Кэтрин Энн Портер. Корабль дураков
страница №23
...спутник будет постоянным, закрепленнымза нею не только узами законного брака, но и железными цепями заранее
заключенного контракта, который обеспечит ее финансовое положение, - она
присмотрит себе кого-нибудь в материальном смысле много выше Рибера. Нет,
никогда и ни при каких условиях не следует уступать мужчине, кто бы он ни
был; должно не просто подразумеваться, не только скрываться за намеками,
угрозами, взглядами, за молчаливым взаимопониманием - нет, должно быть ясно
и определенно сказано всеми словами, что она, Лиззи, - женщина из тех, на
которых женятся, а любовные забавы для нее лишь вступление перед свадебным
маршем. Каждый второй из мужчин, которых она знавала, уж непременно
произносил волшебное слово "свадьба" даже прежде, чем лечь с нею в постель,
- неважно, как оно потом получалось на самом деле. А этот о свадьбе и не
заикнулся - и, пока он молчит, дудки, ничего она ему больше не позволит!
А Рибер и рад бы помянуть про свадьбу, да нельзя по очень простой
причине - он женат, супруги официально живут врозь, но развода жена ему не
дает, а сама ведет в смысле юридическом безупречный образ жизни, так что и
он не может потребовать развода. Итак, он содержит ее и троих детей, все
четверо его ненавидят, и он ненавидит их, и эта семейка будет пить из него
кровь до самой его смерти. Ну за что, за что ему такая злая участь? Но так
уж оно получилось, и Лиззи не должна знать, как унизительно и как безвыходно
его положение, гордость его не вынесла бы такого удара. Притом она наверняка
его не поймет - да и на что это ей? А она так хороша, такая высокая, и все
движения точно у породистой скаковой кобылки... эх, вот бы провести хоть
один день и ночку в Бремене, в тихой гостинице с хорошей мягкой постелью,
прежде чем ехать дальше! Никакой надежды. Все должно совершиться здесь,
сегодня, пока эти наглые испанские прохвосты невесть зачем устраивают
празднество "в честь нашего капитана". Хороша честь!
Он обошел шлюпочную палубу, присмотрел местечко и опять предался
мечтам: вдоволь шампанского и ласковых слов, вальс за вальсом под нежную
музыку - и, уж наверно, она смягчится, растает, как масло на поджаренном
хлебе. Тогда он уговорит ее погулять, вечер такой прекрасный, теплый...
вообще-то вечера становятся прохладней и ветреней прежнего... раз-два, и
дело будет сделано, пока все остальные танцуют палубой ниже или сидят в баре
и пьют. Им овладело такое нетерпение, что даже страх разобрал - а вдруг в
решающую минуту он окажется несостоятелен как мужчина... но нет, о таком
позоре даже думать невозможно. В воображении все идет легко, без помех, так
блаженно, безоблачно, словно в детской сказке со счастливым концом.
Он уж до того старательно мылся и наводил на себя лоск, что и впрямь
заблестел как лакированный, и в самом игривом настроении повязал на шею
детский передничек-слюнявку, а на лысую голову напялил детский чепчик с
оборками и завязал ленты под подбородком. Распространяя запах одеколона
"Мария Фарина", он напрямик, точно голубь к родной голубятне, устремился
сквозь растерянную толпу, кружащую по кают-компании: за праздничным ужином
всех рассаживали по-другому, и никто не знал, где искать карточку со своим
именем. Официанты всех разводили по местам, и люди покорно шли за ними.
Одно было известно наверняка - испанцы в этот вечер сидят за
капитанским столом, поэтому обычные застольцы близко туда не подходили.
Рибер, наклонив голову, пробился в какой-то тесный кружок к Лиззи, взял ее
за локоть, и она восторженно взвизгнула, увидав на нем детский чепчик. Сама
она была в длинном кружевном зеленом платье, в полумаске из зеленых лент - и
громко, на всю кают-компанию, спросила, как это он ухитрился ее узнать!
Подталкивая ее перед собою, Рибер решительно двинулся к столику на двоих под
иллюминатором.
- Что бы ни было, а мы сядем здесь! - дерзко заявил он и высоким
тенорком запел: - "Где-нибудь, когда-нибудь..."
- "Так или иначе!" - фальшиво и еще на два тона выше подхватила Лиззи.
Они наклонились друг к другу так близко, что почти столкнулись носами,
и дружно пропели песенку до конца, прямо друг другу в лицо.
- Давайте сейчас же шампанское! - приказал Рибер ближайшему официанту и
сам отодвинул для Лиззи стул.
- Сию минуту, mein Herr, - сказал официант, который вовсе не обслуживал
этот столик. Он мгновенно исчез и не вернулся.
- Шампанского, шампанского! - закричал Рибер в пространство. - Мы хотим
шампанского!
- Где-нибудь, когда-нибудь! - опять визгливо пропела Лиззи.
Они оба расхохотались, в восторге от ее остроумия. И тут же заметили,
что Баумгартнеры (жена одета баварской крестьянкой, муж вымазал лицо мелом
под клоуна, нацепил картонный нос и фальшивую бороду) смотрят на них косо,
неодобрительно, скорчили постные физиономии, осуждающе поджали губы.
Кубинские студенты-медики, все в матросских рубашках, в беретах с красными
помпонами, вошли гуськом, вприпрыжку, громко распевая "Кукарачу". Они
ринулись к своему столу, будто брали его штурмом и собирались выдержать
осаду. Новобрачные, одетые по-всегдашнему просто, подошли к своему обычному
столику, карточки с чужими именами переставили на соседний стол и сели, тихо
улыбаясь друг другу. Открыли пакетики, положенные подле приборов, развернули
колпаки из золоченой бумаги, трещотки и свистульки, и отложили в сторону. Им
подали бутылку вина, и, перед тем как выпить, они чокнулись.
Поверх плеча Рибера протянулась ручища-лопата с толстыми пальцами и
крепким запястьем в густой рыжей шерсти, ярко блеснувшей при свете
настольной лампы, - протянулась и выдернула карточку с именем из
металлической подставки.
По спине Рибера пробежали мурашки, и еще сильней мороз подрал по коже,
когда знакомый голос взревел над ухом, отвратительно искажая на чужеземный
лад немецкие слова:
- Прошу извинить, что потревожил, но это мое место!
И, обойдя столик, перед Рибером вырос Арне Хансен и помахал карточкой у
него перед носом. Позади Хансена остановился Глокен, в волосы воткнуто
большое одинокое ярко раскрашенное перо, на розовом галстуке красуется
надпись: "За мною, девушки!" Хансен схватил вторую карточку, что стояла у
прибора Лиззи, и тоже помахал ею.
- Вы что, читать не умеете? - осведомился он. - Тут же ясно сказано:
"Герр Хансен", а тут - "Герр Глокен". Не понимаю, чего ради...
Лиззи легонько ударила его по руке:
- Ну, дорогой герр Хансен, попробуйте понять...
- Прошу вас, - заговорил Рибер, собираясь с духом; на лысине у него
проступили крупные прозрачные капли, понемногу они начали сливаться в
ручейки и потекли по лицу. - Прошу вас, фрейлейн, я сам это улажу...
- Нечего тут улаживать, - рявкнул Хансен своим громким невыразительным
голосом, точно дубиной оглушил. - Подите и найдите свой стол, а мне оставьте
мой!
Рибер с усилием сглотнул и выпятил нижнюю челюсть, детский чепчик
запрыгал у него на макушке.
- Герр Хансен, - сказал он, - вы непростительно грубы с дамой. Извольте
встретиться со мной на верхней палубе.
- С чего это мне с вами где-то встречаться? - прогремел Хансен, грозно
глядя на него сверху вниз. - Я прошу освободить мой стол, вы что, станете
из-за этого скандалить?
И он так презрительно оглядел Лиззи, что ее кинуло в жар. Она встала,
коленки у нее тряслись.
- Пойдемте, пойдемте отсюда, - взмолилась она и пошла прочь так быстро,
что Риберу пришлось бегом догонять ее.
- Найдите нам столик! - крикнул он ближайшему официанту почти так же
свирепо, как Хансен.
- Пожалуйста, за мной, mein Herr, - мигом отозвался официант. - Уж
такое у нас тут сегодня небывалое столпотворение.
Официант, видно, узнал Рибера, тотчас отыскал их столик, отодвинул для
Лиззи стул и с готовностью сказал: Jawohl! {Здесь: слушаюсь (нем.).}, когда
Рибер потребовал:
- Шампанского, живо!
- Он меня оскорбил! - прохныкала Лиззи и, приподняв полумаску, отерла
слезу.
Рибер никогда еще не видел ее такой - и пришел в восторг, хотя причина
была не из приятных.
- Не думайте про это, этот грубиян у меня еще поплатится, - храбро
пообещал он, утирая платком лысину и шею под воротником. - Не позволим, чтоб
такой хам испортил нам вечер!
- Он всегда спорил с вами из-за места - помните, как было в первый день
с шезлонгом? Я тогда сразу поняла, что он негодяй. По-моему, он большевик,
он так разговаривает...
- Ха! - сказал Рибер. - В тот-то раз я его вышвырнул. А сегодня это он
в отместку. - Тут Рибер опять повеселел. - Ничего, он у меня еще пожалеет!
- А что вы ему сделаете? - в восторге спросила Лиззи.
- Что-нибудь да придумаю! - заверил он и самодовольно улыбнулся.
Украдкой, исподлобья они следили, как в другой половине салона Хансен
надел красный бумажный колпак, что лежал возле его прибора, угрюмо огляделся
и снял колпак. Горбун Глокен ухмылялся до ушей. Он, конечно, был бы рад,
начнись драка - ему-то ничто не грозит!
- Вы только поглядите на этого мерзкого карлика, - сказала Лиззи, когда
им наливали шампанское. - И зачем таким чудовищам позволяют жить на свете?
- Это вопрос огромной важности, - заулыбался Рибер, приятно было
оседлать едва ли не любимейшего своего конька. - Как издатель я стараюсь
направить умы читателей на жизненно важные для нашего общества проблемы. И
недавно я условился с одним доктором насчет первой из целой серии
высоконаучных, весьма доказательных статей в пользу уничтожения всех калек и
вообще неполноценных прямо при рождении или как только выяснится, что они в
каком-то смысле неполноценны. Уничтожать, конечно, надо безболезненно, мы
ведь и к ним хотим проявить милосердие, как ко всем людям. И не только
физически недоразвитых или бесполезных младенцев, но и стариков - всех
старше шестидесяти или, может, шестидесяти пяти или, скажем, просто когда от
них уже нет никакой пользы; больные, неработоспособные только высасывают
соки из тех, кто одарен и энергичен, кто составляет молодость и силу нашей
нации, чего ради нам обременять их такой обузой? Мой доктор намерен
подкрепить этот тезис весьма убедительными доводами, примерами и
доказательствами из медицинской теории и практики и данными социологической
статистики. Ну и конечно, туда же отправятся евреи и потом все, в ком
незаконно смешана кровь двух рас, белой и какой-либо цветной - китайская,
негритянская... всякое такое. А каждый белый, кого уличат в тяжком
преступлении... - тут Рибер лукаво подмигнул своей даме, - если уж мы
сохраним такому жизнь, то, во всяком случае, государство позаботится, чтобы
он не мог наплодить других таких же.
- Замечательно! - возликовала Лиззи. - Тогда бы у нас не путался под
ногами этот горбун, и тот ужасный старикашка в кресле на колесах... и эти
испанцы.
- И еще очень многие. За наш новый мир! - провозгласил Рибер и чокнулся
с Лиззи.
Он совсем развеселился и воспрянул духом в предвкушении столь славного
будущего и почти забыл, что, сколько бы ни уничтожать разного народу,
который ему не по вкусу, никак не подведешь под уничтожение того, кто
неприятней всех, - Арне Хансена: этот и сам крепок, здоров, работоспособен и
полон сил, такой сумеет за себя постоять, уж он-то всегда и везде отыщет
стул, на котором написано его имя, и усядется на свое место - и даже не на
свое, как в тот раз, когда он занял шезлонг, на котором стояло имя его,
Рибера. Эта волосатая лапища, которая совладает и со львом, и челюсть
гориллы, и зубы как лопаты...
Рибера передернуло. Такие мысли, пожалуй, испортят весь вечер...
отложим это до завтра. Он хлебнул шампанского, словно то был просто глоток
пива. Лиззи тоже залпом осушила бокал, Рибер сейчас же налил еще и спросил
вторую бутылку. Праздник наконец-то начался - и мало ли чем он может
кончиться. Рибер был уверен, что ему известно - чем.
Казначей, увертываясь от плавающих в воздухе разноцветных шаров,
отмахиваясь от них, точно от тучи оводов, подошел к столику миссис Тредуэл с
бутылкой в одной руке и двумя бокалами для шампанского в другой.
- Gnadige Frau, - начал он внушительно, - нам, немцам, после минувшей
войны не разрешается называть словом "шампанское" наше немецкое игристое
вино, да мы этого и не хотим. Но я буду счастлив, если вы позволите
предложить вам стаканчик нашего благородного шаумвейна. Я сам, сколько ни
сравнивал за многие годы, не сумею отличить его от лучшего Moet chandon или
Veuve Cliquot.
- Ну разумеется, - успокоительно сказала миссис Тредуэл. - Садитесь же,
я очень рада. Пожалуйста, велите принести еще стул.
Казначей мешкал с бутылкой в руке, его от природы тупые мозги
шевелились с трудом, и сейчас их просквозило холодком недоверия - с чего она
такая приветливая? Все же он поставил бутылку на стол и махнул официанту,
чтоб тот подал стул.
Дженни и Дэвид сели за свой всегдашний столик и огляделись: кругом шум,
суета, но веселья никакого не чувствуется; кое-кто не явился - доктор Шуман,
Вильгельм Фрейтаг. Только что Дженни видела Фрейтага за маленьким столиком в
баре, ему там подавали ужин. Он встал, поклонился и окликнул ее:
- Разрешите пригласить вас сегодня на первый танец?
- Хорошо, - ответила она на ходу и улыбнулась ему.
Сейчас она впервые почувствовала, что вечер, пожалуй, будет не вовсе уж
пропащий. Радостно оживилась и, привстав, легонько хлопнула по воздушному
шарику над головой.
- Ну, Дэвид, лапочка, - сказала она, - вот мой первый вклад в этот
безумный, безумный вечер!
Ведь она видела, какое у Дэвида стало лицо, когда он сбежал по трапу ей
навстречу, а миссис Тредуэл отстала, чтобы не мешать им, - да, конечно, он
опять в нее влюблен, или уверился, что она ему не безразлична, или даже на
минуту поверил, что она его любит... как бы там ни было, а счастье, что они
опять помирились! Жаркая радость прихлынула к сердцу, и огромного труда
стоило сдержаться и не погубить все какими-нибудь бессмысленными словами, на
которые и ответить нечего, к примеру: "Ох, Дэвид, лапочка, ну почему бы нам
не... разве мы не можем... чего ради нам... ну что, что нам сделать, или
сказать, или куда поехать, и почему, почему, когда у нас есть такое,
непременно надо без конца мучить друг друга?" Но она промолчала и только
улыбнулась ему, глаза ее влажно блестели. Дэвид наклонился к ней, коснулся
руки.
- Дженни, ангел, ты прелестна, честное слово, - сказал он горячо, будто
боялся, что она не поверит.
Но она поверила, поверила всем сердцем, и видела, что и он вдруг
преобразился, как всегда в непостижимые минуты, когда на них нисходила
любовь - необъяснимо, беспричинно, повинуясь каким-то неведомым срокам,
приливам и отливам, исчезая от малейшего дуновения... и однако всегда
казалось, что она - навек...
- Ты тоже чудесно выглядишь, - сказала Дженни.
Левенталь сидел за столиком в нелепом бумажном колпаке набекрень,
одинокий и хмурый, для праздничного ужина он выбрал сельдь в сметане, свеклу
с маслом, отварной картофель и мюнхенское пиво. Официант подавал так
небрежно, что Левенталь невольно перевел взгляд с его рук на лицо. И на миг
уловил очень знакомое выражение - затаенную враждебную, оскорбительную
усмешку: в ней было презрение не только к самому Левенталю, ко всему его
народу и его вере, но и к этому его жалкому ужину - символу всей его жизни;
ведь он - отверженный в этом свинском обществе, в мире язычников; свой ужин
- еду хоть и не чистую, но не запрещенную - ему пришлось выбирать из кучи
всякой дряни: жареный поросенок, свиные отбивные, ветчина, сосиски, свиные
ножки, омары, крабы, устрицы, угри - Бог весть какая мерзость! Как он ни
изголодался, под конец его замутило от одного вида этих слов в меню.
Официант, молодой, тихий с виду парень, хотел налить ему пива;
привычная, въевшаяся в плоть и кровь неприязнь к евреям стала поистине
второй натурой этого малого, и он даже не подозревал, что ее можно прочесть
у него на лице.
- Стойте! - почти крикнул Левенталь. - Я совсем не то заказывал.
Уберите эту бутылку и принесите мне большую кружку отцеженного мюнхенского.
- Прошу прощенья, mein Herr, - сказал молодой человек. - Отцеженного
пива у нас не осталось, и никакого темного пива нет. Только светлое, в
бутылках.
- Так надо предупреждать, а я буду знать, что заказывать! - вспылил
Левенталь. - Кто платит за пиво, вы или я? Кто его будет пить, вы? Что это
за ресторан, где меняют заказ, не спросясь посетителя? Вы что, хотите, чтоб
я пожаловался на вас метрдотелю?
Официанта, похоже, не слишком испугала эта угроза.
- Как вам угодно, mein Herr, - сказал он почтительно, однако по его
лицу опять скользнула тень той же усмешки, теперь он ее и не скрывал: чуть
заметно скривил верхнюю губу, на миг отвел наглые от природы голубые глаза.
- Ну, чего вы ждете? - спросил Левенталь, охваченный новым порывом
гнева. - Вылейте это, вылейте и принесите мне другое!
И он оттолкнул кружку на край стола. Официант налил другого пива,
что-то на столике передвинул, помахал салфеткой, будто исполнял некий обряд
профессиональной услужливости, и поспешно отошел. Тут Левенталь вспомнил,
что на голове у него дурацкий колпак, сдернул его, скомкал и швырнул под
стол. И стал есть свеклу и картофель, накладывая на них сельдь со сметаной,
каждый кусок буквально застревал в горле, и только пиво кое-как смывало эту
еду в желудок. Перед ужином Левенталь кое с кем из пассажиров прошелся по
кораблю - и от вида камбуза, от запахов стряпни его замутило. Сейчас он
опять с отвращением вспомнил эту грязную берлогу в недрах корабля, там все
готовилось, можно сказать, в одном котле; напрасный труд - стараться
сохранить чистоту и есть прилично, когда знаешь, как они там обращаются с
продуктами, которые вдобавок нечисты с самого начала, сущая отрава. Нет,
больше невозможно, кусок в горло не идет, а меж тем есть хочется отчаянно.
Когда молодой официант принес вторую бутылку пива, Левенталь отодвинул
тарелку.
- Уберите эту гадость, - сказал он. - Принесите мне пару крутых яиц и
еще бутылку пива.
Для пущего эффекта танцоры нарочно задержались и вошли в кают-компанию,
когда все остальные уже уселись. Капитан Типе не предвидел этого маневра и
занял свое место в обычный час. Оглядел пустые стулья за своим столом и
велел немедля подать ему ужин. Убранство стола напомнило ему, как украшают
могилы на сельском кладбище. Посередине огромный ворох красных матерчатых
роз вперемешку с блестящей листвой из фольги и резными бумажными цветами,
каких не существует в природе. Над этой своеобразной клумбой примостилось на
палочке, клювом книзу, чучело голубки, у которой уцелели далеко не все
перья; на шее чучела болталась карточка, и на ней цветными карандашами
выведено одно слово: "Homenaje" {Чествуем (нем.).}. С долей любопытства,
почти забавляясь этими ребяческими красотами, капитан наклонился поближе - и
чуть не задохнулся: его обдало убийственной химической вонью духов "Роза".
Он откачнулся на стуле, отвернулся, изо всех сил выдохнул эту химию, и его
потянуло чихать. Он крепко прижал указательным пальцем верхнюю губу, как его
учили в детстве, чтоб не расчихаться в церкви, и трижды чихнул, не открывая
рта. Молчаливо скорчился от этих внутренних взрывов, казалось, вот-вот глаза
вылезут на лоб или лопнут барабанные перепонки. И наконец сдался, нашарил
носовой платок, напряженно выпрямился, повернулся лицом к стене и, уже
всецело отдаваясь этой пытке, всласть чихнул раз десять подряд, закрывая
лицо платком, чтоб выходило не так громко; из глаз его катились слезы;
наконец он избавился от этих ядовитых паров и с наслаждением высморкался. В
голове прояснилось, зато еще туманней и сомнительней стала выглядеть в его
глазах вся эта нелепая затея, ничего подобного у него на корабле никогда не
бывало. Он вытянул руки и самолично отодвинул ядовитое подношение дальше, на
другой конец стола. Голубка свалилась со своего насеста, но капитан этого не
заметил. Он взглянул на часы - суп должны были подать ровно четверть часа
назад. С тех пор как капитан Тиле стал капитаном, его еще ни разу, даже в
собственном доме, не заставляли чего-либо ждать. Он нахохлился, угрюмый,
насупленный, злобно сверкая глазами, и стал поразительно похож на
разобиженного попугая. Чувство собственного достоинства требовало немедля
приступить к еде - это будет отпор их нахальству, и уж впредь он постарается
совершенно не замечать этих подонков из Гранады или откуда они там взялись.
Капитан обвел глазами кают-компанию, и наконец холодный взгляд его приметил
там и сям кое-кого из его обычных застольцев. Гуттены и фрау Риттерсдорф
сели за один стол и уже принялись за еду, равнодушные ко всему вокруг. Этот
фрукт Рибер со своей Лиззи, как всегда, паясничают, размахивают бокалами,
сущие обезьяны. Маленькая фрау Шмитт сидит с Баумгартнерами - слава Богу,
хоть от этих он сейчас избавлен! Не то чтобы капитану кто-то из них был
нужен, но его возмущало, что они оставили его по такой дурацкой причине. У
него есть полное право и преимущество: он не обязан терпеть нудную компанию,
что собирается за его столом и до смерти надоедает ему в каждом рейсе, - он
может удалиться на мостик, на высоты, недоступные простым смертным, и очень
часто так и поступает; там, на мостике, он видит только своих подчиненных,
там никто не посмеет заговорить с ним первый; там каждому его слову
повинуются мгновенно, беспрекословно, это само собою разумеется. Это и есть
его подлинный мир - безраздельная власть, безусловное четкое разделение по
кастам и строгое распределение всех преимуществ по рангам, - и невыносимая
досада берет, когда приходится считаться с порядками какого-то иного мира.
Он прекрасно знает, какую мразь переправляет его корабль (да и все корабли)
из порта в порт по всему свету: мошенники, воры, контрабандисты, шпионы,
политические ссыльные и беженцы, тайные агенты, торговцы наркотиками -
всяческое отребье кишит на нижней палубе; точно чумные крысы, полчищами
перебираются они из страны в страну, все опустошают, подрывают с трудом
завоеванный порядок, культуру и цивилизацию во всем мире. И даже в верхних
слоях, где, казалось бы, можно ждать хоть какого-то внешнего приличия,
проступает самая позорная безнравственность, дай только случай. Ему ли,
капитану, не знать: почтенные отцы семейств или достойные жены и матери,
если в кои веки путешествуют в одиночку, забывают о простейшей порядочности,
как будто они в чужой стране и никто их не узнает, как будто корабль -
просто какой-то плавучий бордель.
В желудке жгло как огнем, и капитан нехотя прихлебывал жидкий суп, еда
пугала его - вдруг опять начнет раздирать и переворачивать все
внутренности... Да, такими вот испанцами его не удивишь, он знал им цену еще
прежде, чем услыхал пересуды и сплетни за своим столом. Все это неизмеримо
ниже его достоинства, ведь ясно же: они - сутенеры и проститутки, танцорами
прикидываются, только чтоб получить приличные паспорта, день и ночь заняты
разными темными делишками. На все способны - и вымогали деньги у пассажиров,
и воровали напропалую во всех лавках Санта-Круса... теперь понятно, почему
так отчаянно выла и размахивала руками та сумасшедшая на пристани, когда
"Вера" отчаливала; одно непостижимо - как они ухитрились запутать и запугать
сразу столько народу, как захватили места за капитанским столом, на что у
них нет ни малейшего права, и как вообще додумались до такой поистине
преступной наглости? И, что всего хуже, всего непостижимей: сам-то он,
капитан Тиле, о чем думал раньше? Как допустил, чтобы у него под носом
процветало такое безобразие, с чего вообразил, что это пустяки, повод для
бабьих сплетен, и не навел порядок.
Он чуть не вскочил и не вышел из-за стола. Но нет, надо остаться, еще
понаблюдать за ними, пускай продолжают свою наглую игру, а он выберет самую
подходящую минуту и на глазах у всех накажет их своим презрением. Такой
народ необходимо всегда держать в узде, чтоб знали свое место. Дашь малейшее
послабление, спустишь малейшую дерзость - и они, как верблюд, который сперва
только нос сунул в палатку погонщика-араба, сядут на шею, шагу не дадут
ступить... а тогда останется одно: усмирить их огнем и мечом.
Воображение капитана Тиле давно пленяли американские гангстерские
фильмы: перестрелки, налеты на ночные клубы, полиция преследует бандитов,
бешено мчатся автомобили, воют сирены, трещат пулеметы; похищают женщин,
убивают случайных прохожих на тротуарах, валятся прошитые пулями тела,
обагряя улицы кровью, и лишь изредка в заключительной сцене одного
какого-нибудь гангстера поведут на электрический стул. И сейчас, как с ним
иногда бывало, капитан замечтался: вот он, заняв, разумеется, выгодную
позицию, направляет элегантный, легкий ручной пулемет на бушующую где-то
мятежную толпу и, поворачивая оружие полукругом справа налево и опять
направо, косит бунтовщиков, ряд за рядом. Тут мысли его немного смешались,
хоть и не настолько, чтобы испортить удовольствие от этой фантазии; конечно
же, он не может вообразить себя в какой-либо иной роли, кроме сторонника
законного правительства, но в фильмах ручными пулеметами почти всегда
орудуют гангстеры. Непонятно почему - подобные неразумные порядки, конечно,
возможны только в такой варварской стране, как Соединенные Штаты. Правда,
американцы все поголовно поклоняются преступлениям и преступникам, глушат
себя наркотиками и отплясывают под джаз непристойные танцы в гнусных
негритянских погребках... этот разлагающийся народ погряз в пороке, а своей
полиции только и предоставляет слезоточивый газ, ручные гранаты да
револьверы - все это куда менее удобно, чем ручной пулемет, и толку гораздо
меньше. Допустим даже, что полицейский в Америке - человек честный, хоть это
и маловероятно, зачем же ставить его в такие невыгодные условия? Если бы
гангстеры не воевали непрерывно между собою, шайка с шайкой, и не убивали
друг друга десятками и сотнями, они бы уже много лет назад с легкостью
завладели всей страной! Но всем известно: американские гангстеры и полиция -
заодно, они не могут процветать друг без друга. Главари обоих лагерей делят
между собой власть и добычу, они заправляют повсюду - на самых высоких
правительственных постах, в профсоюзах, в самых веселых ночных клубах, даже
на бирже, в сельском хозяйстве - и даже в международном судоходстве. Бог
свидетель! Короче говоря, вся Америка - огромный рай для гангстеров, и
только мелких преступников, глупых полицейских да честных тружеников там
убивают, избивают и обжуливают. Все это капитан Тиле узнал не только из
кинофильмов, о том же изо дня в день твердят газеты. Всей страной правят
орды гангстеров, нет там ни единого закона, который бы они с легкостью не
нарушали, и нет в государстве ни одного человека, кто посмел бы им
воспротивиться.
С высоты своих строго упорядоченных нравственных принципов - как
человек, который движется, руководствуясь картой и компасом, и прочно
занимает одну из видных ступеней на общественной лестнице, столь
беспредельно высокой, что высший из начальников ему неведом и невидим,
капитан наслаждался этим апокалипсическим видением: полнейшим хаосом,
анархией и разбродом в Соединенных Штатах, стране, которой он никогда не
видел, ибо ни один его корабль не заходил в какой-либо порт крупнее Хьюстона
(штат Техас) - на искусственном канале, среди лугов, в глуши, где не найдешь
никаких признаков цивилизации. Канал этот был еще уже и еще скучнее, чем
река Везер, по которой он доходил до Бремерхафена.
Он втайне упивался этой картиной: беззаконное кровожадное безумие
вспыхивает опять и опять, в любой час, в любом неизвестном месте - его и на
карте не сыщешь, - но всегда среди людей, которых по закону можно и нужно
убивать, и всегда он, капитан Тиле, в центре событий, всем командует и
управляет. Ничего достойного таких надежд на применение силы еще не
случалось в его жизни, даже на войне - там, он вынужден в этом себе
признаться, он делал дело полезное, достойное, но незаметное и не имел ни
малейшей возможности проявить свои подлинные таланты. Видно, сама судьба его
преследует, он вполне способен совладать с крупнейшими беспорядками,
подавить всякое неповиновение, а тут, на корабле, вынужден управляться с
дурацкими потасовками, разбитыми головами на нижней палубе да с шайкой
жуликов и воришек, которые что-то чересчур обнаглели; все это ниже его
достоинства, однако надо ими заняться.
С грустью думал он о былой, уже не существующей Германии - о Германии
его детства и ранней юности, о единственной Германии, какую он в душе
признавал: вот где царили порядок, гармония, простота, благопристойность, в
общественных местах всюду висели надписи - это запрещено, это недозволено,
они наставляли, руководили, и людям уже непростительно было ошибаться;
совершил ошибку - значит, умышленно преступил правила и запреты. Вот почему
вершить правосудие здесь можно было быстрей и уверенней, чем в других
странах. Поместите крошечную табличку с надписью "Verboten" {Воспрещается
(нем.).} на краю зеленой лужайки - и даже трехлетний малыш, еще не умея
читать, сообразит, что за край ступать не следует. Вот он когда-то не
сообразил или, может быть, не обращал должного внимания на таблички, по
ребяческой беззаботности или неведению шагнул на лужайку почти рядом с
табличкой - и отец, который повел его утром в парк на прогулку, тут же на
месте отлупил его тростью, вся спина была исполосована, сплошь в синяках;
наглядный был урок, не только виновнику прочно запомнился, но и всем
очевидцам послужил примером того, как родителям надлежит воспитывать в детях
уважение к порядку...
Вздрогнув всем телом, капитан очнулся от своих грез, поглядел на часы и
сказал официанту:
- Налейте мне, пожалуйста, вина и принесите рыбу.
Тут в кают-компанию ворвались испанцы во всеоружии своих национальных
костюмов и профессионального искусства и торжественной процессией двинулись
к капитану под звуки известного марша тореадора: Тито и Маноло играли на
гитарах, постукивали кастаньеты дам; ослепительно улыбающиеся женские лица -
точно маски в три цвета: черный, белый и кроваво-красный. На женщинах тонкие
узорчатые платья, красные с белым, длиннейшие пышные шлейфы волочатся по
полу. В черных блестящих волосах - высокие черепаховые гребни, в которые
воткнуты спереди матерчатые розы, а поверх накинуты короткие черные
кружевные мантильи. Сверкают блестками веера, звенят и позвякивают ожерелья,
серьги, браслеты и всевозможные украшения из разноцветных стекляшек и
металла "под золото", спереди юбки короткие и выставляют напоказ стройные
ножки в черных кружевных чулках и красных шелковых туфельках на высоких
каблуках.
Мужчины - в неизменных как форма костюмах испанских танцоров: черные
штаны в обтяжку, с высокой талией, перехваченной широким красным поясом,
короткая черная курточка, легкие черные туфли с плоскими бантами. Рэк - в
наряде Кармен, Рик - в костюме тореадора, оба несколько взъерошенные, потому
что каждый старался за одежду и за волосы оттащить другого назад и оказаться
во главе шествия.
Вся эта орава обошла вокруг стола, бренча на струнах, щелкая каблуками
и кастаньетами, вертясь и раскланиваясь, истинно карнавальным шествием, на
всех лицах застыла улыбка. Капитан Типе, величественный, отчужденный,
поднялся и ответил на приветствия убийственно холодным поклоном. Этот знак
вежливости танцоры приняли так, словно их встретила восторженная аудитория.
Наконец официанты отодвинули для дам стулья, и они уселись, возбужденно
вскрикивая, точно стая ворон опустилась на пшеничное поле, - Лола по правую
руку от капитана, Ампаро по левую; остальные тоже разместились за
раздвинутым во всю длину столом - наконец-то, после ожесточенной борьбы, они
оказались гостями капитана, этой чести они стремились добиться хотя бы раз в
жизни, и не только завоевать ее, но и доказать, что имеют на нее полное
право. Теперь они уже не улыбались - со свирепым торжеством, с холодным
блеском в глазах оглядывали они остальных пассажиров. Кое-кто и сейчас
притворяется, что их не замечает? Ну и пусть! Победители ни на минуту не
забывали, ради чего одержана победа. Они пришли высказать свое уважение
капитану - и принялись его высказывать многословно и цветисто.
Приготовленные для них блюда остыли, и официанты их унесли, ели только Рик и
Рэк - эти никогда не теряли аппетита; а взрослые по очереди вставали с
бокалами в руках и произносили речи, каждый, чуть-чуть по-иному выстраивая
пышные фразы, выражал ту же пылкую надежду: да сблизит этот прекрасный
праздник два великих страдающих государства - Испанию и Германию, и да
восстановится во всей славе блистательный былой порядок - Испанская
монархия, Германская империя!
Неиссякаемо сыпались цветы красноречия, и капитан начал поеживаться;
когда же прояснился политический смысл этих речей, он побледнел от
бешенства. Он всегда глубоко скорбел о кайзере; всей душой он ненавидел
жалкий лжереспубликанизм послевоенной потерпевшей поражение Германии - и его
безмерно возмутило, что эти ничтожества, подонки, эта шушера смеют заявлять
о каком-то родстве с ним, капитаном Тиле, объявляя себя монархистами; они
провозглашают тосты во славу великого порядка, который по самой природе
вещей они не вправе называть своим - они могут только покоряться ему, как
рабы хлысту господина. Монархисты? Да как они смеют называться монархистами
- даже произнести это слово они недостойны! Дело этих нищих бродяг -
выстроиться вдоль улиц, по которым проезжает особа королевской крови, и
кричать "ура", драться из-за монет, разбросанных на паперти собора после
королевской свадьбы, плясать на улицах в дни ярмарок и потом обходить
зрителей с протянутой рукой.
Огромным усилием воли капитан Тиле заставил себя взять бокал - конечно
же, он задохнется, если глотнет хоть каплю вина в такой гнусной компании! Он
слегка приподнял бокал над тарелкой, чуть заметно повел им, чопорно кивнул,
не поднимая глаз, и вновь поставил бокал. Танцоры бурно вскочили, словно бы
в порыве восторга, и закричали:
- Долгих лет вашей матушке!
Капитан побагровел от злости - такая неприличная фамильярность! Его
матушка уже двадцать с лишком лет как умерла, и он не очень-то ее жаловал,
когда она была жива. А эти нахалы тянулись к нему через стол, придвинулись
совсем близко, вот-вот в его кожу впитаются черная краска, сгустившаяся на
ресницах женщин, и помада, которая чуть ли не течет с мужских причесок, и
невыносимая вонь их духов, кажется, вовек ему не отмыться... и тут он
окончательно сбросил маску вынужденной признательности. Лицо его
заострилось, окаменело, он откинулся в кресле, оперся на подлокотники. В
тех, что прежде сидели за его столом, а теперь рассеялись по кают-компании,
всколыхнулась жалость, они начали переглядываться, впервые между ними
возникло безмолвное согласие; даже Лиззи и фрау Риттерсдорф дружно покачали
головами и нахмурились, даже казначей и доктор Шуман, который пришел позже
всех, обменялись неодобрительными взглядами. Молодые супруги с Кубы,
пораньше накормив и уложив детей, пригласили к отведенному для них столику
жену мексиканского дипломата, маленькую, хрупкую сеньору Ортега: ее обычное
место было занято, а всем троим хотелось провести этот беспокойный вечер в
порядочном обществе. Несколько минут они молча смотрели на представление,
которое разыгрывалось за капитанским столом. Потом молодой супруг сказал:
- Это совершенно неприлично. Когда я покупал у них лотерейные билеты, я
понятия не имел, что они готовят такую дерзкую выходку!
- Просто стыдно становится, что я тоже испанка, - сказала сеньора
Ортега. Она, конечно, знала, как рассуждает самый последний испанец в
Испании об испанцах Мексики и Кубы, это, мол, жалкие полукровки, в их жилах
течет мерзкая кровь индейцев и негров, и говорят они не на чистом испанском,
а на каком-то попугайском наречии. - Они хуже индейцев, - прибавила сеньора
Ортега.
- Ну, они ведь просто цыгане, - " сказал молодой человек. - Цыгане из
Гранады.
- А мне говорили, что они еще хуже цыган, - вставила его жена. - Они
испанцы, а называют себя цыганами.
- И ко всему так себя ведут! - сказала сеньора Ортега. - Мне очень жаль
бедного капитана, никогда не думала, что буду так ему сочувствовать! Мне
всегда казалось, немцы ужасно неприятные. Мы знали в Мексике очень много
немцев, и я часто говорила мужу - пожалуйста, будь осторожен, смотри, чтобы
тебя не послали в Германию!
- Мой прадедушка был немец, коммерсант в Гаване,сухо заметила молодая
кубинка.
- О, извините! - огорченно пробормотала сеньора Ортега.
Ужин продолжался в молчании.
За капитанским столом Лола по праву взяла на себя роль
распорядительницы. Яростно сверкая глазами, размахивая бокалом, точно
каким-то оружием, она огляделась по сторонам и крикнула своим низким звучным
голосом:
- Тише! Я хочу сказать тост! За вечную дружбу двух великих стран -
Королевства испанского и Германской империи, за великих вождей, которые
восстанавливают власть и порядок в наших исстрадавшихся странах!
- Viva! Viva! - в один голос закричали остальные и разом выпили.
Капитан не шевельнулся, и никто, кроме танцоров, не стал пить. Тогда
Лола опять закричала, голос ее зазвенел от злости:
- А всем бессовестным, бездушным упрямцам, кто не захотел внести свою
долю и принять участие в этом празднике и отдать дань отваге, превосходству,
благородству ума и сердца и... одним словом, вам, мой капитан, - Лола с
самой своей ослепительной улыбкой наклонилась к капитану Тиле, - всем, кто
старался нарушить радость и красоту сегодняшнего торжества, вечный стыд,
срам и позор!
Все танцоры, даже Рик и Рэк, закричали "Viva!" и залпом осушили бокалы.
У капитана шумело в ушах; уже не понимая, был это тост и хвала или же
проклятие, за кого и против кого пили, он встал и отшвырнул салфетку. И
тотчас повскакали с мест кубинские студенты, высоко подняли огромные кубки
красного вина, весело завопили:
- Стыд! Срам! Вечный позор! Viva las Verguenzas! Viva la Cucaracha!{Да
здравствует целомудрие! Да здравствует Тараканиха! (исп.)}
И принялись горланить все ту же песню о несчастной Тараканихе, о
всевозможных ее горестях и лишениях. В разных концах кают-компании множество
голосов подхватило песню - сначала заорали вразброд, но очень быстро хор
сладился, многие в такт захлопали в ладоши, затопали ногами. "Cucaracha,
cucaracha, ya no puede caminar, porque no tiene, porque no tiene Marihuana
para fumar". {Кукарача, кукарача, нету сил ходить, нет марихуаны, нечего
курить! (исп.)}
Капитан Тиле сунул пальцы за воротник, словно его душило, сказал сквозь
зубы, как сплюнул: "Благодарю, благодарю!" - и, слепо пробиваясь между
столиками, ринулся вон из кают-компании.
Танцоры никого и ничего не замечали, кроме главного предмета их
внимания; они двинулись за капитаном, все еще выкликая "Viva! Viva!" - но
теперь их совсем заглушил буйный хор. Они вышли к трапу и остановились,
тщетно озираясь по сторонам; капитан улизнул от них, скрылся у себя на
мостике, точно лиса в норе, и потом целые сутки его никто не видел.
А Дженни, конечно, не выдержала (Дэвид так и знал, что не выдержит!),
принялась заодно со всеми покачиваться и хлопать в ладоши и во все горло
запела про Тараканиху, чем дальше, тем хуже, ведь песня с каждым куплетом
становилась непристойнее, а Дженни пела все подряд, и люди за ближними
столиками уже смотрели на нее с изумлением. Она единственная из женщин
присоединилась к этому хору.
- О Господи! - в отчаянии сказал наконец Дэвид. - Ты хоть понимаешь,
что поешь?
Дженни продолжала притопывать ногой и отбивать ладонью такт.
- Конечно, понимаю. Если хочешь, я спою это по-английски. Пожалуйста,
Дэвид, потерпи, я не могу удержаться. Я так же не вольна в себе, как ты в
себе. По-моему, вся эта история - дикость, все нечестно и неправильно, мы
оба это понимаем; но я другого не могу взять в толк: если ты знаешь, что все
так скверно, почему ты не попробовал им помешать? Почему не дал мне позвать
полицию или вовремя предупредить хоть кого-нибудь из тех лавочников? Мы же
видели, что эти танцоры всюду воровали.
- Это было не наше дело, - коротко ответил Дэвид.
- А тогда почему ты сейчас такой праведный? Почему сидишь надутый? -
забыв обо всякой осторожности, нетерпеливо спросила Дженни.
- Потому что этот праздник тоже не наше дело, - отрезал Дэвид.
Дженни допила вино и посмотрела, как пассажиры вслед за испанцами
потянулись к выходу.
- Ладно, - сказала она. - Желаю тебе поразвлечься. А я пойду танцевать
с первым, кто меня пригласит!
И оставила его одного за десертом и кофе.
Тито и Лола заранее предупредили дирижера: оркестр должен играть
попеременно немецкие и испанские танцы до тех пор, пока не начнется розыгрыш
лотереи. А тогда пускай играет, что хочет; дирижер любезно согласился, за
что получил пять лотерейных билетов, и с вожделением посматривал на белую
вышитую шелковую шаль, очень подходящую для его подружки в Висбадене. Когда
танцоры и те, кто потянулся следом, вышли на палубу, дирижер с
воодушевлением встретил их своими излюбленными "Сказками венского леса". При
первых звуках музыки словно искра пробежала по толпе, светлячок веселья
заиграл на всех лицах, и они озарились улыбками робкой надежды. Испанцы во
главе шествия, едва выйдя на палубу, разделились на пары и выступали под
музыку с заученной грацией, изящные, точно фарфоровые статуэтки, все
одинаково стройные, по-змеиному гибкие, у всех небольшие, хорошо вылепленные
головки, красивые, точеные руки и ноги. Казалось, это одна семья, красивые,
но злющие братья и сестры, их колючие глаза и недобрые губы никак не
сочетались с беспечно веселыми движениями. За ними следовали несколько пар
немцев: фрау Риттерсдорф с молодым помощником капитана, чета Баумгартнер (у
обоих на лицах уныние), Эльза с отцом, Рибер с Лиззи... По сравнению с
испанцами все они казались неотесанными, нескладными и плохо сочетались друг
с другом - совсем разного роста и сложения, одни тощие, другие толстые, лица
у всех бесцветные, невыразительные; лишь одинаковая вялость и неуклюжесть
выдавала, что все они - люди одной национальности, да еще все одинаково в
этой чуждой им роли участников непривычного торжества напускали на себя
судорожную, неестественную веселость. Испанцы не удостоили их ни единым
взглядом, а немцы глаз не могли отвести от испанцев. И понемногу у одного за
другим возникало смутное подозрение, которое вскоре перешло в тягостную
уверенность: эти актеры с птичьей легкостью в движениях уже не танцевали
чистый, классический венский вальс - нет, вне всякого сомнения, они
разыгрывали пародию, оскорбительную карикатуру на немецкую манеру
вальсировать!
Миссис Тредуэл танцевала с молодым моряком, они тотчас заметили эту
презабавную комедию и оба весело рассмеялись. В ту же минуту раскусили
проделку испанцев и Дженни с Фрейтагом.
- Это очень смешно, но как жестоко! - сказала Дженни.
- По-моему, это так верно, что уже почти не смешно, - слегка нахмурился
Фрейтаг и закружил ее под музыку.
Но едва они успели пройти круг-другой, стало ясно, что теперь испанцы
передразнивают их, и еще того ясней - что они так же смешны и нелепы, как
вечное всеобщее посмешище - Лиззи и Рибер. Пепе и Ампаро в точности уловили
и изобразили жеманство миссис Тредуэл, ее манеру держаться на расстоянии
вытянутой руки от молодого кавалера и его деревянную чопорность; Маноло с
Кончей зло передразнивали воинственность Фрейтага и самозабвение Дженни, ее
словно в полуобмороке запрокинутую голову. Панчо и Пастора упорно продолжали
пародировать Рибера с Лиззи: Панчо подскакивал, как мяч. Пастора вертелась
вокруг собственной оси, точно оживший телеграфный столб.
Дженни резко остановилась.
- Нет, знаете, с меня хватит. Они просто невыносимы... Не хочу я больше
танцевать.
- Мне тоже не хочется, - сказал Фрейтаг. - Давайте обойдем корабль.
Посмотрим, как действует здешняя механика. Этот балаган мне надоел.
Миссис Тредуэл один танец протанцевала со своим моряком, отклонила
приглашение Дэнни, который надеялся провести с нею время, пока не удалось
перехватить Пастору, и приняла приглашение казначея; неуклюжий толстяк с
неожиданной стремительностью трижды промчал ее по тесноватой площадке,
отведенной для танцев, - казалось, его дама уносится из его могучих рук,
точно легкий шарф, - и внезапно остановился, пыхтя и отдуваясь, весь
побагровел, закрыл глаза... наконец встревоженная миссис Тредуэл спросила,
не может ли она ему чем-нибудь помочь.
- Можете, - выдохнул он. - Посидите со мной, выпьем еще шаумвейна.
По счастью, подоспел ее красивый, сверкающий золотыми галунами морячок,
почтительно поклонился казначею и снова повел ее танцевать. Она заметила -
его бело-розовое гладкое лицо ничего не выражает, ровным счетом ничего!
Такой он прилизанный, чистенький, безукоризненно правильный, будто и не
человек вовсе, будто отлит был в какую-то стандартную форму, да так и
застыл. И танцует ровненько, гладенько, маленькими шажками, приноравливаясь
к ней, и держит ее, совсем не по моде, на почтительном расстоянии, будто
учился в той же школе танцев. А ведь он почти мальчик, в сыновья мне
годится, невольно подумала миссис Тредуэл, а держится совсем как мой
дедушка. Что ж, решила она, это не так уж плохо, и отдалась неспешному
кружению вальса, и ей стала отрадна эта плавная легкость и приятная близость
мужчины - не тяжесть, не обуза, просто он рядом. На минуту она закрыла глаза
и кружилась в успокоительной полутьме, ощущая смутную нежность к призраку,
что ведет ее, едва касаясь ее ладони и талии, - возлюбленный, с кем она
танцевала в мечтах задолго до того, как впервые танцевала с мужчиной. А
потом открыла глаза и поймала на себе его взгляд - странно пристальный,
изучающий, и ей стало не по себе. Может, ей только почудилось, может, просто
ее искушенному взгляду всюду мерещится затаившееся животное, чьи повадки
давно и хорошо знакомы? Или в его глазах и впрямь блеснула похотливая
алчность? Но как только глаза их встретились, его взгляд стал
вежливо-отчужденным, даже чуть скучающим.
- Давайте уйдем от этих хамов. Не хотите ли пойти осмотреть корабль? По
торжественным случаям это в обычае.
Миссис Тредуэл вспомнила, сколько ей приходилось плавать на очень
разных кораблях к разным гаваням, - но никогда еще в самых торжественных
случаях она не осматривала ни один корабль. Наверно, скука невозможная; она
улыбнулась своему спутнику, взяла его под руку и пошла посмотреть на нечто
новое, пусть и не увлекательное.
Когда оркестр заиграл румбу, кубинские студенты веселой гурьбой
кинулись наперегонки приглашать испанок - кто до какой раньше добежит. Двое,
кому танцовщиц не досталось, сразу стали оглядываться в поисках других дам;
один перехватил Дженни, которая только что рассталась с Фрейтагом, а второй,
улыбаясь и напевая мотив румбы, обнял за талию Эльзу, сжал другой рукой ее
руку - и она, ошеломленная, встретилась взглядом с тем самым незнакомцем, с
веселым красавцем, о котором столько мечтала. Да нет же, не может быть... но
он все еще улыбается, чуть сдвинув брови, и тянет ее за талию, а она стоит
столбом, не в силах шевельнуться.
- Полно, пойдемте, - сказал он очень учтиво, вкрадчиво, и оказалось, он
разговаривает ничуть не вульгарно, безо всяких жаргонных словечек. -
Пойдемте потанцуем.
Эльза будто к полу приросла.
- Я не могу, - прошептала она испуганно, как маленькая. - Нет-нет,
прошу вас... я не могу.
- Конечно, можете, - небрежно возразил он. - Все, у кого есть ноги,
могут танцевать! - И он ухитрился проделать несколько па на одном месте, не
переставая обнимать неподвижную фигуру, чересчур тяжеловесную, чтобы ее
можно было сдвинуть. - Ну, видите?
- Нет, нет! - в отчаянии воскликнула Эльза. - Я не умею!
Он опустил руки, отступил на шаг, и Эльза с ужасом увидела на его лице
самое настоящее отвращение.
- Perdoneme! {Прошу прощения! (исп.).}
Он поспешно отвернулся, точно от гадости какой-то, и пошел прочь, ни
разу не оглянулся, а Эльза так и осталась стоять. О конечно, он никогда и не
оглянется! Полминуты не прошло, а он уже танцует с миссис Тредуэл, которая
оставила своего моряка, чтобы для разнообразия пройти круг со столь
необычным кавалером - карнавал так карнавал... и Эльза почувствовала, что
сердце ее разбито окончательно и бесповоротно. Убежать бы, лечь в постель и
выплакаться всласть, но сперва надо пойти сказать отцу с матерью, не то они
станут ее всюду искать. Родители в салоне играли в шашки.
- Нет, Эльза, - сказала мать, - нельзя ложиться так рано, будешь плохо
спать. Почему ты не танцуешь?
- Не хочется, мама, - сказала она так уныло, что оба посмотрели на нее
с тайным сочувствием и пониманием.
- Что ж, ты умница, что хочешь посидеть тихо, - сказала мать
многозначительно, и Эльза покраснела от стыда. - Тогда побудь тут, поиграй с
отцом в шашки, а я опять возьмусь за вязанье, и мы славно проведем вечер
втроем после всей этой дурацкой суматохи.
Так, значит, злой рок, который она прежде лишь со страхом угадывала в
грозном будущем, ее настиг... Эльза машинально улыбнулась отцу и взялась за
шашки.
Арне Хансен сидел в шезлонге, ссутулив широкие плечи, сведя густые
брови к переносице, рядом на полу стояла бутылка пива; он угрюмо следил за
Ампаро - она танцевала сперва с Маноло, потом с одним из этих сумасшедших
студентов, а на него за весь вечер и не взглянула ни разу. Когда оркестр
заиграл третий танец - немецкий вальс, Арне слоновьей походкой подошел к ней
- она стояла подле Маноло и обмахивал...
