Орхан Памук. Снег
страница №8
...ьвер и двараза выстрелил в воздух. — Ну-ка, возьмите и прижмите его к стене, если
будет упорствовать, расстреляем, — сказал он.
Никто не поверил его словам, но все же вооруженные ружьями люди З.
Демиркола приставили Реджаи-бея к стене Телефонного управления. Они слегка
подтолкнули его вправо от окон, оказавшихся у него за спиной, чтобы не
испортить их. Снег в том углу был мягким, и начальник упал. Они извинились
и, взяв за руки, подняли его на ноги. Они развязали его галстук и связали
ему руки сзади. В это время они разговаривали между собой и пообещали, что
до утра уберут всех предателей родины в Карсе.
По приказу З. Демиркола они зарядили ружья и выстроились напротив
Реджаи-бея, как палачи. Как раз в это время издалека послышались звуки
выстрелов. (Это был предупредительный залп, который сделали солдаты в саду
общежития лицея имамов-хатибов.) Все замолчали и стали ждать. Снег, падавший
весь день, почти прекратился. Стояла необычайно красивая, волшебная тишина.
Через какое-то время один из них сказал, что у старика (тот вовсе не был
стариком) есть право выкурить последнюю сигарету. Они вставили Реджаи-бею в
рот сигарету, сверкнули зажигалкой и, заскучав, пока начальник курил, начали
ломать дверь Телефонного управления прикладами ружей и ногами в солдатских
ботинках.
— Жаль государственного имущества, — сказал начальник, стоя в
стороне. — Развяжите меня, я открою.
Они вошли внутрь, а Ка продолжил свой путь. То и дело слышались редкие
звуки выстрелов, но он обращал на них внимание не больше, чем на вой собак.
Все его внимание было сосредоточено на совершенно неподвижной красоте ночи.
На какое-то время он остановился перед старым пустым армянским домом. Затем
с почтением наблюдал за сосульками, свесившимися с веток, похожих на
призраки деревьев в саду и на развалины какой-то церкви. В мертвом свете
уличных бледно-желтых городских фонарей все выглядело так, будто появилось
из печального сна, и Ка охватило чувство вины. С другой стороны, его сердце
было полно благодарности к этому безмолвному и забытому краю, где его душа
вновь наполнилась стихами.
Поодаль на тротуаре стоял юноша, решивший пойти посмотреть, что
происходит, из окна появилась его рассерженная мать, она ругала его и звала
домой. Ка прошел между ними. На углу проспекта Фаик-бея он увидел двух
мужчин своего возраста, в волнении выходивших из лавки сапожника, один был
довольно крупным, а второй — хрупким, как подросток. Это были двое
влюбленных, которые вот уже двенадцать лет, сказав своим женам: "Я иду в
чайную", тайно встречались в этой пахнущей клеем лавке; узнав из новостей по
телевизору, постоянно включенному у соседа наверху, что выходить на улицы
запрещено, они заволновались. Ка повернул на проспект Фаик-бея и,
спустившись на две улицы вниз, заметил напротив лавки танк, стоявший рядом с
дверью, около которой Ка был утром, и эта дверь была открыта в сторону
прилавка, где лежала форель. Танк, как и улица, был словно мертвый и такой
неподвижный и стоял в такой волшебной тишине, что Ка сначала решил, что в
нем никого нет. Но люк открылся, оттуда показалась голова и сказала ему,
чтобы он немедленно возвращался домой. Ка спросил, как пройти к отелю
"Снежный дворец". Но солдат еще не успел ответить, как Ка заметил напротив
темную типографию городской газеты "Граница" и понял, как вернуться.
Тепло отеля, свет в вестибюле наполнили его сердце радостью. По лицам
постояльцев в пижамах, смотревших телевизор с сигаретами в руках, он понял,
что произошло что-то необычное, но его разум свободно и легко скользил надо
всем, подобно ребенку, который уходит от разговора, который ему не нравится.
В контору Тургут-бея он вошел с этим чувством легкости. Все еще были за
столом и смотрели телевизор. Завидев Ка, Тургут-бей встал и с упреком в
голосе сказал, что они очень беспокоились из-за того, что он опоздал. Он
говорил что-то еще, но Ка вдруг встретился взглядом с Ипек.
— Ты очень хорошо прочитал стихотворение, — сказала она. — Я тобой
горжусь.
Ка сразу же понял, что это мгновение не сможет забыть до конца своих
дней. Он был так счастлив, что из его глаз полились бы слезы, если бы не
вопросы других девушек и если бы Тургут-бей не умирал от любопытства.
— Вероятно, военные что-то делают, — сказал Тургут-бей, с грустью
человека, не решившего, радоваться ему, надеяться или огорчаться.
Стол был в ужасном беспорядке. Кто-то стряхнул пепел сигареты на
очищенные шкурки от мандаринов, наверное, это сделала Ипек. То же самое,
когда Ка был ребенком, делала далекая молодая родственница отца, тетя
Мюнире, и мать Ка очень ее презирала за это, хотя, когда разговаривала с
ней, в ее речи не отсутствовало слово "сударыня".
— Не выходите на улицу, объявили запрет, — сказал Тургут-бей. --
Расскажите нам, что случилось в театре.
— Политика меня совершенно не интересует, — проговорил Ка.
Все, и прежде всего Ипек, поняли, что он сказал это, искренне повинуясь
внутреннему голосу, но он все же почувствовал себя виноватым.
Сейчас ему хотелось долго сидеть здесь, ни о чем не разговаривая, и
смотреть на Ипек, но ему доставляла беспокойство "атмосфера ночи восстания",
царившая в доме, не из-за того, что он плохо помнил ночи военного переворота
в детстве, а из-за того, что все у него о чем-то спрашивали. Ханде заснула в
углу. Кадифе смотрела телевизор, который не хотел смотреть Ка, а Тургут-бей
выглядел довольным, но взволнованным, потому что происходило что-то
интересное.
Сев рядом с Ипек, Ка некоторое время держал ее за руку и сказал ей,
чтобы она пришла наверх, в его комнату. Как только он стал страдать из-за
того, что не может сблизиться с ней еще больше, он поднялся к себе. Здесь
пахло знакомым деревянным запахом. Он аккуратно повесил свое пальто на
крючок за дверью. Он зажег маленькую лампу у изголовья кровати: усталость,
словно гул, идущий из-под земли, охватила не только все его тело, веки, но и
всю комнату и весь отель. Поэтому, когда он быстро записывал в свою тетрадь
новое стихотворение, пришедшее к нему, он чувствовал, что у строчек, которые
записывал, у кровати, на краю которой сидел, у здания отеля, у заснеженного
города Карса и у всего мира есть какое-то продолжение.
Он назвал стихотворение "Ночь мятежа". Оно начиналось описанием того,
как в детстве, по ночам, во время военного переворота, вся его семья,
проснувшись, в пижамах слушала радио и марши, но затем все вместе они шли к
праздничному столу. Именно поэтому через какое-то время он поймет, что это
стихотворение родилось не под впечатлением от восстания, которое он сейчас
пережил, а из воспоминаний о восстании, и, исходя из этого, он и расположит
его на своей снежинке. Важным в стихотворении был вопрос: может ли поэт
позволить себе не обращать внимания на происходящее, если в мире правит
несчастье? Только поэт, который сумел бы это сделать, жил бы в реальности
как в мечте: но это-то и было тем сложным делом, где поэту трудно добиться
успеха! Закончив стихотворение, Ка зажег сигарету и выглянул из окна на
улицу.
20
Да здравствует страна и нация!
Ночь, пока Ка спал, и утро
Ка проспал крепким и ровным сном ровно десять часов и двадцать минут.
Во сне он видел, как идет снег. За какое-то время до этого снег вновь пошел
на белой улице, которая виднелась в щель приоткрытой занавески; и в свете
бледной лампы, освещавшей розовую вывеску с надписью "Отель „Снежный
дворец"", снег выглядел необычайно мягким: возможно, из-за того, что
мягкость этого загадочного, волшебного снега поглощала звуки выстрелов,
раздававшиеся на улицах Карса, Ка смог спокойно проспать всю ночь.
Между тем общежитие лицея имамов-хатибов, на которое наступали танк и
два грузовика, находилось двумя улицами выше. Столкновение произошло не у
главной двери, которая все еще демонстрировала мастерство армянских железных
дел мастеров, а у деревянной двери, которая открывалась в зал собраний и в
спальни последнего курса. Солдаты для того, чтобы сначала напугать,
выстрелили в темноту, вверх, из заснеженного сада. Самые воинственные из
студентов, придерживающиеся политического ислама, пошли на спектакль в
Национальном театре и там были арестованы, а те, кто остался в общежитии,
были новичками или равнодушными к политике, однако после сцен, которые они
увидели по телевизору, воодушевившись, устроили за дверьми баррикаду из
столов и парт и, выкрикивая: "Аллах Акбар! Аллах Велик!", стали ждать.
Несколько сумасшедших студентов додумались кидать в солдат из окон уборной
вилки и ножи, которые они стащили в столовой, и играть единственным
оказавшимся у них пистолетом, и поэтому в конце этой схватки вновь раздались
выстрелы, и один красивый стройный студент упал и умер, получив пулю в лоб.
Когда в Управление безопасности, избивая, увозили на автобусах всех вместе:
и учеников средних классов в пижамах, большинство которых плакали, и
нерешительных, которые приняли участие в этом сопротивлении лишь бы
что-нибудь сделать, и сражавшихся, у кого лица были все еще в крови, очень
мало кто в городе обратил внимание на происходящее из-за обильного
снегопада.
Большинство жителей города были на ногах, но внимание было все еще
обращено не на окна и улицы, а в телевизор. После того как в прямой
трансляции из Национального театра Сунай Заим сказал, что это не спектакль,
а переворот, солдаты начали усмирять шумевших в зале, и, когда уносили на
носилках раненых и трупы, на сцену поднялся заместитель губернатора
Умман-бей, его хорошо знал весь Карс, и обычным официальным, нервным
голосом, который, однако, вызвал доверие, несколько скованно, поскольку
впервые был на прямой трансляции, объявил, что на следующий день до
двенадцати часов в Карсе запрещается выходить из домов. Так как на сцену,
которую он приказал освободить, после него никто не поднялся, то в
последующие двадцать минут жители Карса видели по телевизору занавес
Национального театра, затем трансляция была прервана, а потом вновь появился
тот же старый занавес на сцене. Через какое-то время он начал медленно
раздвигаться, и вечер вновь повторили по телевизору.
У большинства зрителей в Карсе, сидевших у телевизоров и пытавшихся
понять, что произошло в городе, это вызвало страх. Полупьяных и сонных людей
охватывало чувство какой-то путаницы во времени, из которой невозможно было
выбраться, а другим казалось, что этот вечер и эти выстрелы повторятся.
Некоторые зрители, безразличные к политической стороне происходящего,
восприняли это повторение вечера, так же как это сделаю и я спустя много
лет, как возможность понять то, что произошло в Карсе той ночью, и принялись
внимательно смотреть.
Таким образом, пока зрители Карса вновь смотрели на то, как Фунда Эсер
изображает бывшую женщину премьер-министра и, плача, принимает клиентов из
Америки, или на то, с какой искренней радостью она исполняет танец живота
после насмешек над рекламными клипами, областное отделение Партии равенства
народов, находившееся в деловом центре Халит-паши, без единого звука было
захвачено бригадой Управления безопасности, специализировавшейся на таких
делах, и был задержан единственный человек, который находился там, курдский
уборщик, а все тетради и бумаги в ящиках и в шкафах были конфискованы. Те же
полицейские на бронированных машинах по очереди забрали членов комитета
областного отделения партии, дорогу к домам которых они узнали во время
обысков предыдущей ночью, задержав их по обвинению в курдском национализме и
стремлении к сепаратизму.
Но не только они были курдскими националистами в Карсе. Три трупа,
оказавшиеся в сожженном такси марки "Мурат", найденном рано утром в начале
дороги на Дигор до того, как ее засыпало снегом — согласно сообщению сил
Управления безопасности, — принадлежали к воинствующим сторонникам РПК. Эти
трое молодых людей, предпринимавших попытки несколько месяцев назад
проникнуть в город, испугались того, что произошло вечером, и решили на
такси сбежать в горы, увидев, что дороги завалены снегом, потеряли
присутствие духа, а когда между ними возникла ссора, один из них взорвал
бомбу, и все погибли. К делу не было приложено заявление матери одного из
погибших, которая работала уборщицей в больнице, о том, что ее сына в
действительности увели неизвестные вооруженные люди, позвонившие в дверь, и
заявление старшего брата водителя такси о том, что его брат не был не только
курдским националистом, но и даже курдом.
По сути, именно в этот час весь Карс понял, что произошел переворот,
что в городе, по улицам которого, как темные и степенные привидения, бродили
два танка, по меньшей мере произошло что-то невероятное, но так как все
произошло под аккомпанемент спектакля, показанного по телевизору, и под
падающим безостановочно, словно в старой сказке, перед окнами снегом,
чувства страха не было. Немного волновались лишь те, кто занимался
политикой.
Так, например, журналист и исследователь фольклора Садуллах-бей, к
которому весь Карс испытывал уважение и который за свою жизнь видел много
военных переворотов, как только услышал по телевизору о запрете выходить на
улицу, приготовился к аресту, который, как он решил, приближался. Сложив в
чемодан синие пижамы в клетку, без которых он не мог спать, лекарство от
простатита и снотворное, шерстяной колпак и чулки, фотографию, на которой
его дочь в Стамбуле улыбалась и обнимала его внука, наброски к книге о
курдских плачах, которые он очень долго собирал, он выпил чая с женой и стал
ждать, сидя у телевизора и глядя на второй танец живота Фунды Эсер. Уже было
далеко за полночь, когда в дверь постучали, он попрощался с женой, взял
чемодан и открыл дверь, но, не увидев никого, вышел на заснеженную улицу и,
когда в волшебном свете уличных фонарей бледно-желтого цвета серы стал
вспоминать, как в детстве катался на коньках по реке Карс, изумляясь красоте
безмолвной улицы, покрытой снегом, был убит неизвестными, выстрелами в
голову и в грудь.
Спустя много месяцев, когда снег подтаял, были найдены другие трупы, и
стало понятно, что в ту ночь были совершены другие преступления, однако я,
как это сделала и осторожная пресса Карса, постараюсь совершенно не
упоминать об этом, чтобы не огорчать еще больше моих читателей. А слухи о
том, что эти "нераскрытые преступления" были совершены З. Демирколом и его
товарищами, были неверными, по крайней мере из тех, что произошли ранним
вечером. Им все-таки удалось перерезать телефонную связь, они захватили
карсское телевидение и уверились в том, что вещание поддерживает переворот,
а к утру им запала в голову навязчивая мысль во что бы то ни стало найти
певца героических приграничных народных песен с сильным зычным голосом. По
радио и телевидению нужно было исполнять патриотические народные песни,
чтобы этот переворот был настоящим.
Проснувшись утром, Ка услышал сочившийся сквозь занавески, гипсовое
покрытие и стены из телевизора в холле отеля вдохновенный голос этого
исполнителя, которого нашли в конце концов среди дежурных пожарных после
того, как опросили всех в казармах, в больницах, в лицеях естественных наук
и в утренних чайных, и которого считали сначала арестованным и даже
расстрелянным, но потом привели прямо в студию. Сквозь полуоткрытые
занавески, внутрь, в его безмолвную комнату с высоким потолком со
сверхъестественной силой бил странный снежный свет. Ка очень хорошо
выспался, отдохнул, но до того, как встать с кровати, он уже знал, что
испытывает чувство вины, разбивавшее его силы и решимость. Он умылся,
получая удовольствие от того, что, как обычный постоялец отеля, находится в
незнакомой ванной и в незнакомом месте, побрился, разделся, оделся и, взяв
свой ключ, привязанный к латунному брелку, спустился в холл отеля.
Увидев по телевизору певца народных песен и ощутив глубину безмолвия, в
которое погрузился и отель и город (в холле разговаривали шепотом), он одно
за другим осознал все то, что произошло вчера вечером, и все то, что скрывал
от него его разум. Он холодно улыбнулся мальчику на рецепции и как
торопливый путешественник, который вовсе не собирался терять время в этом
городе, опустошавшем его своими навязчивыми идеями о политике и силе, сразу
прошел в соседний зал, чтобы позавтракать. На кипевшем в углу самоваре стоял
округлый чайник. Ка увидел тонко нарезанный карсский овечий сыр на тарелке,
а в миске сморщенные маслины, утратившие свой блеск.
Он сел за столик у окна и замер, глядя на покрытую снегом улицу,
проглядывавшую во всей своей красе сквозь щель в тюлевой занавеске. В этой
пустынной улице было что-то такое печальное, что Ка поочередно вспомнил
перепись населения и регистрацию избирателей в детстве и в молодости,
всеобщий розыск и военные перевороты, которые собирали всех у
радиоприемников и телевизоров, потому что было запрещено выходить на улицу.
Когда по радио исполнялись марши, а также звучали сообщения чрезвычайного
правительства и запреты, Ка всегда хотелось оказаться на пустынной улице. В
детстве Ка любил дни военного переворота, который сближал всех родственников
и соседей друг с другом и когда все собирались по единственной причине, как
некоторые любят развлечения во время рамазана. Стамбульские семьи
состоятельных обывателей среднего класса, среди которых Ка провел детство,
тихонько посмеиваясь, говорили с иронией о дурацких предписаниях (таких, как
покрыть все каменные тротуары Стамбула известкой, как в казарме, или силами
военных и полиции забрать всех длинноволосых и длиннобородых людей на улице
и насильно побрить), которые выходили после каждого переворота, чувствуя
необходимость хотя бы немного скрыть, что они довольны военным переворотом,
который сделал их жизнь более спокойной. Высшее общество в Стамбуле и очень
боялось военных, и втайне презирало этих служилых людей, жившид в постоянной
дисциплине и в заботе о куске хлеба.
Когда на улицу, напоминавшую город, покинутый сотни лет назад, въехал
грузовик, Ка моментально насторожился, как в детстве. Человек с внешностью
скотобоя, вошедший в комнату, вдруг обнял Ка и расцеловал его в обе щеки.
— Поздравляю всех нас! Да здравствует страна и государство!
Ка вспомнил, что состоятельные взрослые люди так Поздравляли друг друга
после военных переворотов, так же как делали это некогда в дни старых
религиозных праздников. Он тоже пробормотал человеку в ответ что-то вроде
"Да здравствует!", смутившись.
Дверь на кухню открылась, и Ка почувствовал, что у него от лица в один
миг отхлынула вся кровь. Из двери вышла Ипек. Они встретились взглядами, и
Ка какое-то мгновение не знал, что делать, однако Ипек улыбнулась ему и
направилась к человеку, который только что сел за столик. В руке у нее был
поднос, а на нем чашка и тарелка.
Сейчас Ипек ставила на стол перед человеком тарелку и чашку. Как
официантка.
Ка охватил пессимизм, чувство раскаяния и вины: он винил себя, что не
поздоровался с Ипек, как надо, но было еще кое-что другое, и он сразу понял,
что не сможет скрыть это даже от себя. Все было неправильно, все то, что
было сделано вчера; внезапное предложение женитьбы ей, чужой женщине,
поцелуи (ладно, это как раз было замечательно), то, что все это до такой
степени вскружило ему голову, то, что он держал ее за руку, когда они ели
все вместе, и к тому же то, что он, не стесняясь, продемонстрировал всем
вокруг, запьянев, как обычный турецкий мужчина, безумное влечение к ней. Он
не мог понять сейчас, что сказать ей, и поэтому хотел, чтобы Ипек бесконечно
"работала официанткой" у соседнего столика.
Человек с внешностью скотобоя грубо крикнул: "Чаю!" Ипек, освободив
поднос, который держала в руках, от посуды, привычно направилась к самовару.
Пока Ипек с чаем быстро шла к столу, Ка ощущал удары своего сердца у себя в
носу.
— Что случилось? — спросила Ипек, улыбнувшись. — Tы хорошо спал?
Ка испугался этого напоминания о вчерашнем вечере и их вчерашнего
счастья.
— Наверное, снег никогда не закончится, — с трудом проговорил он.
Какое-то время они пристально смотрели друг на друга. Ка понял, что не
может ничего сказать, а если и заговорит, то это будет искусственно.
Замолчав и давая понять, что это единственное, что он может сделать сейчас,
Ка заглянул в самую глубину ее огромных карих слегка раскосых глаз. Ипек
почувствовала, что у Ка сегодня совершенно другое настроение, нежели вчера,
и поняла, что он сейчас совершенно другой. А Ка почувствовал, что Ипек
ощутила его внутреннюю мрачность и даже встретила ее с пониманием. И еще
почувствовал, что это понимание может привязать его к этой женщине на всю
жизнь.
— Этот снег еще будет долго идти, — сказала Ипек осторожно.
— Хлеба нет, — сказал Ка.
— О, прошу прощения, — и тут же пошла к буфету, на котором стоял
самовар. Положив поднос, она начала резать хлеб.
Ка сказал, что хочет хлеба, так как не мог вынести весь этот разговор.
Сейчас он смотрел на спину женщины с таким выражением лица, словно говорил:
"Я вообще-то мог бы сам пойти и нарезать".
На Ипек был белый шерстяной свитер, длинная коричневая юбка и довольно
широкий пояс, который был в моде в семидесятых и какие давно никто не носил.
У нее была тонкая талия, а бедра такие, как надо. По росту она подходила Ка.
Ка понравились и ее щиколотки, и он понял, что если не вернется с ней во
Франкфурт из Карса, то до конца жизни с болью будет вспоминать, как был
счастлив, когда держал здесь ее за руку, целовал ее наполовину в шутку,
наполовину всерьез и обменивался с ней шутками.
Рука Ипек, резавшая хлеб, остановилась, и Ка успел отвернуться до того,
как она обернулась.
— Я кладу брынзу и маслины вам в тарелку — громко сказала Ипек.
Ка понял, что она сказала "вы", чтобы напомнить, что в этом зале они не
одни.
— Да, пожалуйста, — таким же тоном ответил он, глядя на других людей.
Встретившись с ней глазами, он понял по ее лицу, что она заметила, что
за ней только что слишком пристально наблюдали сзади. Он испугался, решив,
что Ипек слишком хорошо осведомлена об отношениях между мужчиной и женщиной,
о дипломатических тонкостях этих отношений, которые ему самому никогда не
удавались. Вообще-то он боялся и того, что она — единственная в его жизни
возможность счастья.
— Хлеб недавно привез военный грузовик, — сказала Ипек, улыбаясь тем
нежным взглядом, от которого у Ка так щемило сердце. — Так как Захиде-ханым
не смогла прийти из-за запрета выходить на улицу, я занимаюсь кухней... Я
очень испугалась, когда увидела солдат.
Потому что солдаты могли прийти, чтобы забрать Ханде или Кадифе. Или
даже ее отца...
— Они увели из больницы дежурных медсестер, чтобы заставить их
отмывать кровь в Национальном театре, — прошептала Ипек. Она села за стол.
— Они захватили университетские общежития, школу имамов-хатибов, партии...
Есть погибшие. Задержали сотни людей, но некоторых утром отпустили. То,
что она начала разговаривать шепотом, как это было в периоды политического
давления, напомнило Ка университетские столовые двадцатилетней давности,
такие же истории об издевательствах и пытках, которые всегда рассказывали
шепотом, и разговоры обо всем этом, полные и гнева, и грусти, и странной
гордости. В те времена он, подавленный чувством вины, хотел забыть о том,
что живет в Турции, вернуться домой и читать книги. А сейчас он уже
заготовил фразу: "Ужасно, очень ужасно!", чтобы помочь Ипек закончить
разговор, она уже вертелась у него на языке, но каждый раз, когда он
собирался ее произнести, передумывал, чувствуя, что она прозвучит
искусственно, и, переживая свою вину, ел хлеб с брынзой.
Пока Ипек шепотом рассказывала о том, что машины, отправленные в
курдские деревни для того, чтобы родители опознали своих сыновей из школы
имамов-хатибов, застряли по дороге, что всем дали один день для того, чтобы
сдать государству оружие, что запретили курсы Корана и деятельность
политических партий, Ка смотрел на ее руки, в ее глаза, на прекрасную кожу
ее длинной шеи, на то, как ее светло-каштановые волосы падают ей на шею. Мог
бы он ее полюбить? Он пытался представить себе, как они однажды будут идти
по Кайзерштрассе во Франкфурте и как вернутся домой, сходив вечером в кино.
Но его быстро охватывал пессимизм. Сейчас у него никак не выходило из
головы, что женщина нарезала хлеб, лежавший в корзине, толстыми ломтями, как
это делали в домах бедняков, и, что еще хуже, из этих толстых кусков сложила
пирамиду, как это делалось в дешевых закусочных, где можно сытно поесть.
— Пожалуйста, расскажи мне сейчас о другом, — попросил Ка осторожно.
Ипек рассказывала о человеке, которого поймали по доносу, когда он
проходил по заднему двору, за два здания от отеля, и понимающе замолчала.
Ка увидел в ее глазах страх.
— Я вчера был очень счастлив, ты же знаешь, я спустя много лет впервые
стал писать стихи, — объяснил Ка. — Но сейчас я не могу слушать эти
рассказы.
— Твое вчерашнее стихотворение было очень красивым, — сказала Ипек.
— Ты мне поможешь сегодня, пока меня еще не охватило ощущение того,
что я несчастлив?
— Что мне нужно делать?
— Я сейчас поднимусь в свою комнату, — сказал Ка. — Приходи через
какое-то время и положи мне на голову руки. Немного, не слишком долго.
Пока он говорил, он понял по испуганным глазам Ипек, что она не сможет
этого сделать, и встал. Она была провинциалкой, она была из здешних мест;
она была чужой для Ка, и он просил у нее о том, что посторонний человек не
может понять. Он с самого начала не должен был делать этого глупого
предложения, чтобы не видеть на ее лице непонимания. Поднимаясь по лестнице,
он винил себя в том, что убедил себя, что влюблен в эту женщину. Он вошел в
свою комнату, бросился на кровать и прежде всего подумал, какую глупость
сделал, что приехал сюда из Стамбула, а затем о том, что сделал ошибку,
приехав из Франкфурта в Турцию. Если бы его мать, которая двадцать лет назад
пыталась держать его подальше от литературы и стихов, чтобы сын жил
нормальной жизнью, узнала, что в сорок два года он связал свое счастье с
женщиной из Карса, которая занимается кухней и режет хлеб толстыми ломтями,
что бы она сказала? Что бы сказал отец, если бы услышал, что его сын, встав
в Карсе на колени перед шейхом из деревни, говорит со слезами на глазах о
вере в Аллаха? Огромные печальные частички снега, который опять начался на
улице, медленно проплывали перед окном.
В дверь постучали, он с надеждой вскочил и открыл. Это была Ипек с
изменившимся лицом: она сказала, что приехала военная машина и два человека,
вышедшие из нее, один из которых был военным, спрашивают Ка. Она ответила
им, что он здесь и сообщит ему.
— Понятно, — сказал Ка.
— Если хочешь, я сделаю тебе этот массаж, — сказала Ипек. ч
Ка притянул ее в комнату, закрыл дверь, поцеловал один раз, а затем
усадил у изголовья кровати. Сам лег на кровать и положил голову ей на руки.
Так они оставались молча какое-то время, смотрели из окна на улицу, на
ворон, прогуливавшихся по снегу на крыше здания муниципалитета, построенного
сто десять лет назад.
— Ладно, достаточно, спасибо, — сказал Ка. Он осторожно снял с крючка
свое пальто пепельного цвета и вышел. Спускаясь по лестнице, он вдохнул
запах пальто, оно напоминало ему Франкфурт, и на мгновение ощутил тоску по
своей жизни в Германии со всеми ее оттенками. В той жизни был светловолосый
продавец, звали его Ханс Хансен, он помогал ему, когда он покупал в Кауфхофе
пальто, и которого видел еще раз, когда через два дня ему укорачивали
пальто. Ка осознал, что тот припомнился ему ночью, в перерывах между сном,
возможно из-за его слишком немецкого имени и светлой кожи и волос.
21
Но я никого из них не знаю
Ка в холодных и страшных комнатах
Чтобы забрать Ка, они послали один из старых грузовиков для перевозки
людей, которые уже и тогда мало использовались в Турции. Моложавый белокожий
человек в штатском, с носом, похожим на клюв, встретивший Ка, посадил его в
кабину грузовика, посередине. А сам сел сбоку, у двери, словно для того,
чтобы Ка не открыл дверь и не убежал. Однако он вел себя довольно вежливо,
называл его "господин", поэтому Ка сделал вывод, что человек этот не
полицейский в штатском, а офицер из Национального разведывательного
управления и, может быть, с ним не будут плохо обращаться.
Они медленно проехали по совершенно пустым белоснежным улицам города.
Место водителя в военном грузовике, оборудованное несколькими неработающими
автомобильными приборами со сломанными стрелками, располагалось довольно
высоко, и Ка через открытые занавески в окнах некоторых домов видел комнаты.
Везде были включены телевизоры, но весь Карс задернул занавески и затаился.
Они ехали по тем же, но совершенно изменившимся улицам города, и Ка
показалось, что и водитель, и человек с птичьим носом были околдованы
красотой улиц, казавшихся сном, красотой старых русских домов петербургской
архитектуры, диких маслин, покрытых снегом, которые они видели из-за
дворников, с трудом успевавших счищать снег.
Они остановились перед Управлением безопасности и быстро вошли внутрь,
потому что довольно сильно замерзли в грузовике. По сравнению со вчерашним
днем внутри было так много народу и так много движения, что Ка на какой-то
момент испугался, хотя и знал, что так будет. Здесь царила та странная
суматоха и сумятица, которая всегда бывает в тех местах, где собралось
вместе много турок. Ка вспомнил коридоры суда, проходы на футбольный
стадион, автовокзалы. Однако здесь присутствовала и атмосфера смерти и
ужаса, которая царила в пахнущих йодом больницах. Мысль о том, что где-то
рядом кого-то пытают, наполнила его сердце чувством вины и страхом.
Вновь поднимаясь по лестнице, по которой вчера вечером они поднимались
с Мухтаром, он интуитивно попытался перенять манеру поведения людей,
работавших здесь, их спокойствие. Через открытые двери он услышал стук
печатных машинок, крики разговаривавших по рации и тех, кто звал разносчика
чая с лестницы. На скамейках, поставленных перед дверьми, он увидел
закованных в наручники кое-как одетых молодых людей с синяками на лицах,
ожидавших в очереди на допрос, и постарался не пересекаться с ними взглядом.
Его привели в комнату, похожую на ту, в которой они вчера сидели с
Мухтаром, и сказали, что на этот раз он сможет опознать среди задержанных
студентов-исламистов, находившихся на первом этаже, убийцу директора
педагогического института, которого он не смог опознать вчера по
фотографиям, хотя он вчера сказал, что не видел лица убийцы. Ка понял, что
после "переворота" полиция перешла под контроль людей из НРУ и что между
этими двумя ведомствами существует неприязнь.
Некий сотрудник управления с круглым лицом спросил у Ка, где он был
вчера около четырех часов.
Внезапно Ка побледнел. Он произнес было: "Мне сказали, что будет хорошо
увидеть шейха Саадеттина-эфенди", как вдруг круглолицый перебил его:
— Нет, до этого!
Увидев, что Ка молчит, он напомнил ему, что он встречался с
Ладживертом. Он делал вид, что вообще все знает изначально и расстраивается
из-за того, что смутил Ка. Ка и в этом попытался углядеть их доброе
намерение. Если бы это был обычный полицейский комиссар, он стал бы
утверждать, что Ка скрывает эту встречу, и, хвалясь тем, что полиции все
известно, грубо ударил бы его по лицу.
Круглолицый сотрудник управления рассказал о том, какой Ладживерт
жестокий террорист, какой великий заговорщик и какой заклятый враг
республики, получающий средства от Ирана, таким тоном, будто говорил
"Выздоравливайте!". Совершенно очевидно, что именно он убил телевизионного
ведущего, и поэтому
; было принято решение его арестовать. Он разъезжал по всей Турции и
организовывал сторонников введения шариата.
— Кто помог вам с ним встретиться?
— Некий студент из лицея имамов-хатибов, имени которого я не знаю, --
ответил Ка.
— Сейчас попытайтесь опознать и его, — сказал круглолицый сотрудник
управления. — Будьте внимательнее, вы будете смотреть через наблюдательные
; окошки в дверях камер. Не бойтесь, они вас не узнают.
Они отвели Ка вниз по широкой лестнице. Когда сто с лишним лет назад
это красивое длинное здание было больницей одного армянского
благотворительного фонда, комнаты внизу использовались как спальни медсестер
и дровяной склад. Затем, когда в 1940-х годах здание было приспособлено под
государственный лицей, стены разрушили и здесь расположилась столовая. В
последующие годы многие молодые люди из Карса, которые станут потом
марксистами и врагами всего западного, в 1960-е годы, в детстве, глотали
здесь айран, приготовленный из сухого молока, присланного ЮНИСЕФ, и первые в
своей жизни таблетки с рыбьим жиром, испытывая тошноту из-за их ужасного
запаха. Часть этого широкого подвала была теперь превращена в четыре
маленькие камеры, выходившие в коридор.
Полицейский, по движениям которого было понятно, что он и раньше это
делал, осторожно надел на голову Ка офицерскую фуражку. Сотрудник НРУ с
носом, похожим на клюв, который забирал Ка из отеля, со всезнающим видом
сказал:
— Они очень боятся офицерской шапки.
Когда Ка приблизился к первой двери справа, полицейский резким
движением открыл маленькое окно на железной двери камеры и изо всех сил
закричал: "Внимание, офицер!" Ка заглянул внутрь через окошко шириной с
ладонь.
В камере размером с большую кровать Ка увидел пятерых человек. Может
быть, их было и больше: они сидели друг на друге. Все сидели, прижавшись к
грязной стене напротив; они неуклюже построились, так как еще не служили в
армии, и закрыли глаза, как их до этого с угрозами научили делать. (Ка
почувствовал, что некоторые из них смотрят на него сквозь опущенные веки.)
Несмотря на то что с того момента, как произошел переворот, прошло только
одиннадцать часов, все они были острижены под ноль и у всех лица распухли от
побоев. В камерах было светлее, чем в коридоре, но Ка они показались
похожими друг на друга. Он растерялся: его охватило сострадание, страх и
стыд. Он обрадовался, что не увидел среди них Неджипа.
Увидев, что он не может никого опознать ни во втором, ни в третьем
окошке, сотрудник Национального разведывательного управления с птичьим носом
сказал:
— Нечего бояться. И вообще, когда дороги откроются, вы отсюда уедете
навсегда.
— Но я не могу никого узнать, — сказал Ка с легким упрямством.
Потом он узнал нескольких человек: он очень хорошо помнил, как первый
кричал что-то задиристое Фунде Эсер, когда она была на сцене, и другого,
который постоянно выкрикивал политические лозунги. Он подумал, что если он
донесет на них, то докажет, что намерен сотрудничать с полицией, и сможет
сделать вид, что не знает Неджипа, если они столкнутся (потому что, как бы
то ни было, преступления этих молодых людей не были серьезными).
Но он ни на кого не донес. В одной камере некий юноша с лицом, залитым
кровью, стал умолять Ка:
— Господин офицер! Не надо сообщать матери.
Очень возможно, что этих юношей избили кулаками и сапогами, под
влиянием первого порыва восстания, не используя специальных приспособлений.
И в последней камере он не увидел человека, похожего на убийцу директора
педагогического института. Он успокоился, что не увидел здесь Неджипа.
Наверху он понял, что круглолицый человек и те, кто отдают ему приказы,
твердо решили как можно скорее найти убийцу директора педагогического
института и представить его жителям Карса как первый успех переворота, а
может быть, и сразу повесить его. В комнате сейчас был еще какой-то
отставной майор. Он нашел возможность каким-то образом прийти в Управление
безопасности, несмотря на запрет выходить на улицу, он просил отпустить
своего племянника, которого задержали. Он просил, чтобы его молодого
родственника, по меньшей мере, не пытали и чтобы общество его не обижало, и
рассказывал, что нищая мать парня, поверив в ложь, что государство раздает
шерстяные пальто и пиджаки бесплатно всем государственным студентам,
записала своего сына в училище имамов-хатибов, но на самом деле все они --
сторонники Республики и Ататюрка. Круглолицый человек перебил отставного
майора.
— Господин майор, здесь ни с кем плохо не обращаются, — сказал
круглолицый и отвел Ка в сторону: убийца директора и люди Ладживерта (Ка
почувствовал, что тот предположил, что это одни и те же люди), возможно,
наверху в городе, среди задержанных на ветеринарном факультете.
Ка вновь посадили в тот же военный грузовик вместе с человеком,
забиравшим Ка из отеля, нос у которого был похож на птичий клюв. В дороге Ка
почувствовал, что счастлив от красоты пустых улиц, от того, что в конце
концов смог выйти из Управления безопасности, и от удовольствия, которое
доставляла ему сигарета. Часть его разума говорила ему, что он втайне
радуется, что произошел военный переворот и что власть не оказалась в руках
сторонников религиозных порядков. Он поклялся, чтобы таким образом успокоить
свою совесть, не сотрудничать с военными и полицейскими. В следующий момент
ему в голову пришло новое стихотворение, с такой силой и таким странным
оптимизмом, что он спросил у носатого сотрудника НРУ:
— Можно остановиться в какой-нибудь чайной и выпить чаю?
Большая часть встречавшихся в городе на каждом шагу чайных домов для
безработных была закрыта, но они увидели одну работающую чайную на Канальной
улице, где работал заварщик, и рядом с которой можно было бы оставить
военный грузовик, не привлекая внимания. Внутри кроме мальчика-официанта,
ожидавшего окончания запрета выходить на улицы, было трое юношей, сидевших в
углу. Они напряглись, увидев, что вошли два человека, на одном из которых
была офицерская фуражка, а другой был в штатском.
Человек с птичьим носом сразу же достал из пальто пистолет и с
профессионализмом, вызвавшим у Ка уважение, приставил молодых людей к стене,
на которой висела огромная картина со швейцарским пейзажем, обыскал их и
взял их удостоверения личности. Ка, решивший не воспринимать происходящее
всерьез, сел за стол, стоявший рядом с негоревшей печью, и спокойно записал
стихотворение, появившееся в голове.
Главной темой стихотворения, которое Ка впоследствии назовет "Улицы
мечты", были заснеженные улицы Карса, но в этих тридцати шести строчках
много говорилось и о старых улицах Стамбула, о городе-призраке Ани[x],
оставшемся после владычества Армении, о пустых, страшных и удивительных
городах, которые Ка видел в своих снах.
Закончив писать стихотворение, Ка увидел по черно-белому телевизору,
что вместо утреннего исполнителя народных песен показывают беспорядки в
Национальном театре. Судя по тому, что вратарь Вурал вновь начал
рассказывать о своих любовных романах и о пропущенных голах, он вспомнил,
что через двадцать минут он сможет увидеть себя по телевизору читающим
стихи. Ка хотел вспомнить то стихотворение, которое не смог записать в
тетрадь и забыл.
Через заднюю дверь в чайную вошли еще четыре человека, — сотрудник НРУ
с птичьим носом, вытащив пистолет, выстроил у стенки и их. Курд, управлявший
чайной, рассказывал сотруднику НРУ, обращаясь к нему "мой командир", что эти
люди не могли нарушить запрет выходить на улицу и поэтому пришли с заднего
двора, пройдя через сад.
Сотрудник НРУ на всякий случай решил проверить правдивость этих слов,
да и у одного из этих людей не было при себе удостоверения личности, и он
дрожал от страха. Сотрудник НРУ сказал ему, чтобы он тем же путем отвел его
к себе домой. С молодыми парнями у стены он оставил водителя, которого
вызвал из машины. Ка, положив тетрадь со стихами в карман, отправился следом
за ними; через заднюю дверь чайной они вышли во двор, покрытый снегом и
льдом, затем, перебравшись через низкий забор, поднялись по трем обледенелым
ступенькам и, сопровождаемые лаем собаки, спустились в подвал неокрашенного
и осыпавшегося, как большинство домов в Карсе, бетонного здания. Здесь стоял
тяжелый воздух, пахло углем и несвежими телами. Человек, идущий впереди,
отошел в угол и встал рядом с гудящим котлом водяного отопления,
отгороженным пустыми картонными коробками и ящиками из-под овощей: Ка увидел
на кровати, сделанной на скорую руку, спящую белолицую молодую женщину
невероятной красоты и интуитивно обернулся. В это время человек без
удостоверения личности дал носатому сотруднику НРУ паспорт, Ка из-за гула
котла парового отопления не мог расслышать, о чем они говорили, но в
полутьме он увидел, что человек достал второй паспорт.
Это были супруги, приехавшие из Грузии в Турцию на заработки. Они
вернулись в чайную, и молодые безработные, поставленные к стене, которым
сотрудник НРУ отдавал обратно их паспорта, сразу же сообщили: У женщины был
туберкулез, однако она занималась проституцией с владельцами ферм,
приезжавших с гор в город, и с торговцами кожей. А ее муж, готовый работать
за полцены, как и другие грузины, лишал турок работы, когда "раз в сорок
лет" появлялось хоть что-то. Они были такими нищими и такими скупыми, что
даже не жили в отеле, а жили в этой котельной, "давая на лапу" уборщику
управления водного хозяйства пять американских долларов в месяц. Они
говорили, что, вернувшись в свою страну, собираются купить дом и не работать
до конца жизни. В коробках были кожаные вещи, которые они купили здесь
дешево, они продадут их, вернувшись в Тбилиси. Их несколько раз высылали, но
им все же удавалось найти способ каждый раз возвращаться в "их дом" в
котельной. Таких паразитов, которых никак не могли извести
взяточники-полицейские, должна была уничтожить в Карсе военная власть.
Так, пока они пили чай, который владелец чайной был очень рад им
предложить, эти нищие и безработные парни, робко севшие за их стол после
подбадриваний сотрудника НРУ, рассказали, что ждали военного переворота, --
вместе со своими просьбами и жалобами на прогнивших политиков они поведали
очень много похожих на донос рассказов: о незаконном забое скота, о случаях
подделки продукции на складах государственной монополии "Текель"[x], о том, как
из Армении в грузовиках с мясом привозят нелегальных рабочих и селят их в
бараках, что некоторые подрядчики платят рабочим меньше, а другие заставляют
людей работать целый день и вовсе не платят деньги... Эти молодые
безработные словно совсем не заметили, что "военный переворот" был направлен
против "сторонников религиозных порядков", которые должны были вот-вот
выиграть выборы в муниципалитет, и против курдских националистов. Они вели
себя так, будто все события, которые произошли в Карсе со вчерашнего вечера,
должны были покончить с безработицей, с безнравственностью в городе и
обеспечить их работой.
В военном грузовике Ка в какой-то момент заметил, что сотрудник НРУ с
птичьим носом вытащил паспорт грузинки и смотрит на ее фотографию. От этого
Ка странным образом заволновался и смутился.
Как только Ка вошел в здание, он понял, что положение на ветеринарном
факультете гораздо серьезнее, чем в Управлении безопасности. Проходя по
коридорам этого холодного, как ледник, здания, он сразу же понял, что здесь
ни у кого нет времени кому-либо сочувствовать. Сюда привезли курдских
националистов и задержанных левых террористов, которые время от времени в
разных местах бросали бомбы и оставляли записки, и других людей, которые по
бумагам НРУ проходили как их сторонники. Полицейские, военные и прокуроры
устраивали строгие допросы тем, кто принимал участие в действиях этих двух
групп, тем, кто помогал курдским партизанам проникнуть в город, и разным
другим подозреваемым, с использованием более жестоких и более безжалостных
методов, нежели те, которые они применяли против сторонников политического
ислама.
Высокий, крупный полицейский взял Ка под руку, словно бы заботливо
помогая старику, которому трудно идти, и провел его по трем аудиториям, где
творились ужасные дела. Я постараюсь не рассказывать много о том, что видел
мой приятель в тех комнатах, как это сделал и он, в тетрадях, которые стал
вести впоследствии.
Ка вошел в первую аудиторию, и в течение нескольких секунд смотрел на
находившихся там подозреваемых, и впервые подумал, как короток путь человека
в этом мире. В то время как он смотрел на подозреваемых, которых уже
допросили, у него перед глазами появились, как во сне, какие-то мечты и
возникло желание попасть в другие эпохи, оказаться в далеких цивилизациях и
странах, где никто не бывал. Ка и те, кто были в комнате, остро чувствовали,
что данная им жизнь иссякает, как свеча, сгоревшая до конца. В своей тетради
Ка назовет эту аудиторию желтой комнатой.
Ка показалось, что во второй аудитории он находился гораздо меньше.
Здесь он встретился взглядом с какими-то людьми, вспомнил, что видел их в
какой-то чайной, когда вчера гулял по городу, и отвел глаза, испытывая вину.
Сейчас он чувствовал, что они пребывают в очень далекой стране грез.
В третьей аудитории Ка, среди стонов, слез и в глубоком безмолвии,
охватывающем всю его душу, ощутил, что ведавшая обо всем сила, повелела
превратить жизнь на этой земле в страдание, не посвящая нас, людей, в это
знание. В этой комнате ему удалось не столкнуться ни с кем взглядом. Он
смотрел, но видел не то, что было у него перед глазами, а какой-то цвет,
который был у него в голове. Поскольку этот цвет походил больше всего на
красный, позднее он назовет эту аудиторию красной комнатой. То, что он
ощутил в первых двух аудиториях, и чувство того, что жизнь — коротка, а
человек — виновен, слились здесь в единое целое и успокоили Ка, несмотря на
весь ужас увиденного.
Он заметил, что то, что он никого не опознал и на ветеринарном
факультете, вызвало некоторые сомнения и недоверие. Его так успокоило то,
что он не столкнулся с Неджипом, что, когда человек с птичьим носом сказал,
что хочет, чтобы Ка взглянул напоследок с целью опознания на трупы в морге
больницы социального страхования, Ка захотел поехать туда как можно скорее.
В располагавшемся в подвале морге больницы социального страхования Ка
прежде всего показали труп самого подозрительного. Это был воинствующий
исламист, который упал, получив три пули, когда выкрикивал лозунги во время
второго залпа солдат. Но Ка его совсем не знал. Он осторожно подошел к трупу
и смотрел на него так, будто приветствовал его движением, полным напряжения
и почтительности. Второй труп, лежавший на мраморе, словно замерзая,
принадлежал маленькому пожилому мужчине. После того как его левый глаз был
вырван пулей, он превратился в совершенно черную дыру, откуда текла кровь.
Полицейский показывал его, потому что не смог установить, что он приехал из
Трабзона повидать своего внука, который служил в армии, и из-за того, что
его маленький рост вызывал подозрение. Когда Ка подходил к третьему трупу,
он с удовольствием думал об Ипек, которую скоро увидит. У этого трупа тоже
был выбит один глаз. В какой-то момент он внезапно подумал, что именно это и
случилось со всеми мертвецами в морге. Когда он подошел ближе и посмотрел на
белое лицо мертвого юноши, внутри у него что-то оборвалось.
Это был Неджип. То же детское лицо. Те же вытянутые вперед губы, как у
ребенка, который задает вопросы. Ка ощутил холод и одиночество больницы. Те
же юношеские прыщики. Тот же нос с горбинкой. Тот же грязный ученический
пиджак. В какой-то момент Ка решил, что сейчас расплачется, и заволновался.
Это волнение отвлекло его, слезы не закапали. Посреди лба, к которому он
двенадцать часов назад хотел прижать руку, была дырка от пули. О том, что
Неджип мертв, говорила не иссиня-бледная белизна его лица, а тело,
вытянувшееся, как струна. Ка ощутил благодарность за то, что остался жив.
Это отдалило его от Неджипа. Он наклонился и руками, которые до этого держал
за спиной, взял Неджипа за плечи и поцеловал его в обе щеки. Щеки были
холодными, но не твердыми. Зелень его единственного полуоткрытого глаза была
обращена на Ка. Ка взял себя в руки и сказал человеку с птичьим носом, что
этот "товарищ" остановил его вчера на дороге, сообщил, что является
писателем научно-популярных книг, а затем отвел к Ладживерту. Он поцеловал
его, потому что у этого "юноши" было очень чистое сердце.
22
Как раз такой человек должен играть Ататюрка
Служба Суная Заима в армии и карьера в театре
Результат опознания Ка в морге больницы социального страхования одного
из трупов был записан в составленном на скорую руку и подписанном протоколе.
Ка и человек с носом, похожим на клюв птицы, сели в тот же военный грузовик
и проехали по совершенно пустым улицам, на которых были развешаны плакаты
против самоубийств и предвыборные афиши и где на них смотрели трусливые
собаки, жавшиеся к обочинам. Пока они ехали, Ка мог видеть, как раздвигаются
закрытые занавески, как играющие дети и их любопытные отцы смотрят на
проезжающий грузовик, но его мысли были далеко. У него перед глазами все
стояло лицо Неджипа, то, как странно он лежал. Он мечтал, что когда приедет
в отель, Ипек его утешит, но грузовик, проехав пустую городскую площадь,
спустился вниз по проспекту Ататюрка и остановился за две улицы от
Национального театра, немного поодаль от какого-то здания, построенного
девяносто лет назад и сохранившегося со времен русских.
Это был одноэтажный особняк, огорчивший Ка в первый вечер его приезда в
Карс своей красотой и заброшенностью. После того как город перешел в руки
турок ...
