Кэтрин Энн Портер. Корабль дураков
страница №3
...нулись: ну и спутниким достался и, видно, ничего с этим не поделаешь.
- Пожалуй, надо позвать стюарда, - сказал Дэвид Скотт.
Глокен открыл глаза, покачал головой, слабо махнул длинной рукой.
- Нет-нет, - сказал он еле слышно, глухим, тусклым голосом. - Не
беспокойтесь. Это ничего. Просто немножко передохну.
- Ну, пока. - Дэнни попятился. - Я устроюсь попозже.
- Давайте-ка я их уберу, - сказал Дэвид и взялся за чемоданы Глокена.
Под нижней койкой для них места не осталось. Там уже лежали вещи Дэнни.
В стенной шкафчик они тоже не влезали. Дэвид пока что сунул их на диван у
второй стены.
- Это не мое место, - сказал Глокен, - моя койка верхняя, но как же я
туда заберусь?
- Устраивайтесь на диване, - сказал Дэнни, - а я буду наверху.
- Не знаю, как я там лягу, очень узко, - сказал Глокен.
Дэвид смерил взглядом чудовищно искривленное тело и ширину дивана, с
тягостным чувством понял, о чем говорит горбун, и отвел глаза.
- Лучше уж оставайтесь тут... как по-вашему? - прибавил он, обращаясь к
Дэнни.
Наступило молчание, Дэвид взглядом искал стакан - куда бы положить
зубную щетку.
Хотя в билете ясно было сказано - место номер один, Дэнни, к удивлению
Дэвида, благородно уступил нижнюю койку Глокену, и Глокен горячо его
поблагодарил.
Уснул Глокен мгновенно. Он лежал на боку лицом к свету, подобрав колени
чуть не к подбородку, сдвинувшись на самый край койки, иначе не хватило бы
места для горба. Сухие тонкие волосы его спутались, как выгоревшие на солнце
шелковистые кукурузные метелки, крупные неправильные черты застыли скорбной
маской. Носы башмаков задрались кверху, на подошвах виднелись заплаты.
Дэвид посмотрел на полку над умывальником - почти всю ее завалил всякой
всячиной Дэнни. Попав на корабль, он поспешил умыться и причесаться и все
оставил в совершенном беспорядке, точно у себя дома. Скотина, брезгливо
подумал Дэвид, он и без того был зол и раздосадован. Когда он в Мехико брал
билет, кассир заверил его, что каюта будет только на двоих. "Курит трубку и
занимается самосовершенствованием". Он взял с дивана щедро иллюстрированную
книгу в коленкоровом переплете под названием "Сексуальные развлечения как
залог душевного здоровья" с подзаголовком: "Руководство для истинно
счастливой жизни".
- Боже милостивый, - сказал Дэвид.
Запах дезинфекции не в силах был заглушить всякую другую вонь: пахло
нечистым бельем, заношенными башмаками Глокена, и самый воздух в каюте был
затхлый, застоявшийся. "Вера" вышла из гавани, и ее начало слегка покачивать
на океанской волне, Дэвид увидал себя в зеркале: лицо бледное до зелени. Его
замутило, пол под ногами перекосился, к горлу вдруг подступила тошнота. Он
бросился к двери, споткнулся о сумку Глокена, едва не упал и кинулся на
верхнюю палубу. Еще одно хамство: ему обещали каюту наверху, а оказалось,
она выходит на нижнюю палубу и в ней не окно, а только иллюминатор.
Лицо овеял ленивый ветерок, такой чистый, сладостный, так напоенный
влагой, будто кожу омыло теплым паром. Низкое вечернее солнце бросило на
воду косые лучи, длинные полосы света густо синели в глубине, ярко зеленели,
перемежаясь белыми гребешками, на поверхности. Навстречу Дэвиду шла Дженни
Браун - он еще не видел ее с тех пор, как они разошлись по своим каютам. Она
переоделась - вместо синих брюк белое полотняное платье, белые кожаные
сандалии на босу ногу; шла она с каким-то незнакомцем, Дэвид его видел
впервые, а держалась она как со старым приятелем. У Дэвида сжалось сердце:
незнакомец был до отвращения хорош собой, точно на рекламе виски или
спортивных курток - типично немецкая самодовольная и самоуверенная
физиономия. Где и как Дженни успела его подцепить? Дэвид будто и не заметил
их, стал у борта, а когда они подошли ближе, словно бы случайно обернулся
(хоть бы поверили, что случайно...).
- А, Дэвид... это ты? - рассеянно сказала Дженни, будто не сразу его
узнала. - Все в порядке?
И не остановилась, прошла с этим красавцем дальше.
Большие светло-карие глаза ее светились так знакомым Дэвиду
нерассуждающим радостным волнением; наверно, она уже говорит о глубоко
личном, выкладывает все, что думает... Даже когда Дженни казалась искренней
и вполне разумной, Дэвид не доверял женскому уму, по самой природе своей
путаному и коварному: уж конечно, она сейчас задает вопросы, которые
заставляют человека откровенничать, выманивает у него маленькие тайны и
признания, а потом, если понадобится, против него же все и обернет. Дэвид
уже чувствовал, как она выстраивает обвинительный акт, чтобы потом бить
этого дурака, если дело дойдет до ссоры. Он смотрел ей вслед: небольшая
изящная фигурка вся - гармония, словно античная статуэтка; точеная головка,
тяжелый узел черных волос; немного скованная скромная походка так хитро
скрывает или представляет в ложном свете все, что (казалось Дэвиду) он знает
о Дженни. По этой походке ее можно принять за строгую школьную учительницу,
которая всегда помнит, что сутулиться и покачивать на ходу бедрами ей не
подобает.
Дэвид посмотрел на часы, решил, что уже пора первый раз за день выпить
(в последнее время он только и жил ожиданием этой минуты), и направился в
бар; внезапно он почувствовал себя раздавленным, пойманным в ловушку: со
всех сторон море, он и всегда его ненавидел, а теперь ощущал перед ним
безмерный тайный ужас. И негде укрыться, нигде нет спасенья.
Эта поездка в Европу - безумие, и все это затеяла Дженни; он вовсе не
собирался выезжать из Мексики, но, по обыкновению, дал себя провести.
Впрочем, не до конца она его провела, размышлял он (начал действовать первый
глоток виски). Она-то хотела сначала поехать во Францию и не сомневалась,
что он согласится; а он сразу решил - если уж ехать, так в Испанию. Они раза
три отчаянно поругались - и сошлись на Германии, куда ни ей, ни ему вовсе не
хотелось. Просто тянули жребий - соломинки разной длины, Дэвид зажал концы в
кулаке, и Дженни вытащила самую короткую, а это означало Германию. Обоих
взяла такая досада, что они опять разругались, потом выпили - и малость
перебрали, а потом полночи неистово предавались любви, словно пытались
отомстить тому непонятному, что их разделяло; и все равно ничего не
уладилось. Оба из упрямства не отступали от навязанного случаем решения - и
вот, плывут... хотя у Дженни свои планы. Однажды она превесело объявила,
что, если они вдруг передумают, еще можно будет получить визу для поездки во
Францию у французского консула в Виго. В Северогерманском отделении
пароходного агентства Ллойда ее клятвенно заверили, что это очень легко.
- А почему бы просто не получить разрешение сойти в "иго и не остаться
в Испании? - спросил Дэвид.
- Я в Испанию не собираюсь, ты что, забыл? - возразила Дженни.
Что ж, если она собирается переиграть, пусть ее. Пускай едет во
Францию, если ей так хочется. А он поедет в Испанию. Она еще увидит, не
станет он вечно плясать под ее дудку.
- Bitte, {Пожалуйста; прошу вас (нем.).} - застенчиво сказала миссис
Тредуэл, подумав, что неплохо бы заодно припомнить немецкий.
Она обращалась к маленькой полной женщине с шелковистыми косами вокруг
головы и золотой цепочкой на шее; женщина в одиночестве пила чай за
отдельным столиком, и напротив нее оставался единственный свободный стул.
Бар был переполнен, точно в праздник, и однако стояла странная тишина. Даже
люди, явно так или иначе связанные друг с другом, хранили отчужденное
молчание.
Круглое и свежее лицо с расплывчатыми чертами чуть тронула приветливая,
но рассеянная улыбка. Мягко приподнялась ладонью кверху пухлая уверенная
рука.
- Нет-нет, не утруждайте себя, - сказала женщина. - Я уже много лет
говорю по-английски. Я даже преподавала английский - да вы садитесь,
пожалуйста, - в немецкой школе в Гвадалахаре. Мой муж тоже там преподавал.
Только математику.
- Чаю, пожалуйста, - сказала миссис Тредуэл стюарду.
Она сменила темно-синее платье на светло-серое полотняное, у этого
рукава были еще короче, и резко темнел огромный безобразный синяк.
- Меня зовут фрау Шмитт, - сказала кругленькая, помешивая чай, и
подбавила в него сахару. - В юности я уехала из Нюрнберга и теперь наконец
возвращаюсь на родину. Это было бы для меня огромным счастьем, муж мой так
давно об этом мечтал, а теперь это не приносит мне ничего, кроме горя и
разочарования. Я знаю, так думать грех, и все-таки иногда я спрашиваю себя -
а что такое, в конце концов, жизнь, если не горе и разочарование?
Она говорила негромко и словно не жаловалась, а просто хотела, чтобы
даже первый встречный сразу узнал о ее горе, как будто только одно это и
следовало о ней знать. Но светло-голубые глаза ее откровенно молили о
жалости.
Миссис Тредуэл внутренне содрогнулась, больно кольнуло дурное
предчувствие. "Даже здесь, - подумала она. - Неизбежно. Все плавание мне
надо будет выслушивать рассказы о чьих-то горестях, и, уж конечно, прежде
чем мы доплывем, придется мне сидеть с кем-нибудь и проливать слезы. Что и
говорить, прекрасное начало".
- А вы куда направляетесь? - спросила фрау Шмитт, помолчав достаточно,
чтобы ей успели задать вопрос, после которого она могла бы поведать о своем
горе, но так его и не дождавшись.
- В Париж, - сказала миссис Тредуэл. - Я возвращаюсь в Париж.
- Так в Мексике вы только гостили?
- Да.
- У вас там друзья?
- Нет.
Водянисто-голубые глаза фрау Шмитт обратились на руку миссис Тредуэл.
- Вы сильно ушиблись, - не без интереса заметила она.
- Это поразительная история, - сказала миссис Тредуэл. - Меня ущипнула
нищенка.
- Почему?
- Потому что я не подала ей милостыню, - сказала миссис Тредуэл и
впервые подумала: когда говоришь вот так, напрямик, получается на редкость
бессердечно и глупо. В Мексике ни один порядочный человек не отказывает
нищему, и она, как все ее знакомые, привыкла всегда иметь при себе мелочь
для подаяния. Та женщина была не нищенка, а нахальная цыганка - чем бы
попросить, хлопнула по руке. И все же вышло унизительно; как можно было
допустить, чтобы такое ничтожество лишило ее всякого соображения? Этого и
себе самой не объяснишь. - Разумеется, мне никто не поверит,договорила она и
взяла к чаю сухое печенье.
- Ну почему же? - по-детски удивилась фрау Шмитт.
- Да, конечно, чего на свете не бывает, - сказала миссис Тредуэл. - Но
всегда кажется, что со мной-то ничего такого просто не может случиться.
И зачем она это сказала? Теперь посыплются новые "почему" да "отчего".
Миссис Тредуэл беспокойно оглянулась - в другом конце бара уже сидела
американка Дженни Браун с единственным приличного вида мужчиной на корабле.
Миссис Тредуэл снова обернулась к маленькой скучной женщине напротив - что
ж, надо примириться с ее обществом и со всей этой поездкой, еще одно долгое
испытание, скука, от которой не избавишься, не одолеешь ее и не отмахнешься,
остается просто-напросто от нее бежать; мгновенья передышки от скуки даст
само бегство - мимолетная иллюзия, будто становишься невидимкой.
- С каждым из нас в любую минуту все может случиться, - со спокойной
уверенностью сказала фрау Шмитт. - Мой муж... давно ли мы с ним мечтали
вместе вернуться в Нюрнберг? И вот я еду одна, хотя его гроб здесь, в трюме.
Ох, просто сил нет об этом думать! Сегодня в семь утра исполнилось шесть
недель и два дня, как муж мой умер...
Ну, конечно, смерть, подумала миссис Тредуэл, для таких вот
чувствительных особ нет горя, кроме смерти. Ничто другое не проникнет сквозь
слой жира и не заставит страдать. Но надо же что-то ответить.
- Да, это ужасно, - сказала она и со страхом поймала себя на подлинном
сочувствии: наперекор всем недобрым мыслям ее тронуло горе этой женщины, и
смерть - третья с ними за столом, смерть - вот что их соединяет.
Безвольный рот фрау Шмитт дрогнул, углы губ опустились. Она молча
помешивала ложечкой чай. Веки ее покраснели. Жадно поглотив розовое пирожное
сочувствия, она разом очутилась наедине со всей роскошью только ей
принадлежащей скорби. Миссис Тредуэл, не допив чай, незаметно совершила свой
первый за это плавание побег.
По дороге в каюту она сказала несколько слов тем же тоном и улыбнулась
той же улыбкой нескольким людям: судовому врачу (причем заметила на лице его
великолепный шрам - след давней дуэли); молодому моряку с волосами цвета
меда - имени и звания моряка она не знала и не потрудится узнать, хотя
прежде, чем окончится плавание, она будет принимать от этого молодого
человека весьма пылкие поцелуи; чопорной, неулыбчивой стюардессе и
запуганному мальчишке-коридорному, который в ответ только молча, обиженно
уставился на нее. Имя, которое значилось на двери каюты под ее именем,
изумило ее - звучит престранно и ничего хорошего не сулит: фрейлейн Лиззи
Шпекенкикер. Сплетенкрикер? И она, без особой, впрочем, опаски, подумала -
которая же это из многочисленных пассажирок, чья внешность ничего хорошего
не сулит?
Она принялась раскладывать свои вещи на узкой полке стенного шкафчика -
прикрывала разноцветной папиросной бумагой паутинно-тонкое белье,
встряхивала плиссированный шелк, внизу расставила в ряд золотые, серебряные,
шелковые туфли; услыхала за спиной шаги, опять улыбнулась, словно бы своим
нарядам, и, не оборачиваясь, поздоровалась:
- Gruss Gott {Букв.: да благословит вас Бог (нем.).}.
Это оказалась долговязая особа с пронзительным голосом, подружка
мерзкого маленького толстяка. На мгновенье миссис Тредуэл бросило в дрожь,
по спине пробежал холодок. Втихомолку она улыбнулась еще приветливей и вся
ушла в свое занятие.
По каюте пронесся вихрь, в духоту влился мускусный запах одеколона, и
фрейлейн Шпекенкикер исчезла, оставив дверь настежь. Миссис Тредуэл
затворила дверь и отгородилась от шума: громкие голоса раздавались в каюте
наискосок, там на табличке стояла фамилия Баумгартнер.
Мамаша Баумгартнер сурово отчитывала мальчонку, он слабо, жалобно
оправдывался. Ох уж это семейное счастье, уж эти благополучные немецкие
семейства, весело подумала миссис Тредуэл. От картины, что представилась ее
мысленному взору, сразу стало нечем дышать - миссис Тредуэл высунулась в
иллюминатор и вздохнула полной грудью.
- Мама, - начал Ганс, когда снова набрался храбрости: он сидел на
краешке дивана, стараясь не подвертываться матери под руку, - мама, можно я
разденусь?
Фрау Баумгартнер стиснула кулаки и затрясла ими над головой.
- Сколько раз тебе повторять! - вновь вспылила она.Нельзя раздеваться,
пока я не достала тебе что-нибудь другое надеть. А мне сейчас некогда, и не
приставай ко мне.
Мальчик ерзал на месте, все тело его зудело от жары и едкого пота,
закованное в броню простеганной, пестро расшитой кожи: мексиканский костюм
для верховой езды рассчитан на холода в горах.
- Можешь потерпеть, пока я распакую твой чемодан, - упрямо продолжала
мать, роясь в багаже в поисках мужниных рубашек. - У меня тысяча дел, не
могу я делать все сразу! - Она вконец разъярилась: - Сиди тихо, а то
получишь у меня! - И она угрожающе замахнулась.
Мальчик зарыдал в три ручья; складки его кожаных штанишек потемнели от
пота.
- Я умираю, - сказал он слабым голосом, веснушки на его побледневшем
лице темнели, точно брызги йода.
- Умираю! - презрительно фыркнула мать. - Такой большой мальчик и такую
чушь несет. Подожди, придет отец, а ты в таком виде. - По порядку, даже в
спешке и досаде, она перебирала аккуратно сложенную одежду и лишь изредка
приостанавливалась, чтобы отвести со лба влажную прядь. Она тоже побледнела,
спина взмокла, под мышками и по ногам струился пот, плечи влажно
просвечивали сквозь тонкую ткань темного платья, - Может, по-твоему, я не
устала? По-твоему, ты один мучаешься? Чем ныть и жаловаться и прибавлять мне
мороки, вставай, перестань хныкать и помоги мне с чемоданами.
- Можно я хоть куртку сниму? - безнадежно взмолился мальчик, утирая нос
тыльной стороной кисти; ему никак не удавалось сдержать слезы.
- Ну ладно, сними, - сказала мать. - Я вижу, ты сущий младенец, вот я
стану кормить тебя из бутылочки, дам молока с сахаром из бутылочки с
резиновой соской, и ничего больше ты на ужин не получишь.
Собственная жестокость уже доставляла ей удовольствие, приятно было
уязвить гордость сына, хоть он и одержал победу в споре из-за куртки. А у
него никакой гордости не было - он мигом скинул куртку, его обдуло ветерком
из иллюминатора, и сразу все тело покрылось гусиной кожей, это было чудесно.
Лицо мальчика прояснилось, он блаженно вздохнул и с благодарностью посмотрел
на мать.
- Вот погоди, я скажу отцу, как ты мне надоедаешь, - пригрозила она, но
уже смягчаясь. - Только начни опять хныкать, сам знаешь, что тебе будет.
Он робко ждал в углу, в изголовье дивана, - он жаждал доброты и
надеялся, что его милая красивая мамочка скоро вернется. Она исчезла, ее
подменила чужая женщина, нахмуренная, злая - ругается, кричит ни с того ни с
сего, бьет его по рукам, грозится; похоже, она его ненавидит. Он низко
опустил голову, свесил руки и смотрел из-под реденьких белесых бровей - не
боялся, просто ждал. Женщина поднялась, отряхнула юбку, посмотрела на него
прояснившимися глазами - и ее захлестнули жалость и раскаяние.
- Ну вот, Ганс, мой маленький, - сказала она нежно, приложила палец к
своим губам и потом ко лбу сына вместо поцелуя. - Умойся-ка хорошенько - и
лицо, и руки, рукава засучи, шею вымой! - а потом наденешь короткие штанишки
и джемпер и пойдем пить холодный малиновый сок. Только поторопись. Я подожду
на палубе.
Она улыбнулась ему так ласково, будто никогда не злилась. В совершенном
смятении Ганс чуть снова не заплакал, но плеснул холодной воды в лицо, и
слез не стало.
Фрау Риттерсдорф, пассажирка первого класса, воспользовалась
отсутствием соседки по каюте, чтобы расположиться поудобней и занять лучшее
место. В билете указана была верхняя койка, но фрау Риттерсдорф уже успела
присмотреться к фрау Шмитт и сразу поняла, что без труда станет хозяйкой
положения. Она потребовала, чтобы ей принесли вазы, и заботливо поставила в
них два огромных букета - она сама купила их в Веракрусе и послала на свое
имя, в одном были нежно-розовые розы, в другом гардении; букеты обернуты
были влажной ватой, к каждому серебристой лентой привязана карточка: "Моей
милой Наннерль от ее Иоганна", "Многоуважаемой фрау Риттерсдорф с наилучшими
пожеланиями - Карл фон Эттлер".
Это выглядело недурно и не таким уж было обманом - вышеназванные
приятели с радостью послали бы ей цветы и по случаю отъезда, и по многим
другим поводам, если бы не то печальное обстоятельство, что оба уже умерли,
но, опять же, отбыли они в лучший мир так недавно, что она еще не вполне
освоилась с утратой и, глядя на цветы, почти верила, что оба еще живы. В
былые времена они посылали ей не только цветы, будь им земля пухом. Хотя
фрау Риттерсдорф была лютеранкой, она несколько раз кряду перекрестилась.
Она полагала, что этот жест ей к лицу, да притом хранит от бед.
Она достала два хрустальных с серебром флакона духов - "Сады Аравии" и
"Память любви" - и стеганый шелковый мешочек, где лежали серебряные щетки,
зеркало, расческа, пилка для ногтей и рожок для обуви, и пристроила все это
на самом удобном месте, на правой стороне умывальника. Старательно
причесалась, неторопливо оделась. На корабль она явилась пораньше, не желая
сталкиваться с прочими пассажирами - похоже, все это птицы невысокого
полета. Взяла ручное зеркало, одобрительно поглядела на себя в профиль.
Бывало, ее не раз называли красавицей - и по заслугам. Говорите что хотите,
а она и сейчас очень хороша. Фрау Риттерсдорф села, открыла солидную
записную книжку в красном с позолотой тисненом переплете флорентийской кожи
и принялась писать:
"Итак, признаюсь, это приключение (ведь и вся наша жизнь - приключение,
не правда ли?) кончилось не так, как я надеялась, но и ничего плохого из
него не вышло. Я даже усматриваю в этом высшую направляющую Волю моей расы.
Немецкой женщине не пристало выходить замуж за человека с темной кожей, даже
если в его жилах течет кровь знатного испанского рода и он принадлежит к
правящей касте и достаточно богат... Были ведь в Испании роковые времена,
когда почти наверняка тайно проникла сюда примесь еврейской и мавританской
крови и невесть чего еще. Если я одно время думала об этом браке, то,
конечно, это была слабость с моей стороны, да будет мне стыдно. А впрочем,
на меня ведь влияло иностранное окружение и уговоры друзей, настоящих
немцев, к чьим советам я относилась с уважением, и притом я одна на свете и
стала несколько стеснена в средствах, так что, пожалуй, не заслуживаю
слишком сурового осуждения. В конце концов, я женщина и нуждаюсь в твердом,
но ласковом руководителе-муже, чья власть будет мне опорой, чьи принципы
станут для меня..."
Фрау Риттерсдорф остановилась. Вдохновение иссякло, нужное слово не
подвертывалось. Она прекрасно знала, что к любому вопросу есть лишь
один-единственный верный подход - и всегда на все смотрела в точности так,
как следовало и как ее научили. Она столько раз все это говорила и думала, к
чему же повторяться? Она закрыла глаза, и ей представилось продолговатое
смуглое лицо дона Педро, благородные черты, выражение суровое и вместе с тем
благосклонное; на висках пробивается седина; от него так и веет истинно
испанским богатством, испанской гордостью, их прочная основа - прежде всего
большой пивоваренный завод в Мехико... ох, почему все это опять вспоминается
и терзает ее? Почему одно время казалось почти несомненным, что он предложит
ей руку и сердце? Так считали ее родичи в Мехико, тоже пивовары; в этом был
уверен ее дорогой друг repp Штумпфен, консул, а сама она рисовала (в
воображении) карточки - приглашения на помолвку... Фрау Риттерсдорф легонько
стиснула зубы, открыла глаза, захлопнула записную книжку. Раздался сигнал к
обеду, великолепный воинственный звук горна словно сзывал героев на битву.
Фрау Риттерсдорф мигом поднялась, в глазах ее вспыхнуло девичье нетерпеливое
ожидание. Уж конечно, она будет обедать за столом капитана.
- О господи, уже зовут обедать, мы опоздаем, - сказала жена профессору
Гуттену, однако не выпустила из рук купальное полотенце, которое она держала
под носом у Детки. Профессор довольно неумело подтирал смятыми газетами пол
в ближнем углу. Белый бульдог с выражением безмерного стыда на широкой морде
закатил глаза, и его опять стошнило в полотенце.
- О господи, господи, - терпеливо и горестно вздохнула фрау Гуттен. - У
него уже морская болезнь, что же мы будем делать?
- Если помнишь, морская болезнь бывала у него и раньше, почти всю
дорогу до Юкатана, да и с самого начала, - сказал профессор, свернул грязные
газеты и остановился перед женой, величаво благосклонный, словно готов был
прочесть многочисленным слушателям лекцию. - Нам не приходится ждать с
годами серьезных изменений в деятельности его организма. Вспомни, он и
щенком легко выходил из равновесия, чуть разволнуется - и даже соска ему не
впрок, все обратно; а сейчас он тоже взволнован, и потому, без сомнения, так
оно и пойдет, причем к концу симптомы, вероятно, усилятся.
От такой перспективы супруга профессора огорчилась еще больше:
- Но как же я оставлю его в таком состоянии?
Она сидела на полу горой рыхлых телес, Детка растянулся с нею рядом,
оба одинаково беспомощны.
- И я не смогу встать, пока ты не вернешься, - напомнила она мужу. -
Мое колено...
- Ты ни в коем случае не должна отказываться от обеда, - решительно
заявил профессор. - Я посижу около него, а ты пойди поешь, не то вечером
очень пожалеешь, что не обедала.
- Но, милый, подумай, тогда ты сам погибнешь с голоду, - сказала фрау
Гуттен, снизу вверх благодарно глядя на мужа.
- Пустяки, - возразил он. - Ничего я не погибну, дорогая Кетэ; от того,
что один раз не пообедаешь, нельзя умереть с голоду, можно только
проголодаться, а это не так уж страшно. Человек вполне может обходиться без
пищи сорок дней; современная наука подтверждает то, что сказано в Священном
писании. Больше того, смею сказать, если у человека имеется избыточная
полнота и у него в распоряжении вдоволь воды и, пожалуй, время от времени
глоток чего-нибудь подкрепляющего... Впрочем, ничего такого не понадобится.
В худшем случае ты пришлешь мне что-нибудь закусить. А еще лучше подложить
Детке под голову чистое полотенце, а снизу побольше газет, и он прекрасно
обойдется часок без нас.
Фрау Гуттен кивнула. Приподняла голову бульдога и внимательно на него
посмотрела. Казалось, он чувствует себя лучше.
- Не думай, что папочка и мамочка тебя покидают, мое сокровище, -
сказала она с материнской нежностью. - Мы очень скоро вернемся.
Профессор подхватил ее сзади под мышки, с ловкостью, какая
приобретается долгой практикой, помог подняться на ноги и обрести
равновесие, потом сам принял меры, которые предложил для удобства Детки, а
тот, похоже, очень мало интересовался и этими заботами, и всем вокруг.
- Ох, как все это трудно, - вздохнула фрау Гуттен и на миг прижалась
головой к склоненному плечу мужа.
- Как-нибудь справимся, - успокоил ее профессор. Он понимал, что с
Деткой, как всегда, предстоит много мороки, хуже того, будет сущее мученье.
Нерадостная мысль, профессор тут же себя за нее упрекнул, но от правды
никуда не денешься. - Ну, шагом марш, а то суп простынет! - воскликнул он,
напускной веселостью прикрывая угрызения совести.
Рослая девица Эльза Лутц, Генрих Лутц и фрау Лутц неторопливо совершали
первую скучную прогулку по палубе. Эльза чуть не на голову возвышалась над
своими коротышками родителями, но шла между ними как послушная девочка,
держась за их руки. Они остановились у какой-то железной решетки, поглядели
сквозь нее вниз и увидели помещение, где кормились пассажиры третьего
класса. Там рядами стояли заставленные едой узкие дощатые столы на козлах, и
вдоль них - скамейки. Тянуло теплом, запахом стряпни, медленно входили и
рассаживались люди. Лутцы узнали толстяка в темно-красной рубашке:
пригнувшись, низко наклонив голову, он сосредоточенно обедал и все
подкладывал себе еды посолиднее с больших блюд, расставленных полукругом
перед его тарелкой.
- Боже милостивый, - не без удивления сказал папаша Лутц и надел очки,
чтобы лучше видеть. - Выставлять пассажирам такую уйму еды! Как они только
не прогорят?
Он был швейцарец, его отец, дед и прадед держали гостиницы, он и сам
заправлял гостиницей в Мексике и к этой расточительности отнесся с чисто
профессиональным интересом.
- Жареный картофель, - пробормотал он. - У него на тарелке, наверно,
целый фунт. И тушеная свиная ножка с жареным луком, с квашеной красной
капустой и гороховым пюре... ну, правда, все это продукты не из дорогих, а
все-таки чего-то стоят. И кофе. Да еще фрукты и Apfelstrudel {Яблочный пирог
(нем.).} - нет, они не могут продолжать в таком же духе и не остаться
внакладе. Вы только посмотрите, как уплетает этот малый. Я и сам есть
захотел, на него глядя.
Фрау Лутц - унылая, некрасивая, бесцветные сухие волосы уложены
валиком, и из него во все стороны торчат железные шпильки - смотрела на все
это с привычной, давно уже застывшей на ее лице смесью неизменного осуждения
и добродетельного негодования.
- Они только для начала пускают пыль в глаза, - сказала она. - За время
плавания они еще успеют на нас нажиться. А новая метла всегда чисто метет.
- Ты хочешь сказать, новый клиент все дочиста подъедает, - засмеялся
муж.
Дочь тоже покорно, хотя несколько смущенно засмеялась; фрау Лутц
отнеслась к мужниной шутке с заслуженным презрением и так и застыла с
презрительной миной - пускай он знает, что она думает о его дурацких
остротах. А муж продолжал смеяться - пускай она знает, что он может
наслаждаться своими шутками и без нее.
- Смотри, папа, - сказала Эльза, снова наклоняясь к решетке, - а ведь в
третьем классе пусто, всего-то десять или двенадцать пассажиров, а нам
почему-то не хотели продать билеты третьего класса. Кассир в Мехико сказал,
что для нас нет мест. Ведь правда, это очень нехорошо с его стороны?
- Да, отчасти, - согласился отец. - А в некотором смысле у них недурно
дело поставлено. Вот мы в первом классе, куплены билеты, и вообще они уже
заработали на нас триста пятьдесят долларов; переведи это в рейхсмарки -
получатся солидные деньги...
- Но есть, наверно, еще какая-то причина, - сказала Эльза.
- Ну, для того, чтобы нас облапошить, всегда есть куча веских причин, и
эта публика знает их все наперечет, - сказала фрау Лутц. - Не худо бы и тебе
изучить эти причины и извлечь из них пользу, - заметила она мужу; в голосе
ее звучало лелеемое годами, неутоленное и навек неутолимое озлобление.
Семейство двинулось дальше - все трое одинаково неловкие и нескладные, не
глядя друг на друга, глаза у каждого затуманены какими-то своими докучными
мыслями.
- Скажи мне одно, бедная моя женушка, - заговорил глава семьи кротким,
рассудительным тоном, который (он это знал) особенно бесил его супругу. -
Разве в Мексике наши дела были так уж плохи? В любом смысле? Неужели ты
воображаешь, что мы потерпели неудачу? Я думаю, совсем наоборот.
- А мне наплевать, что ты там думаешь, - сказала фрау Лутц.
- Ну, это уже слишком, даже для тебя, - отозвался Лутц. - Но мне-то ты
все равно думать не помешаешь. А если когда-нибудь сама попробуешь
пошевелить мозгами, так подумала бы: вот мы возвращаемся домой, все в добром
здравии, с честно заработанными деньгами, и их хватит, чтобы открыть в
Санкт-Галлене свою маленькую гостиницу.
- Да, а сколько лет прошло, - уныло сказала жена. - Теперь уже поздно,
теперь все будет не так, как раньше, и Эльза уже взрослая, и она будет на
родине как чужая... а какого труда стоило научить ее говорить сперва на
родном языке, а не по-испански! Да, конечно, мы вернемся с шиком, и заведем
свое дело, и станем важными персонами. А чего ради?
- Насчет важных персон - подожди и увидишь, - сказал Лутц.
- Мама, - робко вмешалась Эльза, пытаясь перевести разговор на другое,
- моя соседка по каюте - американка, знаешь, с ней был такой белокурый
молодой человек. Я думала, они муж и жена, а ты? Но они в разных каютах.
- Очень жаль это слышать, - строго сказала мать. - Я надеялась, что ты
будешь с кем-нибудь постарше, с какой-нибудь почтенной женщиной. А эта особа
мне совсем не нравится - ну и вид, ну и манеры! Надо же - расхаживать по
улице в штанах! И неужели этот ее спутник ей не муж?
- Да-а, мне так кажется, - неуверенно сказала Эльза, поняв, что и эта
тема не удачнее прежней. - Но ведь они не в одной каюте.
- Не вижу разницы, - возразила мать. - Все это очень печально. Теперь
слушай внимательно. Ты должна быть очень сдержанна с этой особой. Никогда не
слушай ее советов и не подражай ей даже в мелочах. Будь с ней холодна,
держись подальше. Тебя не должны видеть с нею на палубе. Не разговаривай с
ней, не слушай ее. Ты попала в очень скверную компанию, и я постараюсь,
чтобы тебя перевели в другую каюту.
- А там кто со мной будет? - спросила Эльза. - Тоже какая-нибудь
иностранка.
- Да, правда, - вздохнула мать, оглядывая пассажирок, что были
поблизости или шли навстречу. - Господи, как тут угадаешь? Другая может
оказаться еще хуже! Ты, главное, слушайся меня!
- Хорошо, мама, - покорно сказала Эльза.
Отец улыбнулся ей:
- Дочка у нас умница. Смотри, всегда слушайся маму.
- Но знаешь, папа, когда эта женщина сменила брюки на юбку, она стала
как все, она очень хорошо выглядит, ни капельки не похожа на американку.
Фрау Лутц покачала головой.
- Все равно держись от нее подальше. Она американка, не забывай. Как бы
она там ни выглядела.
На палубу вышел горнист и весело затрубил, подавая сигнал к обеду.
Семейство Лутц сейчас же повернуло и ускорило шаг. У трапа их нагнали и едва
не опрокинули испанцы из бродячей труппы - нахлынули сзади, разделили,
пробились меж ними, словно бурная волна - волна с острыми локтями. Семейство
осталось далеко позади: когда официант нашел для них столик на троих -
конечно, у стены, но, по счастью, возле иллюминатора, - испанцы уже уселись
за большим круглым столом неподалеку от капитанского и шестилетние близнецы
уже хватали с блюда сельдерей.
- Хорошо хоть лица у них умытые, - сказала фрау Лутц и, заранее
изобразив всем своим видом горькое разочарование, стала просматривать меню,
- но было бы куда приятней, если бы они и шею тоже вымыли. Я отсюда вижу, у
всех у них шеи серые, грязной пудрой, как корой, заросли. Вот, Эльза, ты все
удивляешься, когда я тебе велю мыть шею и руки до локтей. И надеюсь, у тебя
хватит ума никогда не пудриться.
Эльза опустила глаза, нос у нее так лоснился, что в глазах отсвечивало.
Она потерла его платком, старательно подавила вздох и промолчала.
В кают-компании чистота и образцовый порядок. На столах цветы, белые
наглаженные скатерти и салфетки, приборы так и сверкают. Официанты, похоже,
полны бодрости и радуются началу очередного плавания, а лица новых
проголодавшихся пассажиров смягчены приятным ожиданием. Капитана не видно,
за капитанским столом гостей приветствовал доктор Шуман и объяснил им, что в
первые ответственные часы плавания капитан обычно обедает прямо на мостике.
Все дружно закивали, великодушно признавая, сколь нелегка задача
капитана благополучно вывести их из гавани; послышались степенные слова
согласия, за столом сразу установилось взаимопонимание: среди избранных
оказались профессор Гуттен с женой, Рибер, Лиззи Шпекенкикер, фрау
Риттерсдорф, фрау Шмитт и единственный "приличный молодой человек" - миссис
Тредуэл недавно видела его рядом с Дженни Браун. Его зовут Вильгельм
Фрейтаг, он несколько Раз повторил это, пока все они знакомились и
усаживались за стол. Не прошло и трех минут, как фрау Риттерсдорф
установила, что он "связан" с германской компанией по добыче нефти в
Мексике, женат (какая жалость!) и направляется в Мангейм за своей молодой
женой и ее матерью. Она сразу решила также, что хвастливый, хихикающий Рибер
- просто пошляк и недостоин сидеть с остальными за капитанским столом. Фрау
Шмитт и чета Гуттен тотчас почувствовали взаимную симпатию, едва выяснилось,
что все они преподавали в немецких школах, причем Гуттены - в Мехико.
Рибер, настроенный как нельзя лучше, сперва поминутно подмигивал Лиззи,
но, очутившись в таком почтенном обществе, присмирел и попросил разрешения
всех угостить: стаканчик вина - доброе начало знакомству. Предложение
приняли единодушно и весьма благосклонно. Появилось вино - настоящий
"нирштейнер домталь" лучшей марки, в Мексике его так трудно достать, а если
и достанешь, оно так дорого, и все они так по нему стосковались и так его
любят - доброе, прекрасное, истинно немецкое белое вино, нежное, как цветок.
Они вдохнули аромат ледяного напитка в бокалах, глаза их увлажнились, они
лучезарно заулыбались друг другу. И пошли легонько чокаться, обмениваться
добрыми приветливыми словами, пожеланиями здоровья и счастья, и выпили.
Так все вышло правильно, так любезно, просто очаровательно, все
чувствовали - это поистине прекрасная минута. И с волчьим аппетитом
накинулись на отличную, солидную немецкую еду. Наконец-то, наконец-то все
они возвращаются домой - и здесь, на корабле, впервые их объединило одно и
то же чувство: неким таинственным образом они уже ступили на почву
Отечества. Ощущая прилив бодрости и сил, они порой отрывались от обильной
еды и, утирая жующие рты, молчаливо кивали друг другу. Доктор Шуман ел
немного, как человек, привыкший к умеренности, который успел уже забыть
времена, когда он бывал по-настоящему голоден. Пассажиры, увлеченные едой и
питьем, поглядывали на него с восхищением. Перед ними был высший образец
истинно немецкой воспитанности; возвышенная, гуманная профессия еще
прибавляла ему блеска, а великолепный шрам свидетельствовал, что он -
питомец одного из лучших университетов, человек храбрый и хладнокровный:
такой большой шрам на самом удачном месте означал, что обладатель его
понимает все значение Mensur {Дуэль, фехтование; die Mensur - старый обычай,
особенно распространенный среди немецких студентов-буршей.} - приметы, по
которой узнается истинный германец. А если он немного рассеян и
задумчиво-молчалив - что ж, у него есть на то право, ведь он важное лицо,
обременен нешуточными обязанностями судового врача.
- Тут есть свиные ножки, Дэвид, лапочка, - сказала Дженни Браун.
Впервые за три дня она так назвала Дэвида Скотта. А он был настроен не
столь примирительно - он рассудил, что едва ли в ближайшие дни вернет ей имя
Дженни-ангел... а то и вовсе не вернет. Сколько нервотрепки может выдержать
любовь? Сколько ссор?
- Я подзубриваю немецкий по всяким надписям, по кранам с горячей и
холодной водой и прочее, но тут почти все говорят по-французски или
по-английски, а то и оба языка знают. Вот хотя бы тот человек, я с ним
прошлась по палубе. Вон тот, за капитанским столом. С такой неотразимой при-
ческой. Я даже и не думала, что он немец, пока он сам не сказал...
- С этакой рожей? - спросил Дэвид.
- А чем плохая рожа?
- Слишком явно немецкая.
- Как тебе не стыдно, Дэвид, лапочка! Ну и вот, я хотела с ним
попрактиковаться в немецком, но с первых же слов он просто не выдержал - и
надо признать, он говорит по-английски куда лучше меня, прямо как заправский
англичанин. Я думала, он воспитывался в Англии - ничего подобного, это его в
Берлине в школе так обучили... Ну а моя швейцарка... говорила я тебе? Я
попала в одну каюту с той швейцарской дылдой... так вот, она ходит в белом
полотняном корсете, обшитом кружевами. Пари держу, ты таких никогда не
видал...
- Такие носила моя мать, - сказал Дэвид.
- Дэвид! Неужели ты подсматривал, когда твоя мама одевалась?
- Нет, я сидел посреди кровати и смотрел на нее.
- Ну так вот, - продолжала Дженни, - моя швейцарка, не считая
немецкого, говорит по-испански, по-французски, по-английски и еще на
каком-то наречии, она его называет ретороманским, а ей только-только
исполнилось восемнадцать. И со мной она желает разговаривать только
по-английски, хотя уж испанским-то я владею не хуже нее. Если и дальше так
пойдет, никакому языку не научишься.
- Эти люди не типичны, - сказал Дэвид. - Да и мы тоже. Они просто
бродяги, ездят по разным странам и на каждой границе меняют деньги и язык. И
мы тоже. Посмотри на меня - я даже русский учу...
- Да, я смотрю на тебя, - с восхищением сказала Дженни. - Но ты даже
изучаешь грамматику по учебнику, а мне это и в голову не приходило.
Грамматика мне не по зубам, это уж точно, но она мне как-то и ни к чему.
- Слыхала б ты себя иной раз, так знала бы, что она бы тебе совсем не
помешала, - заметил Дэвид. - Иногда ты такое ляпнешь - то есть когда
говоришь по-испански, просто чудовищно.
- В этой голубой рубашке ты прямо красавчик, - сказала Дженни. -
Надеюсь, тебя это не угнетает. Ох, я умираю с голоду! Веракрус в этот раз
был невыносим. Что с ним только случилось? Я всегда вспоминала этот город с
нежностью, а теперь видеть его больше не хочу.
- А по-моему, он какой был, такой и есть, - сказал Дэвид. - Жара,
тараканы, и народ там все такой же.
- Ну нет, - возразила Дженни, - раньше я любила гулять там вечерами,
после дождя, когда все такое чистое, умытое, и цветут жасмин и магнолия, и
дома тоже как вымытые, все краски светлые, яркие. Вдруг выйдешь на какой-то
незнакомый перекресток или площадь с фонтаном - такие они спокойные, только
и ждут, чтобы кто-то взялся за кисть и написал их, и все выглядит
по-особенному, совсем не так, как днем. Окна все распахнуты, из них струится
бледно-желтый мягкий свет, широкие постели окутаны белыми облаками кисеи от
москитов, люди полураздетые, полусонные и движутся уже словно во сне или
сидят на маленьких балкончиках и просто наслаждаются свежим воздухом. Это
было чудесно, Дэвид, и я так все это любила. И все-все здешние жители
держались так просто, приветливо. А один раз была ужасная, великолепная
гроза, и молния ударила в лифт моей гостиницы, в нескольких шагах от моей
комнаты, меня чуть не убило. Вот было весело! По-настоящему опасно было, а
все-таки я осталась жива!
Дэвид сказал холодно, недоверчиво:
- Ты никогда прежде мне об этом не рассказывала.
- Надеюсь, - сказала Дженни. - Во второй раз было бы скучно слушать. А
почему ты никогда не веришь, если я вспоминаю что-нибудь хорошее? Хоть бы
раз дал мне вспомнить о таком, что было прекрасно. - Она чуть помолчала и
прибавила: - Уж наверно, если бы ты там был, все это выглядело бы
по-другому.
Она всматривалась в Дэвида, как хирург в оперируемого, но в его сухом,
непроницаемом лице по обыкновению ничто не дрогнуло от боли.
- С кем же ты тогда ездила, что все было так прекрасно?
- Ни с кем. Я ездила одна и видела все по-своему, и некому было все мне
испортить.
- И не надо было спешить на пароход.
- Нет, с нью-йоркского парохода я сошла. Девять чудесных дней - на
борту ни души знакомой, я только и разговаривала, что с официантом да с
горничной.
- Они, наверно, были весьма польщены, - съязвил Дэвид-лапочка. Но
удовлетворения при этом не ощутил.
Дженни положила нож и вилку, отпила глоток воды.
- Не знаю, - сказала она серьезно, словно обдумывая вопрос
первостепенной важности, - право не знаю, смогу ли я высидеть все плаванье
за одним столом с тобой. Но я рада, что мы хотя бы в разных каютах.
- Я тоже рад, - мгновенно отозвался Дэвид, глаза его холодно блеснули.
И оба в унынии смолкли. Ну почему все ни с того ни с сего идет
наперекос? И оба, как всегда, понимали, что не будет этому конца, потому
что, в сущности, не было и начала. Они топчутся по кругу этой вечной ссоры,
точно клячи на привязи: опять и опять все то же, пока не выбьются из сил или
не одолеет отчаяние. Дэвид упрямо продолжал есть, и Дженни снова взялась за
вилку.
- Я готова это прекратить, если и ты прекратишь, - сказала она наконец.
- С чего у нас начинается? Почему? Никогда я этого не понимаю.
Дэвид знал - она уступает наполовину от усталости, наполовину от скуки,
но он был благодарен за передышку. Притом она ведь нанесла меткий удар, так
что ей, наверно, полегчало.
Нет, он ей этого не простил; он еще выберет минуту, застанет ее
врасплох и сквитается, и посмотрит, как она побледнеет, - сколько раз уже
так бывало; она прекрасно понимает, когда ей достается в отместку, и
признает: хоть это и варварство, а справедливо. Соображает по крайней мере,
что не вся же игра в одни ворота, не надеется всякий раз ускользать от
возмездия, и уж он позаботится, чтобы это ей не удалось. В душе-то он
холоден, потому и сильнее! И, сознавая свою силу, он одарил Дженни ласковой
улыбкой, перед которой она неизменно таяла, и накрыл ее руку своей.
- Дженни, ангел, - сказал он.
И вмиг она ощутила в сердце робкое, недоверчивое тепло (она ничуть не
сомневалась, что ее сердце способно чувствовать). Она прекрасно знала, стоит
ей "размякнуть", как выражается Дэвид, и пощады от него не жди. И все-таки
не выдержала. Наклонилась к нему через столик, сказала:
- Милый ты мой! Давай постараемся быть счастливыми. Мы же первый раз
путешествуем вдвоем, давай не будем все портить - и тогда будет так славно.
Я постараюсь, правда же, Дэвид, лапочка, даю слово... давай оба постараемся.
Ты же знаешь, я тебя люблю.
- Надеюсь, - с коварнейшей мягкостью отозвался Дэвид.
Неведомо почему, она готова была заплакать, но сдержалась: ведь для
Дэвида ее слезы - просто еще одна чисто женская хитрость, которую при случае
пускают в ход. А он с чуть заметной улыбочкой следил - заплачет или не
заплачет? Она никогда еще не устраивала сцен на людях. Но она улыбнулась
ему, подняла бокал вина и потянулась к нему чокнуться.
- Salud {Салют, привет; при тосте - ваше здоровье! (исп.)}, - сказала
она.
- Salud, - сказал Дэвид.
И они выпили до дна.
Обоим было совестно, что каждый пробуждает в другом все самое плохое;
когда они только полюбили друг друга, каждый надеялся остаться для другого
идеалом: они были отчаянные романтики - и из боязни выдать свое сокровенное,
обнаружить и узнать в другом что-то дурное становились бесчестными и
жестокими. В минуты перемирия оба верили, что их любовь чиста и великодушна,
как им того хочется, и надо только быть... какими же нам надо быть? - втайне
спрашивал себя каждый - и не находил ответа. Лишь в такие вот короткие
минуты, как сейчас, когда они выпили за примирение, злая сила отпускала их,
и можно было легко, спокойно вздохнуть, и они давали себе и друг другу
туманные клятвы хранить верность... чему? Верность своей любви... и
постараться... Но Дэвид, уж во всяком случае, понимал, что в его стараниях
быть счастливым кроется, пожалуй, половина беды, причина наполовину в этом.
А вторая половина?..
- Итак, за счастье, - сказал он и снова чокнулся с Дженни.
Было еще совсем светло, но августовское солнце уже клонилось к далекому
горизонту, отбрасывая на воду огненную полосу, и она тянулась за кораблем,
словно масляный след. Дамочки особой профессии вышли на палубу в одинаковых
вечерних нарядах: платье черного шелка чуть не до пояса открывает
ослепительную гладкую спину, сверкают яркими пряжками открытые туфельки.
Неспешно разгуливая по палубе, они повстречались с двумя священниками, те
тоже неспешно прогуливались, - недобрые губы сжаты, точно челюсти капкана,
неумолимый взгляд не отрывается от молитвенника. Дамочки почтительно
склонили головы, святые отцы не удостоили их ответом, а быть может, и
вправду их не заметили. Уильям Дэнни прошел круг за дамочками следом, для
безопасности немного поотстав, порой он приостанавливался, словно бы что-то
его заинтересовало за бортом, и судорожно глотал - чуть заметно вздрагивал
кадык. Новобрачные полулежали в шезлонгах и молча любовались закатом - руки
сплетены, загадочно затуманенные взоры устремлены вдаль.
Няня-индианка вынесла младенца и тихо вложила в неловкие, неуверенные
руки молодой матери. Фрау Риттерсдорф приостановилась возле них с
непринужденностью женщины, которая хоть и не обзавелась собственными детьми
и не устает благодарить за это судьбу, но невольно ценит возвышенные
страдания материнства, коими наслаждаются другие. Сочувственно, понимающе
улыбнулась матери, тихонько опустилась на колени и мгновение любовалась
божественным чудом жизни, восхищаясь пушистыми бровками, нежным ротиком,
нежнейшим - на зависть - бело-розовым личиком; мать отвечала вежливой,
натянутой улыбкой: сын уже и так избалован, думала она, хоть бы посторонние
оставили его в покое; просыпается по ночам и кричит, и тянет из нее все
соки, такое свинство, а она измучена до смерти, чуть не плачет и ей хочется
одного - спать.
- Какой прекрасный мальчик! - сказала фрау Риттерсдорф. - Он у вас
первый?
- Да, - сказала мать, и лицо ее омрачилось тайным страхом.
- Отличное начало, - продолжала фрау Риттерсдорф. - Настоящий маленький
генерал. El generalissimo!
Немецкие друзья говорили ей, что каждый второй мексиканец либо генерал,
либо намерен стать генералом, либо хотя бы сам называет себя генералом.
Молодую мать против ее воли немного смягчила эта лесть, хоть и грубая,
в истинно немецком стиле. Генералиссимус, надо же! Какая пошлость! Но,
конечно, ее малыш великолепен, приятно слышать, когда его хвалят, да еще
по-испански, хоть и с таким ужасным акцентом. А фрау Риттерсдорф ухитрилась
перевести разговор с младенца на мать; заговорила - и вполне прилично -
по-французски, отчего мексиканка пришла в восторг, она гордилась тем, как
сама владеет французским. Фрау Риттерсдорф с удовлетворением узнала, что ее
собеседница - супруга атташе мексиканского представительства в Париже и
сейчас едет к мужу; прежде ей нельзя было - "Сами видите, почему" - к нему
присоединиться. Фрау Риттерсдорф возрадовалась: ей, женщине весьма светской,
так приятно встретить среди пассажирок даму из дипломатических кругов - вот
и нашлось наконец подходящее общество! А сеньора Эсперон-и-Чавес де Ортега
как-то помрачнела, стала несколько рассеянной - впрочем, пожалуй, это и
естественно для молодой женщины, еще непривычной к материнству.
Генералиссимус открыл глаза, замахал кулачками и ангельски зевнул прямо в
лицо фрау Риттерсдорф. Мать едва заметно сдвинула брови:
- О, пожалуйста, пожалуйста, не будите его. Он только что заснул. Вы не
представляете, как мы с ним измучились - животик и все такое!
Чувствуя, что ее отвергли, фрау Риттерсдорф тотчас поднялась и
распрощалась с преувеличенной любезностью, больше похожей на грубость. Нет,
эта мексиканка, видимо, не очень-то умна, а пожалуй что и не очень хорошо
воспитана. Трудно разобраться, какие там мерки у этих темнокожих, хотя
какие-то мерки у них, наверно, есть; даже дон Педро из Мехико - ведь он так
и не попросил ее руки, хотя, казалось бы, все к этому шло... разве же не
таилось в этом человеке что-то зловещее? А между тем... неужели просто
потому, что он - владелец большого пивоваренного завода? Иногда ей казалось,
будто он такой достойный человек, проникшийся германским духом, и она совсем
размягчилась и позволила сбить себя с толку... Страшно подумать! Она
вздрогнула, покачала головой и ускорила шаг.
После ужина все столики в маленьких гостиных рядом с баром были заняты:
пассажиры углубленно строчили письма, последние приветы Мексике отправлены
будут в Гаване. Одни лишь испанские танцовщицы разгуливали по палубе - они
жили настоящей минутой. В Мексике у них друзей не осталось, да и в Испании
нашлось б...
