воду.
Дэнни тоже проснулся, но лишь изредка стонал; попросил пить, но не мог
ни поднять, ни повернуть голову, чтобы выпить воды.
- Лежите вы тихо, черт возьми, да раскройте рот пошире, - сказал Дэвид.
- Я волью вам немного воды, и вы проглотите!
Так и сделали, причем немало было бестолковой суеты, немало пролито
воды. Дэнни давился и захлебывался, а Глокен умоляюще твердил:
- Bitte, bitte, bitte, дайте мне лекарство, герр Скотт, пожалуйста, мое
лекарство, я опоздал его принять, bitte...
Дэвид подал ему лекарство, проглотил еще аспирин, пошел к умывальнику
сполоснуться и, переодеваясь, спросил Дэнни, что с ним стряслось. Трудно
шевеля разбитыми губами, Дэнни медленно поведал о своих злоключениях, как
они ему представлялись, и такими словами, что Дэвид изумился: он-то полагал,
что знает все слова и почти все их значения. Зачарованно вслушиваясь в
богатую лексику Дэнни, он перестал было понимать ход событий, но тут из
глубин бурного повествования выплыло имя Пасторы.
- А вы уверены? - переспросил Дэвид. - В последний раз, когда я ее
видел, она удирала от вас со всех ног и порядком вас опередила.
- Я добрался до ее каюты, - прохрипел Дэнни, - а она выскочила и
набросилась на меня со штукой, которой колют лед. Провалиться мне, это ее
хахаль настропалил. Провалиться мне, он там был у нее за спиной. - Губы
Дэнни задрожали и покривились. - Деньги-то она из меня вытянула, прорву
деньжищ. Они все обдумали, играли наверняка, жулики, сволочи...
Дэвид решил, что с него хватит, и вышел, будто и не слыхал, как Глокен
умоляет не покидать его. Пускай Глокен сам вылезает на палубу, а он, Дэвид,
сыт по горло. Ссутулясь, ощущая слабость и тошноту, он уселся за свой
столик. Кажется, впервые не хотелось есть, он пил кофе и с тоской ждал -
хоть бы скорей пришла Дженни... а вдруг она не придет? - и против воли
поминутно оглядывался, когда кто-нибудь входил в кают-компанию; противно
было даже думать, что сейчас он ее увидит, но и ждать невыносимо, скорей бы
она пришла! Наконец-то он придумал, что ей сказать такое, чтобы ей нечего
было ответить. Пускай посмеет опять заявить: "Это была не любовь, Дэвид..."
Баста, на сей раз ему плевать, что это было. Крышка, он со всем этим
покончил, в Виго он высадится с этой посудины.
Он опять оглянулся - и вот она, Дженни, идет к нему. Он ослеп от
волнения и, лишь когда она подошла совсем близко, разглядел, что она бледна,
измучена и глаза опухшие, но при этом вся свежая, умытая, пахнет от нее
розами, и улыбается она открыто, дружески, хотя и немного смущенно. Села,
встряхнула салфетку.
- Господи, ну и вечерок вчера выдался, правда? В жизни я так не
напивалась. Интересно, чем кончилась лотерея? И все остальное? Дэвид,
лапочка, у тебя ужасно несчастный вид. Что с тобой случилось?
Хоть она и улыбалась, но в глаза ему не смотрела; заказала официанту
апельсиновый сок, кофе с молоком, джем и поджаренный хлеб, потом сказала:
- Что значит привычка. Заказываю, а ведь просто не в силах ничего есть!
А ты тоже, кроме кофе, ничего не хочешь?
- Слушай, Дженни, ты что? - срывающимся голосом заговорил Дэвид. - Очки
мне втираешь? Прикидываешься, будто ничего не помнишь? Ну нет, ты мне
никогда не верила, когда я говорил, что не помню, а теперь я не верю тебе.
- Что ж, справедливо, - сказала Дженни. - Но теперь как раз я тебе
верю, потому что я начисто все забыла, помню только, что много танцевала с
Фрейтагом, и мы гоняли по кораблю, и много пили, а потом вдруг я просыпаюсь,
и уже утро, я лежу в своей узенькой девичьей кроватке, голова у меня трещит,
а Эльза лежит в другом конце каюты и таращится на меня. Не успела я открыть
глаза, она спрашивает - ну, мол, как вы теперь себя чувствуете? Я с
восторгом сообщила ей, что чувствую себя премерзко, хуже некуда, и это ее,
кажется, очень утешило.
Так она болтала, но ей явно было не по себе, а Дэвид не спускал с нее
холодных испытующих глаз и наконец перебил:
- И ты ничего не помнишь?
- Я же изо всех сил стараюсь тебе объяснить: впервые за всю свою
беспутную жизнь я с какой-то минуты ровно ничего не могу припомнить. Одно
время мы ходили по всему кораблю вместе с миссис Тредуэл и ее надутым
красавчиком и пили все, что попадалось под руку, но я совершенно не помню,
как попала к себе в каюту.
Она охнула, болезненно поморщилась и, облокотясь на стол, закрыла лицо
руками.
- А ты уверена, что попала именно в свою каюту? - едко усмехнулся
Дэвид.
- Ну, проснулась я у себя, может быть, это все-таки доказательство. А
что? - спросила Дженни, но ее обдало холодом: Дэвид явно сейчас скажет ей
нечто такое, чего лучше бы не слышать, и втайне она уже предчувствует, что
это будет.
- Да ничего, - сказал Дэвид. - Это очень удобно - спьяну ничего не
помнить, правда?
- Совсем нет, - мрачно сказала Дженни. - Что тут удобного, если ты
опять выслеживал меня и подглядывал. Так в чем дело? Что я натворила?
На секунду он отвернулся, сбоку она видела его недобрую затаенную
усмешку.
- Спроси Фрейтага, - сказал он и посмотрел на нее в упор.
Дженни и так была бледна, теперь бледность стала зеленоватой. Слишком
хорошо знакома эта его усмешка, возмутительная, обидная...
- Что ж, после спрошу, - сказала она. - Мне не к спеху.
Голос прозвучал гневно, но не в лад ему глаза медленно наполнились
слезами. Ну конечно, опять она плачет, слезы она может проливать когда
вздумается, но на сей раз они не подействуют. И Дэвид сказал:
- Не плачь, Дженни, по крайней мере не на людях. Подумают, что я тебя
поколотил. У тебя это очень мило получается, но для слез уже поздновато. Мы
перешли некую грань, все кончено, давай посмотрим правде в глаза и разорвем
все это.
- Мы только тем и занимались - каждый день понемножку рвали, - сказала
Дженни, слезы ее разом высохли, лицо залилось гневным румянцем. - Что еще
надо - пустить в ход топор? Переломать друг другу кости? Я думала, можно
подождать, чтобы все это отмерло само собой, когда мы будем по-настоящему
готовы к разрыву... когда будет не так больно! Мы бы постепенно привыкли...
Теперь вспылил Дэвид:
- К чему, собственно, я должен привыкнуть? Смотреть, как ты непристойно
валяешься в самом людном месте, на шлюпочной палубе? Если ты осталась более
или менее верна мне, так только потому, что была уж слишком пьяная и твой
соблазнитель потерял к тебе всякий интерес. - Он налил себе еще кофе. -
Давай кончим этот разговор. Мне уже осточертело.
Дженни отхлебнула глоток чересчур горячего кофе и с трудом перевела
дух.
- Ты чудовище, понимаешь? Чудовище!
- Ты что, все еще пьяна? - спросил Дэвид почти с торжеством. - Со мной
иногда так бывало: кажется, что уже протрезвел и можешь опять встретиться с
мелкими гадостями обыденной жизни, а выпьешь горячего кофе и опять валишься
в канаву, и опять надо выкарабкиваться из грязи и всякого бурьяна...
- Ты очень доволен собой, да? - тоном обвинителя сказала Дженни. - Ты
рад и счастлив, что так получилось, да? Ты все время надеялся на что-нибудь
в этом роде, верно? Дорого бы я дала, чтобы знать правду, - что у тебя все
время было на уме... а впрочем, это меня не касается.
- Раньше это тебя очень даже касалось, - сказал Дэвид совсем другим,
светски любезным тоном, будто постороннему человеку, - Но ты права. Теперь
это тебя не касается.
Дженни спокойно встала, на лице ее застыла маска невозмутимости, но
Дэвид видел - руки дрожат.
- Прошу извинить, - сказала она, - я спешу. Мне надо кое-кого кое о чем
спросить.
- Я тебе уже все сказал, - чуть возвысил голос Дэвид, но даже не
посмотрел ей вслед. Налил себе еще кофе и обратился к официанту: - Теперь я
съем яичницу с ветчиной.
Миссис Тредуэл и Фрейтаг встретились на палубе во время утренней
прогулки, любезно поздоровались и решили позавтракать вдвоем на свежем
воздухе, это прекрасный способ до конца рассеять зловредное веяние
вчерашнего бурного вечера. Глаза у обоих были ясные, настроение отменное, и
они дружески обменивались понимающей улыбкой всякий раз, как мимо брел
очередной гуляка, слишком явно вымотанный вчерашним кутежом. Они поведали
друг другу две-три бесспорные, хоть и не столь важные истины - к примеру,
что удовольствия нередко бывают утомительней самого тяжкого труда; оба
отметили, что у людей, ведущих разгульную жизнь, очень часто лица
изможденные, страдальчески одухотворенные, точно у аскетов, черты же
подлинного аскета почти никогда не отмечены этой печатью.
- И разврат, и аскетизм одинаково обезображивают, - сказал Фрейтаг. - А
ведь это преступление против самой жизни - пренебрегать красотой, разрушать
ее, даже свою красоту... свою - это, пожалуй, особенно преступно, ведь она
нам доверена от рождения и мы обязаны ее хранить и лелеять...
Миссис Тредуэл не без удивления подняла на него синие глаза.
- Никогда об этом не думала, - сказала она. - Мне казалось, красота -
это просто такая полоса в жизни, со временем она пройдет, как все в жизни
проходит...
- Очень может быть, - согласился Фрейтаг, - но зачем же торопиться и
убивать ее раньше срока?
- Пожалуй, вы правы, - сказала миссис Тредуэл.
Она увидела Дженни Браун - та медленно шла в их сторону, скрестив руки
на груди и задумчиво глядя куда-то в океанский простор. Бледная, печальная,
она прошла мимо, не заметив их.
- Бедная девушка, - довольно небрежно проронила миссис Тредуэл и
обернулась к Фрейтагу.
Он так вздрогнул, что на подносе задребезжал его кофейный прибор; он
напряженно смотрел вслед Дженни, зрачки его стали огромными, и серые глаза
запылали черным огнем. Миссис Тредуэл вдруг бросило в жар, как будто Фрейтаг
сказал какую-то ужасную непристойность: оказывается, он попросту лишен
всякой сдержанности, всякого достоинства! Что бы там ни происходило между
ним и этой девушкой, какая слабость - так выставлять напоказ свои чувства.
Теперь она старательно избегала смотреть на него. Так было и в то утро,
когда зашел разговор о его жене, и в тот раз, когда он затеял памятную ссору
в гостиной. Миссис Тредуэл аккуратно поставила свой поднос на палубу между
их шезлонгами, осторожно спустила ноги и встала, будто вышла из машины.
- Почему вы уходите? - просто, по-детски спросил Фрейтаг.
- Моя соседка по каюте не совсем здорова, я обещала ей помочь.
- Это та крикливая ведьма, которая вчера подняла такой переполох? -
кривя губы, осведомился Фрейтаг.
Миссис Тредуэл не обернулась. Фрейтаг встал и пошел в другую сторону на
поиски Дженни. Искал ее добрых полчаса, но не нашел.
Миссис Тредуэл уже подошла к своей каюте, и тут отворилась соседняя
дверь и вышло семейство Баумгартнер, впереди - мальчик, как всегда
пришибленный. Папаша Баумгартнер придержал дверь и посторонился, лицо его, с
безвольным ртом, с вечной виноватой и обиженной гримасой несчастненького,
изображало сейчас величайшую почтительность. Жена прошла мимо него, как мимо
чужого, но ее неизменно скорбная физиономия казалась еще и пристыженной, и
все трое молчали, точно храня какой-то общий тягостный секрет. Миссис
Тредуэл отворила свою дверь, уже скрываясь в каюте, поспешно поздоровалась и
закрыла дверь. Лиззи сдвинула со лба пузырь со льдом, спросила плаксиво:
- Господи, что там еще?
- Ничего, - сказала миссис Тредуэл. - Могу я вам чем-нибудь помочь?
- Хорошо бы еще таблетку снотворного, - уныло попросила Лиззи. -
Скажите, что слышно нового? Чем кончился праздник?
Миссис Тредуэл дала ей таблетку и стакан воды.
- Ходят разные слухи, - сказала она. - Ничего особенно интересного.
Когда разыгрывалась лотерея, народу почти не было, кто-то из близнецов
вынимал билеты из открытой корзинки, и почти все выигрыши достались самим
актерам, только пианист получил маленький белый шарфик, а один
студент-кубинец - кастаньеты... но я просто случайно услыхала, как об этом
говорили немцы - Гуттены и еще кто-то. А мне самой никто ничего не
рассказывал. Ну как, поспите еще? - дружелюбно спросила она в заключение.
- Да, наверно, - почти уже спокойно сказала Лиззи. - А про герра Рибера
вы ничего не слыхали?
- Он отдыхает, - сказала миссис Тредуэл, - надеюсь, и вы отдохнете.
Она вышла из каюты почти в отчаянии, но до маленькой гостиной, которая
в эти дни почти все время пустовала, умудрилась дойти, ни на кого не глядя и
ни с кем не здороваясь. Здесь она сидела в одиночестве, листая старые
журналы, пока горн не позвал к столу. Перед глазами у нее неотступно стояли
лица Баумгартнеров. Ну конечно, им тоже пришлось в эту ночь пережить
какую-то скверность. Ей вовсе не хотелось гадать, что бы это могло быть.
Наверняка вели себя друг с другом недостойно, а теперь жалко и уныло
пыжатся, щеголяют своей воспитанностью, силясь доказать друг другу и
ребенку, что они не такие уж плохие, хотя каждый по вине другого и предстал
в самом неприглядном виде. Этот отвратительный маленький спектакль с
открыванием дверей и учтивым поклоном должен означать: смотри, в другое
время, в другом месте или в ином окружении я и сам был бы лучше, совсем не
такой, каким ты меня всегда видишь. Миссис Тредуэл откинулась на спинку
стула, закрыла глаза. На самом деле они твердят друг другу только одно: люби
меня, люби, несмотря ни на что! Люблю ли я тебя, нет ли, стою любви или не
стою, умеешь ты любить или не умеешь, даже если на свете вовсе нет никакой
любви и это просто выдумки - все равно люби меня!
И вместе с этими отрывочными мыслями где-то на дне души зашевелилась
брезгливость, отвращение к себе. Словно во сне вспомнилось давнее-давнее
отчаяние, долгие слезы, неисцелимое горе несчастной любви или того, что ей
называли любовью, крушение всех надежд... а на что она, собственно,
надеялась? Уже не вспомнить... и, конечно, то было просто ребячество,
нежелание как-то примириться с правдой жизни, признать, что надежды - одно,
а самые обыкновенные законы человеческого существования - совсем другое. Она
была больно ранена, а потом оправилась - что ж, всему виной глупая
романтическая неосторожность, не так ли? Миссис Тредуэл встала, глубоко
вздохнула и принялась ходить взад и вперед по душной комнатке. Все утро она
подсознательно пыталась шаг за шагом восстановить в памяти - что же
случилось с ней накануне вечером и что она сделала? Сценка с молодым моряком
вспомнилась довольно ясно. И как повис на перилах борта Баумгартнер,
кажется, его одолела морская болезнь. Потом ей передали на попечение Лиззи,
тогда она забавы ради раскрашивала себе лицо; а потом...
Что толку с этим тянуть. С утра, убирая свою одежду, она так и не нашла
золоченые туфельки. Ночная рубашка спереди понизу забрызгана кровью. И
сейчас, бродя по гостиной, она все вспомнила и остановилась, схватилась за
спинку стула, чуть в обморок не упала. Походила еще немного из угла в угол,
потом пошла разыскивать Дженни Браун. Вот кому, наверно, все известно, она
ведь "подружка" того нелюдимого молодого человека, соседа Дэнни по каюте...
Теперь в памяти миссис Тредуэл отчетливо вырисовалось все, что произошло,
что она сделала; надо бы только узнать кое-какие подробности: сильно ли она
изувечила врага и - самое главное - узнал ли он ее.
Дженни Браун стояла у доски объявлений. Листок с неровными краями -
подделка под старинную прокламацию - гласил:
Жертвы вчерашнего насилия и кровопролития мирно отдыхают.
Предполагаемые преступники находятся под наблюдением, они еще не задержаны,
но в ближайшее время предстоят весьма неожиданные разоблачения.
Подпись: Les Camelots de la Cucaracha.
Кроме того, тут были вести с далекой суши: в каких странах бастуют
докеры, в скольких портах прекращены работы, число забастовщиков, каковы
потери в заработной плате, сколько миллионов убытку уже потерпели
судовладельцы, а конца всему этому не предвидится; на Кубе положение
попрежнему напряженное, все попытки примирить враждующие группировки
провалились; безработица охватила весь мир и все обостряется, спокойствие и
порядок всюду под угрозой; вчера на корабле главный карточный выигрыш в
таком-то размере достался герру Левенталю; сегодня в два часа состоятся
"бега"; потерявшего самопишущую ручку с золотым ободком и выгравированной
буквой "Р" просят обратиться к казначею.
- Но тут ничего не сообщают о здоровье тех, кто пострадал во время
вчерашних развлечений, - обратилась к Дженни миссис Тредуэл. - Интересно,
как они себя чувствуют.
- Кажется, получилась веселенькая история, - сказала Дженни. - Говорят,
танцовщица, которую зовут Пастора, напала на Уильяма Дэнни с кухонным
ледорубом. А тот долговязый швед стукнул Рибера пивной бутылкой по голове. Я
все это мельком слышала сейчас, когда гуляла по палубе.
И вдруг, ни с того ни с сего, миссис Тредуэл рассмеялась - не громко и
не то чтобы легкомысленно, нет, искренне, весело, с истинным наслаждением,
да так заразительно, что тихонько, неуверенно засмеялась и Дженни; вообще-то
при ее настроении ей было вовсе не до смеха, и она даже не понимала, почему
смеется.
- Значит, та маленькая плясунья его все-таки поколотила?
- Так он сам говорит, уж наверно, ему виднее, - сказала Дженни.
И они еще посмеялись блаженным, безжалостным смехом, откровенно
радуясь, что несносный малый получил по заслугам.
- После этого я почти готова заново поверить, что есть на свете
справедливость, - сказала Дженни.
И вдруг побледнела, лицо опять стало тоскливое, напряженное. Миссис
Тредуэл увидела, что к ним приближается Фрейтаг, и непринужденно, без
малейшего смущения пошла прочь своей удивительно плавной походкой, будто ее
несли не самые обыкновенные мышцы, как у всех людей. А Дженни осталась и
ждала, пока Фрейтаг не подошел к ней и не заговорил. Он близко наклонился к
ней, сказал мягко:
- Я о вас беспокоился.
- Пожалуйста, не беспокойтесь, - сказала Дженни.
- Я вас разыскивал по всему кораблю. Где вы были?
- Да в разных местах, - сдержанно ответила Дженни. - Тут на корабле при
всем желании надолго не потеряешься... Ох, как мне надоело! Как бы я хотела
сойти в Виго! Но у меня нет испанской визы.
- Не надо охать, - успокоительно произнес Фрейтаг. - Не так уж все
плохо. Вам совершенно не из-за чего расстраиваться.
- Ну, что вы об этом знаете? Скажите мне, скажите, что случилось?..
- Посмотрели бы вы на себя! - сказал Фрейтаг. - Вы очень странная
девушка, Дженни. У вас сейчас такое лицо, будто вам только что вынесли
смертный приговор. Послушайте-ка, - продолжал он запросто, по-братски, и
таким же спокойным движением, как старший брат, легонько взял ее за локоть,
повернул, вывел на середину палубы и зашагал с нею рядом. - Может быть, вы
мне не поверите, но ничего не случилось, ничего, ровным счетом ничего. Очень
об этом жалею, но оба мы слишком много выпили; я никуда не годился, а вы...
вы были вовсе не в себе, так сказать, витали в облаках; Дженни, все это
получилось, пожалуй, скучновато, безусловно нелепо, нам обоим тут не о чем
думать, и не стоит об этом вспоминать. Вы меня слушаете? - Он наклонился и
внимательно заглянул ей в лицо.
Дженни остановилась как вкопанная и, к его изумлению, весело, от души
рассмеялась.
- Вот глупость! - сказала она. - Стало быть, ничего. Из-за вас я попала
в такой переплет - и все зря! Хоть было бы ради чего! Вы-то можете про это
больше не думать, а вот Дэвид будет думать до конца жизни. Вчера вечером он
нас видел... видел что-то такое, что его совсем подкосило, по-моему...
- Ну, если он за вами шпионит и подглядывает, так очень жаль, что не
увидал чего-нибудь похуже, - дерзко сказал Фрейтаг.
Дженни долго молчала, потом медленно отошла от него на несколько шагов.
- Так мне и надо, - скучно, ровным голосом сказала она. - Всего
хорошего.
По лицу ее отнюдь не видно, чтобы она раскаивалась, и простилась она,
мягко говоря, без тени смирения, с кривой усмешкой отметил про себя Фрейтаг.
Не вдруг удалось ему отделаться от самолюбивой досады и странной обиды,
вызванных этим ее нежданным высокомерием. В который раз он напомнил себе,
что в этой девчонке нет ничего хорошего - подумаешь, ничтожество, смотреть
не на что, просто капризная, пустая, дерганая американка, только пыжится,
воображает себя художницей, хочет придать себе важности... но как он ни
старался ее принизить, ничто не успокаивало уязвленного самолюбия и не
утоляло жажду хоть какой-нибудь да мести. Он совсем уже перестал злиться на
миссис Тредуэл за то, что она прежде некстати наболтала Лиззи... в сущности,
он теперь был немного зол на нее за другое: ни разу она не пыталась сделать
еще хоть малый шажок вперед в их двусмысленных полуприятельских отношениях,
а недурно было бы ее поддразнивать, давать щелчок за щелчком (у него есть
для этого множество уловок!) - не слишком сильно, чтоб не охладить вовсе, а
как раз настолько, чтобы подогреть в ней охоту его покорить. Он был очень
доволен, когда она с легкостью согласилась еще раз с ним позавтракать,
словно после того первого завтрака между ними уже установилась какая-то
близость, а кончилось тем, что она просто ушла, отвернулась от него так же
грубо, как Дженни, хотя, казалось бы, она - женщина более воспитанная; что
ж, возможно, все американки грубы. Фрейтаг помотал головой, будто хотел
вытряхнуть из нее неудобные мысли... лучше думать о Мари, но вот что
странно: чем ближе встреча с нею, тем туманней и мимолетней возникает перед
ним ее образ. О чем тут, собственно, думать? Мари есть Мари, она его ждет,
они возобновят свою жизнь с того самого места, на котором ее прервали... да
нет же, ничего они не прерывали, эта их разлука не в счет, просто получился
перерыв в обиходе, в привычной доброй, теплой повседневности их супружества
- но разве в супружеской жизни что-то может перемениться или пострадать,
если на время люди поневоле расстались? Фрейтаг глубоко вздохнул, шумно
перевел дух.
В баре сгорбился над кружкой пива Хансен и смотрел в нее, точно в
разверстую могилу. Испанцы за столом пили кофе, Рик и Рэк поминутно
запускали лапы в сахарницу; все они, молчаливые, угрюмые, поглощены были
только собой. О корабле и пассажирах они и думать забыли, со всеми делами на
борту покончено, больше незачем как-то выказывать свою ненависть и
презрение. В своей угрюмости все они как-то отупели и погрустнели, словно
победа обошлась им слишком дорого и вымотала все силы. Фрейтаг мельком
оглядел посетителей и прошел через бар, не останавливаясь: среди этой
публики и пиво пить не стоит, не будет в нем никакого вкуса.
Возвратясь в каюту, Дженни застала Эльзу на диване с книгой. От нечего
делать пошла к умывальнику вымыть руки, спросила:
- Что вы читаете?
- Библию, - отрешенно сказала Эльза, не поднимая глаз.
- Вы уже завтракали?
- Да, - ответила Эльза. - Там были испанцы, и, когда мы проходили мимо
них, мама сказала довольно громко: "Осторожно, берегите кошельки!" - но они
притворились, что не слышат. А папа, бедный, так мне его жалко стало,
наверно, хотел пошутить и зашептал, что, если мама будет так разговаривать с
такими иностранцами, они всадят ему нож в спину, а мама возьми и скажи в
полный голос по-испански, что ворами их мало назвать, они-то всех называли
гораздо хуже. Я чуть не умерла, - неожиданно докончила Эльза.
Она вдруг захлопнула Библию, повалилась боком на диван, потом
опрокинулась на спину и зарыдала, слезы ручьями потекли по вискам ей на
волосы.
- Бесполезно... - всхлипывала она. - Ничего не помогает. В Библии тоже
нигде не сказано, как мне жить, если я такая уродина и такая дура и никто ко
мне даже не подходит, никто не хочет со мной танцевать! Когда-то мама
заставляла меня играть на рояле, я сколько лет училась и все равно играю
хуже всех, никто не хочет меня слушать...
Дженни протянула ей чистый носовой платок, сказала беспомощно:
- Ну-ну, Эльза, не так уж все плохо! Вот вам платок. Давайте-ка умоемся
и пойдем на палубу. Скоро уже Виго, мы все сойдем на берег, погуляем, а эти
мерзкие танцоры там и останутся, и тогда на корабле станет гораздо лучше,
приятнее.
- Нет-нет, - сказала Эльза. - Никуда я не пойду. Идите без меня.
Иоганн спал недолго, но крепко и проснулся с ощущением блаженного
довольства, разлитого во всем теле; потянулся, зевнул, по-кошачьи
перекатился с боку на бок и даже как-то гортанно заурчал от удовольствия. Он
вернулся к себе в каюту перед самым рассветом, вполне пристойно, без шума,
но и без лишней осторожности, вовсе не как виноватый; дядя не спал, но не
задавал никаких вопросов, только попросил стакан воды. А сейчас он тихо спит
глубоким сном, лицо спокойное, умиротворенное, морщины разгладились, кожа,
отливающая восковой желтизной, кажется совсем холодной. Охваченный внезапным
испугом, Иоганн приложил ладонь к губам старика, к ноздрям - дышит ли? -
потом к груди - не остановилось ли сердце? - Рука его дрожала.
- Дядя! - громко позвал он. - Проснись!
Старик открыл глаза, жалостно охнул.
- Ну зачем ты меня будишь? Я так долго не мог заснуть.
Иоганн отдернул руку, смущенно забормотал какие-то извинения. Дядя
ничего не ответил, опять закрыл глаза. Иоганн неуверенно ждал новых
признаков жизни, силился вспомнить свои обещания, подавить досаду,
нетерпение, страх перед этим полутрупом... ну что бы ему испустить дух - и
кончилась бы эта гнусная история!
- Дядя! - Против его воли это прозвучало слишком резко. - Тебя сейчас
умыть и накормить завтраком? Или после?
Старик открыл глаза.
- Да, Иоганн, заботы у тебя те же, что вчера. Делай по-прежнему все,
что надо. Но сначала преклони колена вот тут, рядом со мной, и вместе
помолимся.
Иоганн опустился на колени, наклонил голову, он кипел немым возмущением
и не стал повторять за дядей "Отче наш". Конча будет его ждать, она обещала,
что они после обеда останутся вдвоем. Он стиснул кулаки, прижал их к губам,
его ослепила и оглушила неистовая, жгучая похоть - обрушилась, как внезапный
удар неведомо откуда, удар такой силы, словно это и не наслаждение, а
смертельный недуг или иное какое-то бедствие, раньше он и не подозревал, что
так бывает, и никто его не предостерег.
- ...и избави нас от лукавого, - сказал дядя. - Аминь.
Иоганн кое-как поднялся на ноги и молча стал готовить губку, таз, все,
что надо для утреннего омовения; он не оборачивался к старику, весь горел от
ярости и страха, от того, что мятежное тело едва его не опозорило: уж
конечно, благочестивый старый лицемер прикинулся бы возмущенным, а сам отдал
бы все на свете, чтоб еще хоть раз, хоть на миг ощутить такое... Иоганн
делал свое дело и постепенно успокоился, даже немного устыдился столь грубых
мыслей о своей злосчастной обузе и, наконец, когда старику принесли завтрак,
даже довольно правдоподобно притворился, будто вовсе не спешит уйти. Но,
едва шагнув за порог, он пустился чуть не вскачь, как жеребец, и засвистал
песенку "Das gibt's nur einmal, das kommt's nicht wieder..." {Это раз в
жизни дается, это назад не вернется. (нем.)}.
В конце концов Лиззи встала и решилась выйти на палубу. Она лежала в
шезлонге, под шалью, укутанная, точно после тяжелой болезни, и прихлебывала
горячий бульон. Теперь она ни с кем не разговаривала и до конца плаванья
сидела или ходила в одиночестве; еду ей носили в каюту, лицо у нее все время
оставалось печальным и растерянным, будто она стала плохо видеть или только
что получила какое-то недоброе известие. Миссис Тредуэл с ней не
заговаривала, и они вполне естественно стали держаться как чужие, каждая
замкнулась, точно шелковичный червь в своем коконе, - обеих это вполне
устраивало. Однако Бог весть почему, по какой-то злой прихоти, миссис
Тредуэл после завтрака принесла апельсин и протянула Лиззи со словами:
- Герр Рибер сегодня уже на ногах. Похоже, он чувствует себя гораздо
лучше.
Лиззи подцепила ногтем кожуру апельсина и оторвала кусок, будто заживо
сдирала с кого-то кожу.
- Ну и пусть его, - сказала она и впилась зубами в апельсин.
Гавань Виго полна была судов, которые праздно стояли на якоре носами к
выходу. Прежде всего, как и в прошлый раз, выпустили на верхнюю палубу и
спровадили по трапу на пристань оставшихся пассажиров третьего класса. Рука
об руку сошли на берег и скрылись навсегда молодожены, ни словом ни с кем не
простясь. Ушла кубинская чета с крохой дочкой и сынишкой; на ходу муж
поклонился кое-кому из молодых помощников капитана, и жена им кивнула на
прощанье. Дэвид и Дженни отправились вдвоем получать французские визы -
наконец-то они на этом порешили. Они спускались по трапу следом за испанской
труппой; танцоры ни разу не взглянули на своих недавних сообщников -
студентов с Кубы, даже бровью не повели в их сторону; они стремительно
уходили, унося узлы и свертки, которые пополнились добычей, награбленной на
Тенерифе, трещали языками и вообще выглядели и вели себя в точности так же,
как при посадке на корабль в Веракрусе. День выдался на диво теплый,
погожий, и вся компания сразу же расположилась в тенистом скверике
неподалеку от пристани; тут они расселись на пяти или шести скамейках и,
казалось, впервые за все время почувствовали себя легко и беззаботно.
Дженни и Дэвид, радуясь минутам перемирия, пошли к французскому
консулу; этот весьма серьезный бородатый молодой человек был преисполнен
важности и только руками развел: он крайне сожалеет, но у него нет права
предоставлять визы транзитным пассажирам. Он проводил их до дверей, самым
суровым, непреклонным тоном повторяя изъявления сочувствия. Дэвид взял
Дженни за локоть, и они ушли ни с чем; пока спускались с крыльца, Дженни
старалась не выдать разочарования, потом спросила убитым голосом:
- Что ж, едем в Испанию?
- Нет, - сказал Дэвид. - Знаешь, куда мы сначала поедем?
Они опять шли по тому скверику, танцоры все еще сидели здесь, необычно
тихие, словно чего-то ждали. Дженни с Дэвидом сели на скамью поодаль, и
Дэвид ни с того ни с сего достал бумажник, раскрыл свой паспорт, взглянул на
билет.
- В Бремерхафен поедем, вот куда, - сказал он.
И тут оказалось, что на билете стоит "Саутгемптон".
- О Господи! - вырвалось у Дэвида. - Пошли...
Они помчались на корабль и кинулись к казначею, тот уже готов был
переправить Дэвида в Саутгемптоне на английский катер - от одной мысли об
этом Дэвид пришел в ужас. Казначей немного поворчал в усы насчет людей,
которые посреди океана по пять раз передумывают, куда им плыть, - что ошибка
вышла не по вине пассажира, он, конечно, не верил. Дженни хотела его
переубедить, но Дэвид решительно вывел ее за дверь; впрочем, он не успел
помешать ей на ходу чересчур горячо поблагодарить казначея.
- Наш капитан - вот кто сам не знает, куда плывет, - сказала Дженни.
И они снова вспомнили о толках, что передавались по кораблю: кто-то
слышал, будто капитан не раз клятвенно заявлял, что после Виго, где он
избавится от постылого быдла с нижней палубы, следующая стоянка будет только
в Бремерхафене. Он не зайдет ни в Хихон, ни в Булонь, а не захочет, так не
остановится и в Саутгемптоне. Если верить слухам, капитан полагал, что
плавает по вражеским водам и его долг - в целости и сохранности привести
немецкий корабль в родной немецкий порт без каких-либо международных
осложнений. Вильгельм Фрейтаг с нетерпением ждал Булони - хоть бы скорей
высадились эти студенты, и век бы их больше не видать, не говоря уже о
миссис Тредуэл. Но и сейчас корабль, казалось, почти обезлюдел. Кроме Дэвида
Скотта и Дженни, никто не сходил на берег - пассажиров предупредили, что,
если у них нет в Виго неотложных дел, следует оставаться на борту, так как
"Вера" должна до темноты снова выйти в море; что тому причиной: портовые
правила, погода или забастовка докеров - им не объяснили. От казначея Дэвид
узнал! что дальше от Виго до любого порта билетам одна цена и что теперь
капитан вправе высадить пассажиров, где пожелает, или всех скопом отвезти в
Бремерхафен.
- Если уж наш добрый капитан отдал приказ, он не потерпит, чтоб ему
кто-то там возражал, - благодушно прибавил казначей. - Но уж в
Саутгемптон-то, я так считаю, мы наверняка не зайдем.
- Что ж, я все равно собираюсь в Бремерхафен, - сказал Дэвид.
И Дженни мигом подхватила:
- Да, а там мы сможем получить испанские визы.
Дэвид промолчал. Они вышли на палубу, оба внутренне как-то странно
смягчились, будто они незнакомы, встретились впервые и каждый сразу открыл в
лице другого что-то очень милое. Недавняя вспышка ярости довела до белого
каления все привычные мысли, взгляды и чувства, какие вызывала в Дэвиде
Дженни, все это расплавилось, смешалось и теперь отливалось в какие-то
совсем иные формы, до того новые, до того неожиданные, что он и сам себе
показался другим, незнакомым; и та прежняя Дженни, которую он, как ему
казалось, знал, вдруг исчезла. Молча он следил, как у него на глазах она
превращается в совсем другое, неведомое существо - эту женщину он прежде не
знал, быть может, он ее и не узнает никогда, и однако перед ним - та, кого
он сам создал для себя, как раньше создал ту, прежнюю: из клочков и обрывков
всего, о чем так сбивчиво, так бестолково мечталось. Они оперлись рядом на
борт, руки их скользнули по перилам, нашли и тихо сжали одна другую.
- Как же мы решаемся вступить в этот недобрый мир без хранителей? -
сказала Дженни. - Право, не знаю, кого на этот раз клясть, кто виноват -
паршивенький мошенник-агент в Мехико говорил, что я могу получить
французскую визу в любом порту, а этот старый враль казначей в Веракрусе,
когда было еще не поздно, уверял, что мы не зайдем в Булонь, но не беда,
мол, вы только поговорите в Виго с французским консулом...
- А я ничуть не огорчаюсь, - сказал Дэвид. - Мне все равно, где нас
высадят, лишь бы рано или поздно нам с тобой где-нибудь высадиться вместе.
Мне только этого и надо, Дженни, ангел, и ты ни о чем не беспокойся.
- А может, я сама виновата, - с притворно покаянным видом сказала
Дженни и на минуту блаженно прижалась щекой к его рукаву. - Дэвид, лапочка,
когда ты такой, я готова забраться на исконное место и опять сделаться твоим
ребром!
- Ты мне больше нравишься такая, как есть, - сказал Дэвид.
Хоть я и не могу помешать тебе забираться в темные углы с другими
мужчинами, прибавил он мысленно. Но когда-нибудь и это станет неважно,
только поможет со всем покончить... А пока переменим тему.
- Да, тут мы явно не задержимся, - сказал он. - И здешний лоцман пойдет
с нами до самого Хихона.
- Интересно, а тот лоцман благополучно вернулся на Тенерифе? - сказала
Дженни.
- Лоцманы всегда возвращаются благополучно, - сказал Дэвид.
Между Виго и Хихоном, как оно здесь и положено, разыгралась непогода.
Огромные валы вздымались, круто изгибались, громоздились гневными зелеными
горами, внезапно рушились, за ними разверзались новые бездны. Еще не дойдя
до Бискайского залива, "Вера" едва не сбилась с курса. Дженни не могла
уснуть, почти до утра она просидела у иллюминатора, смотрела, как
вспыхивают, кружатся и снова вспыхивают яркие огни огромных маяков на
побережье. Да, Испания прекрасна, ей и во сне не снилась такая красота:
суровый скалистый мыс, потом встает из вод огромное плоскогорье, дальше
невысокие горы, словно зеленые-зеленые мшистые кочки, потом опять гневно
вздымаются скалы, будто чьи-то яростные кулаки, но окрашены они мягко,
отливают агатом, яшмой, кораллом, и над ними насупились громадные сердитые
тучи.
Что же это прежде на меня нашло? - с недоумением спросила себя Дженни.
Конечно, надо было ехать не куда-нибудь, а в Испанию. Мы едем прямо в
Испанию, твердо пообещала она себе и все смотрела, как там, над бурными
волнами, кружатся и вспыхивают огни маяков... хорошо бы запомнить их
навсегда. А "Вера" вскинется на дыбы, словно заартачился конь-великан,
взревет всеми своими моторами, так что кровь стынет в жилах, и опять очертя
голову бросается вперед.
Когда они входили в Хихонскую гавань, за бортом раздались отрывистые
вопли, и Фрейтаг высунулся в иллюминатор поглядеть, что происходит. "Вера"
медленно, лениво поворачивалась. Вокруг вертелось с полдюжины лодчонок, а в
них полно каких-то восторженных личностей - вопят, размахивают пестрыми
шарфами, почти все повскакали с мест, того гляди опрокинут свои утлые
скорлупки и пойдут ко дну. А вдоль причалов снова тянется аккуратный ряд
неподвижных испанских судов, будто машины на автомобильной стоянке. После
Фрейтаг прочитал на доске объявлений что здесь к всеобщей забастовке
присоединились портовые эабочие и никто не разгружает прибывающие суда, с
чем бь они ни пришли. Все выглядит уныло, гнетуще, и от крикунов, которые,
раскачиваясь в лодках, шумно приветствую! корабль, никакого веселья, одна
суматоха. Еще не успев толком выйти из гавани, "Вера" опять начала с маху
зарываться носом, и доктор Шуман объяснил профессору Гуттену, что предстоит
поистине классический переход, придется давать всем огромное количество
снотворных и успокоительных - хорошо хоть, уже высадили весь народ с нижней
палубы, это немалое облегчение. Профессор Гуттен воспользовался случаем и
попросил каких-нибудь таблеток для жены, она страдает бессонницей.
В конце концов они все-таки остановились на рейде перед Булонью; была
полночь, ревела в тумане сирена маяка, на полупустом корабле горели все
огни, торопливо сновали матросы. Дженни накинула поверх халата длиннополое
пальто, надела туфли на босу ногу и побежала к борту. В эту минуту к трапу
нижней палубы мягко подошел французский лоцманский бот - маленькое, почти
неосвещенное суденышко, на нем чуть позванивал небольшой колокол; Дженни
перегнулась через перила и смотрела: в молчании - впервые за все время -
соскочили на тесную палубу шестеро кубинских студентов. За ними спустилась
миссис Тредуэл, протянув для надежности руку одному из моряков на боте, и,
не оглядываясь, села спиной к кораблю, который покидала. Следом сошли жена
мексиканского дипломата и няня-индианка с младенцем. Моряк взял ребенка у
нее из рук, индианка ступила на скользкие, мокрые доски суденышка, мелькнули
узкие босые ступни. Так приятно было слышать быструю, отрывистую, в нос,
французскую речь, и так страстно, чуть не до тоски Дженни захотелось тоже
оказаться на этом суденышке, а оно, позванивая колокольчиком, медленно вышло
из круга света, отброшенного кораблем, и, чуть мерцая собственными скудными
огнями, направилось к благословенным берегам Франции, к возлюбленному Городу
Света... когда же она туда попадет? Дженни припала лбом к перилам и залилась
слезами, потом бегом бросилась к себе в каюту. Эльза стояла у иллюминатора,
она тотчас обернулась, спросила участливо:
- Что с вами, что случилось?
Дженни повесила пальто, достала из кармана платок.
- Ничего, - сказала она, - не беспокойтесь... просто настал мой черед!
В Саутгемптоне их встретил не пассажирский кратер, а просто таможенный
катерок с официальными лицами. Ни один новый пассажир не поднялся на борт
"Веры", и никто не сошел. Дженни едва не расхохоталась, ей вдруг ясно
представилось потрясающее зрелище: Дэвид с напускной бодростью и с бешеными
глазами на борту этого суденышка, которое уносит его к берегам Англии, а
ведь они оба вовсе туда не собирались... На палубу "Веры" поднялся
встрепанный, чумазый мальчонка с охапкой газет, но Дэвиду и Дженни не
удалось купить у него газету: они не могли у него понять ни одного слова, а
мальчик не понимал их. У них были только немецкие деньги, и Дэвид вложил в
руку мальчонки шесть марок, тот на них посмотрел хмуро, недоверчиво, но
назад не отдал, однако и газету им не дал.
- На каком языке говорит этот мальчик? - спросил Дэвид шедшего мимо
молодого моряка.
- На английском, - на ходу бросил тот, не оборачиваясь.
- Чепуха! - сказала Дженни ему вслед.
По приглашению капитана британские пограничные офицеры и таможенники
расположились за столом на солнечной стороне временно закрытого бара. Дженни
зашла туда же и умышленно села неподалеку, чтобы слышать их разговор; Дэвид
с ней пойти не пожелал. Но англичане, к ее разочарованию, довольно долго
молчали, только раскладывали и просматривали какие-то бумаги, передавали их
друг другу, подписывали. Один из них спросил капитана, не будет ли он столь
любезен разъяснить непонятную запись, и довольно сердито ткнул пальцем в
какое-то место на раскрытой странице. Потом оглянулся, заметил Дженни,
понизил голос, полдюжины голов ближе склонились одна к другой, и, к
огорчению Дженни, теперь уже только по лицам и жестам видно было, что все
недовольны друг другом и никак не сговорятся. Капитан Тиле весь побагровел,
растерянный, озадаченный, он так раскипятился, что даже дряблая шея вздулась
и вылезла из-за воротника, глаза налились кровью. Молодые англичане
сохраняли полное самообладание; теперь они откинулись на спинки стульев,
вскинув головы, хладнокровно положив руки на край стола, и свысока взирали
на немца - пускай выставляет себя распоследним дураком, они уже самой своей
праведной невозмутимостью заставляли его лишь острей почувствовать, что он
кругом виноват. Дженни с удовольствием на все это смотрела: британцы и
вправду оказались такие, какими их рисуют газеты и романы. Они держались
словно на светском приеме, куда по недоразумению проникло некое незваное
ничтожество и докучает порядочным людям.
Тут капитан возвысил голос:
- Ну конечно, французам, американцам, англичанам хорошо, у вас все
есть, вы можете что угодно себе позволить, только немцам нечего ждать
справедливости или хоть сколько-нибудь приличного отношения.
- Не я выдумал такой порядок, - ледяным тоном сказал один из англичан.
- Я только обязан следить за тем, чтобы он соблюдался.
Он сурово нахмурил брови, и Дженни заметила - чем суровей он хмурится,
тем беспомощней краснеет от какого-то затаенного смущения.
- Ну конечно, - обиженно проворчал капитан. - Мы все - мученики своего
долга, кто же этого не знает! Но неужели положение таково, что мы даже
обжаловать его не можем?
Настало тягостное молчание. Один из англичан протянул руку к бумагам.
- Что ж, давайте с этим кончать, - сказал он остальным.
После этого они говорили только между собой и ни разу не обратились к
капитану.
- Дорого бы я дала, чтобы узнать, о чем они спорили, - сказала после
Дженни Дэвиду.
- Уж наверно, о чем-нибудь очень скучном, - сказал Дэвид.
- Хотела бы я знать, что пытался нам сказать тот малыш.
- Он пытался продать нам газету, - сказал Дэвид.
- А, ладно, - сказала Дженни. - Ладно, ладно.
Последние дни плаванья, по общему мнению немногих оставшихся
пассажиров, проходили тихо и довольно приятно; даже Левенталь, заметив,
сколько в кают-компании стало свободных мест, подсказал официанту, что,
пожалуй, герр Фрейтаг мог бы теперь получить отдельный столик. Официант с
радостью сообщил герру Левенталю, что герр Фрейтаг уже и сам об этом подумал
и соответствующие распоряжения уже сделаны. Уильям Дэнни встал с постели и,
не спросясь доктора Шумана, снял с головы повязку; доктор поспешил снова
перебинтовать его, но разрешил выходить к столу. Одно непрестанно жгло
Уильяма Дэнни: досада, что Пасторе все сошло с рук (сошло, и хоть бы что!),
а ведь она его чуть не убила.
- Такие вот мелкие ранения головы - штука очень коварная, - сказал
доктор Шуман. - Вы думаете, почему я вам ввел сыворотку против столбняка?
Так что уж разрешите мне довести лечение до конца.
- Пастору эту надо было засадить в каталажку до конца жизни, - сказал
Дэнни, - а сперва еще отдубасить за милую душу.
Доктор Шуман, глубоко оскорбленный неискоренимой грубостью этой хамской
натуры, холодно возразил:
- Пастора ни при чем. Это была миссис Тредуэл, скромная и кроткая дама,
которую вы каким-то образом умудрились вывести из себя.
Ошеломленный Дэнни только протяжно свистнул, не сразу он вновь обрел
дар речи:
- Ч-черт побери! Неужто она? Откуда вы знаете?
- Мне сказал один юноша, стюард.
- Который? - допытывался Дэнни, он даже сел на постели.
- Этого я вам сказать не могу. Случай этот уже в прошлом, и вам следует
вписать его в актив своего жизненного опыта. До свидания, до завтра.
Он закрыл свой черный саквояж и вышел, ощущая приятную смесь злорадства
и высокого нравственного удовлетворения: в кои-то веки справедливость
восторжествовала, и хоть избрала она для этого самый окольный и, несомненно,
отнюдь не похвальный путь, но доктор Шуман от души радовался ее торжеству.
Корабль проходил мимо острова Уайт, и Дженни как зачарованная смотрела
на сказочный замок, что поднялся среди кудрявых рощ на изумрудно-зеленом
лугу; ровный ковер подстриженной травы спускался к самой воде. До берега
было рукой подать, и Дженни показалось, что ее вновь обманывает обоняние, ей
нередко чудились в воздухе престранные дуновения. Вот и сейчас будто
потянуло свежескошенной травой и теплым запахом пасущихся коров.
- Да-да, это правда! - почти весело подтвердила Эльза. - Я мимо этого
острова плыву уже в четвертый раз, и тут всегда так славно пахнет! Когда я
была маленькая, я думала - наверно, так будет в раю.
Пассажиры становились все беспокойнее, и в то же время на них напала
какая-то вялость; ежедневные игры и развлечения прекратились, некоторые
фильмы показывали уже второй раз, и почти все, не зная, куда себя девать,
слонялись по палубе, сидели в шезлонгах или по каютам, принимались
укладывать и перекладывать багаж, который был под рукой, и тревожиться о
вещах, погруженных в трюм. "Вера" уже миновала шлюз и вошла в узкое устье
реки Везер, а Лиззи, узнав, что Рибер снова занял свое место за капитанским
столом, все еще отказывалась вернуться в кают-компанию. Угнетало ее и
воспоминание о том, как миссис Тредуэл вышла из каюты, словно на очередную
прогулку по палубе, и так и ушла, не простясь, хоть бы сказала самое обычное
"Gruss Gott", это ведь не стоит труда. Когда же Лиззи сидела на палубе в
шезлонге (она велела переставить его подальше от Риберова) и Рибер семенил
мимо, она закрывала глаза и притворялась спящей... ну и свинья же он
все-таки, да еще эта огромная нашлепка из марли и пластыря на лысине... до
чего отвратительна жизнь!
Капитан Тиле, Рибер, фрау Ритгерсдорф, профессор Гуттен с женой, фрау
Шмитт и доктор Шуман за столом почти не нарушали молчания, все чувствовали:
заговори они на любую тему, которая занимала бы всех, это кончится
какой-нибудь неловкостью или вульгарной сплетней. И никого из них больше не
интересовало, что скажут остальные; каждый замкнулся в себе, поглощен был
своими заботами, только одно у них оставалось общее - всем хотелось поскорей
покончить с этим плаваньем, сойти с корабля и вернуться к своей подлинной,
отдельной жизни. А все же, когда они в посл
