Орхан Памук. Снег
страница №6
...вство собственного достоинства.— Тогда, отец, пожалуйста, выключите телевизор, — сказала Кадифе. --
Раз уж это задевает наше чувство собственного достоинства.
— Расскажите нашему гостю, — сказал ее отец, смутившись. — Меня
беспокоит, что он не знает.
— Меня тоже, — сказала Ханде. У нее были сверхъестественно красивые,
огромные, полные гнева глаза. Все сразу же замолчали.
— Расскажи ты, Ханде, — сказала Кадифе. — Здесь нечего стесняться.
— Как раз наоборот, здесь много чего стоит стесняться, и поэтому я
хочу рассказать, — сказала Ханде. Внезапно ее лицо засветилось странной
радостью. Улыбнувшись, словно вспомнив что-то приятное, она произнесла: --
Сегодня сорок дней, как покончила с собой наша подруга Теслиме. Теслиме была
среди нас самой верующей девушкой, сражавшейся ради слова Аллаха. Для нее
платок означал не только любовь Аллаха, но также и собственную веру и честь.
Никому бы и в голову не пришло, что она покончит с собой. На нее безжалостно
давили учителя в институте и отец дома, чтобы она сняла платок, но она
упорствовала. Ее вот-вот должны были выгнать из института, где она училась
уже три года и который скоро должна была окончить. Однажды люди из
Управления безопасности прижали ее отца в его бакалейной лавке и сказали:
"Если твоя дочь придет на учебу, не сняв платок, мы закроем твой магазин, а
тебя выгоним из Карса". В ответ на это отец сначала пригрозил Теслиме, что
выгонит ее из дома, а когда это не подействовало, решил выдать ее замуж за
сорокалетнего вдовца-полицейского. И полицейский даже стал приходить в
бакалейную лавку с цветами. Теслиме чувствовала такое отвращение к этому
человеку, которого она называла "человек с металлическими глазами", что
сказала нам, что решила снять платок, чтобы не выходить за него замуж,
однако это решение никак не могла выполнить. Некоторые из нас одобрили ее
поступок, чтобы она не выходила замуж за этого — с металлическими глазами,
а некоторые сказали: "Пригрози отцу, что покончишь с собой!" Больше всех
советовала это я. Потому что я не хотела, чтобы Теслиме сняла платок.
Сколько раз я говорила ей: "Теслиме, покончить с собой лучше, чем снять
платок". Я говорила это просто так. Мы думали, что слова о самоубийстве
испугают ее отца, полагая, что самоубийства женщин, о которых мы читали в
газетах, были совершены от безбожия, от зависимости от материального
достатка или от безнадежной любви. Я вовсе не предполагала, что Теслиме
покончит с собой, так как она была верующей девушкой. Но когда я услышала,
что она повесилась, я поверила первой. Я сразу же почувствовала, что если бы
я была на месте Теслиме, то могла бы покончить с собой.
Ханде заплакала. Все молчали. Ипек подошла к Ханде, поцеловала ее и
погладила. Кадифе тоже подошла; девушки обнялись, и Тургут-бей, держа издали
в руках пульт дистанционного управления, начал говорить ей утешительные
слова, они все стали шутить, чтобы она не плакала. Тургут-бей, словно
отвлекая маленького ребенка, показал ей жирафов на экране, и, более того,
Ханде словно ребенок, готовый к тому, чтобы его отвлекли, заплаканными
глазами посмотрела на экран телевизора: все они долго, почти забыв о своей
собственной жизни, смотрели на пару жирафов, двигавшихся с довольным видом,
словно в замедленной съемке, где-то очень далеко, наверное в сердце Африки,
в местности с тенистыми деревьями.
— После самоубийства Теслиме Ханде, чтобы еще больше не огорчать своих
родителей, решила снять платок и пойти на учебу, — сказала затем Кадифе Ка.
— Они вырастили ее словно единственного сына, без каких-либо трудностей и
бедности. Ее родители все время мечтают о том, что в дальнейшем дочь будет
заботиться о них, Ханде очень умная. — Она говорила очень нежно, словно бы
шепотом, но так, чтобы Ханде слышала, а девушка с заплаканными глазами
слушала ее, вместе со всеми глядя на экран. — Мы, девушки в платках,
сначала пытались ее переубедить, чтобы она не прекращала нашу борьбу, но,
поняв, что снять платок лучше, чем совершить самоубийство, решили помогать
Ханде. Для девушки, которая считала платок повелением Аллаха и знаменем
ислама, сложно потом снять его и выйти на люди. Ханде на много дней
закрылась дома и пыталась сконцентрироваться на этом решении.
Ка, как и другие, съежился от чувства вины, но когда его рука коснулась
руки Ипек, внутри его разлилось чувство счастья. Пока Тургут-бей быстро
перескакивал с канала на канал, Ка прижался рукой к руке Ипек, желая ощутить
то же счастье. Когда Ипек сделала то же самое, он забыл о грусти, царившей
за столом. На экране телевизора появился спектакль в Национальном театре.
Долговязый, похожий на палку человек рассказал, что для него почетно
участвовать в первой в истории Карса прямой трансляции. Пока оглашали
программу спектакля, среди душещипательных рассказов, откровений голкипера
национальной сборной, позорных тайн нашей политической истории, сценок из
Шекспира и Виктора Гюго, неожиданных признаний, скандальных историй, имен
незабвенных ветеранов истории турецкого театра и кино, шуток, песен и
страшных сюрпризов Ка услышал, как прочитали его имя, назвав его "наш самый
великий поэт, спустя многие годы тихо вернувшийся в нашу страну". Под столом
Ипек взяла его за руку.
— Значит, вы не хотите вечером идти туда, — проговорил Тургут-бей.
— Мне очень хорошо здесь, я очень счастлив, сударь, — ответил Ка, еще
сильнее сжимая руку Ипек.
— Вообще-то я вовсе не хочу портить ваше счастье, — сказала Ханде.
Все вдруг почти испугались этого. — Но сегодня вечером я пришла сюда из-за
вас. Я не читала ни одной из ваших книг, но мне хватит уже того, что вы --
поэт, который доехал до самой Германии и видел мир. Скажите, пожалуйста, в
последнее время вы писали стихи?
— В Карсе ко мне пришло множество стихотворений, — ответил Ка.
— Я подумала, что вы сможете рассказать мне, как можно
сконцентрироваться на этом. Скажите мне вот что, пожалуйста: как вы пишете
стихи? Вы концентрируетесь?
Это был вопрос, который чаще всего задают женщины поэтам на поэтических
вечерах, устраиваемых в Германии для турецких читателей, но на этот раз он
вздрогнул, как это было каждый раз, когда спрашивали что-то особенное.
— Я не знаю, как пишутся стихи, — ответил он. — Хорошее
стихотворение словно приходит извне, откуда-то издалека. — Он увидел, что
Ханде смотрит на него с сомнением. — Скажите, пожалуйста, что означает для
вас понятие "сконцентрироваться"?
— Я прилагаю усилия целый день на то, что хочу представить себя без
платка, но ничего не получается. Вместо этого у меня перед глазами
появляется то, что я хочу забыть.
— Что, например?
— Когда число девушек в платках увеличил ось, из Анкары прислали
женщину, чтобы она убедила нас снять платки. Эта убеждавшая нас много часов
женщина разговаривала в комнате с каждой из нас в отдельности. Она задавала
сотни вопросов, такие, как: "Твой отец бьет маму? Сколько у тебя братьев и
сестер? Сколько твой отец зарабатывает в месяц? Что ты носила до платка?
Тебе нравится Ататюрк? Какие рисунки висят у тебя дома на стенах? Сколько
раз в месяц ты ходишь в кино? По-твоему, мужчина и женщина — равны? Кто
важнее — Аллах или государство? Сколько ты хочешь иметь детей? Тебе мешают
в семье?" — записывала наши ответы на бумагу, заполняла о нас анкеты. У нее
были крашеные волосы и накрашенные губы, голова у нее была непокрыта, она
была очень изящно одета, как в модных журналах, но, как бы это сказать, на
самом деле она была очень проста в общении. Хотя некоторые ее вопросы
доводили нас до слез, потом мы ее полюбили... Среди нас были те, кто думал,
что, слава богу, она не замаралась грязью Карса. Потом я стала видеть ее во
сне, но сначала не придала этому значения. А сейчас, когда я пытаюсь
представить, как сниму с головы платок, распушу волосы и буду ходить среди
людей, я вижу себя в роли этой убеждавшей нас женщины. Как будто я тоже
стала такой же шикарной, как она, я ношу туфли на тонких каблуках и открытые
платья. Мужчины обращают на меня внимание. Мне это и нравится очень, и очень
смущает.
— Ханде, если хочешь, не рассказывай о том, что тебя смущает, --
сказала Кадифе.
— Нет, я расскажу. Потому что я стесняюсь в моих фантазиях, но не
стесняюсь самих фантазий. На самом деле я не верю, что если я сниму платок,
то стану женщиной, которая будет провоцировать мужчин и мечтать только о
своих желаниях. Потому что я сниму платок, не веря в то, что я делаю. Но я
знаю, что человека может охватить сильное желание, хотя он сначала может в
это и не верить, и может охватить даже тогда, когда, как он думает, ему
этого не хочется. И мужчины, и женщины, все мы по ночам в своих снах
совершаем грехи, которые, как полагаем, совершенно не хотим совершать в
реальной повседневной жизни. Это правда, разве не так?
— Довольно, Ханде, — сказала Кадифе.
— Разве не так?
— Не так, — ответила Кадифе. Она повернулась к Ка. — Два года назад
Ханде должна была выйти замуж за очень красивого молодого курда. Но парень
ввязался в политику, и его убили...
— Это никак не связано с тем, что я не могу снять платок, --
рассердившись, сказала Ханде. — Причина того, что я не снимаю платок, в
том, что я не могу сосредоточиться и представить себя с непокрытой головой.
Каждый раз, когда я пытаюсь представить это, я в воображении превращаюсь в
таких, как женщина, убеждавшая нас снять платок, либо в женщину, мечтающую о
страсти. Если я хотя бы разок смогу представить себе, как с непокрытой
головой вхожу в двери института, иду по коридорам и вхожу в аудиторию, я,
даст бог, найду в себе силы сделать это и тогда стану свободной. Потому что
я открою голову по своей воле и по собственному желанию, а не под давлением
полиции. Но я не могу сосредоточиться на этом.
— Не придавай этому столько значения, — сказала Кадифе. — Если даже
в тот момент ты не выдержишь, ты все равно всегда будешь нашей милой Ханде.
— Нет, — сказала Ханде. — Про себя вы меня вините и презираете из-за
того, что я отделилась от вас и решила открыть голову. — Она повернулась к
Ка. — Иногда девушка, оживающая у меня перед глазами, с непокрытой головой
входит в институт, движется по коридорам, входит в наш класс, по которому я
очень соскучилась, я даже вспоминаю иногда запах коридоров, тяжелый воздух в
аудитории. Именно в этот момент в зеркале, отделяющем аудиторию от коридора,
я вижу эту девушку и, поняв, что та, кого я вижу, — не я, а другая, начинаю
плакать.
Все решили, что Ханде опять заплачет.
— Я не слишком боюсь быть другой, — сказала Ханде. — Меня пугает то,
что я не смогу вернуться в свое нынешнее состояние, и даже то, что я его
забуду. Вот из-за этого человек может покончить с собой. — Она повернулась
к Ка. — Вы никогда не хотели покончить с собой? — спросила она кокетливо.
— Нет, но после поступков женщин в Карсе начинаешь думать об этом.
— Для многих девушек в нашем положении желание умереть означает стать
свободной, хозяйкой собственного тела. Девушки, которых обманули и лишили
невинности, девственницы, которых выдают замуж за человека, за которого они
не хотят выходить, только поэтому совершают самоубийство. Они расценивают
самоубийство как стремление к невинности и чистоте. Вы не писали
стихотворений о самоубийствах? — Интуитивно она повернулась к Ипек. — Я не
очень утомила вашего гостя? Хорошо, пусть он скажет, откуда появляются
стихи, которые "пришли" к нему в Карсе, и я оставлю его в покое.
— Когда я чувствую, что подходит стихотворение, меня переполняет
благодарность к тому, кто его послал, потому что я становлюсь очень
счастливым.
— Тот, кто заставляет вас концентрироваться на стихотворении, тоже он?
Кто он?
— Я чувствую, что стихи мне посылает он, хотя я и не верю.
— Вы не верите в Аллаха или в то, что стихи посылает вам он?
— Стихи посылает мне Бог, — сказал Ка с воодушевлением.
— Он увидел, как здесь поднялось движение сторонников введения
шариата, — произнес Тургут-бей. — Может быть, они ему пригрозили... Он
испугался и начал верить в Аллаха.
— Нет, это искренне, — сказал Ка. — Я хочу здесь быть как все.
— Вы испугались, я осуждаю вас.
— Да, я боюсь! — в тот же миг воскликнул Ка. — И к тому же очень
боюсь.
Он вскочил, словно на него нацелили пистолет. Это повергло в изумление
сидевших за столом.
— Что такое? — закричал Тургут-бей, словно почувствовав направленное
на них оружие.
— Я не боюсь и ни на что не обращаю внимания, — сказала Ханде сама
себе.
Однако она тоже, как и другие, смотрела в лицо Ка, чтобы суметь
определить, откуда исходит опасность. Спустя много лет журналист Сердар-бей
скажет мне, что лицо Ка в тот момент стало бледным как полотно, но вместо
выражения лица человека, которому стало плохо от страха или от
головокружения, у него на лице появилось выражение глубокого счастья. Он
настойчиво говорил мне, что служанка проходила мимо, как вдруг комнату
внезапно заполнил свет и все утонуло в свете. С того дня Ка предстал в его
глазах святым. Кто-то из находившихся в комнате в тот момент сказал: "Пришло
стихотворение", и все восприняли это с еще большим страхом и волнением, чем
если бы на них было направлено оружие.
Позднее, описывая произошедшее в тетради, которую вел, Ка сравнит
напряженное ожидание, царившее в комнате, с теми страшными моментами
ожидания в детстве во время сеансов вызывания духов. Двадцать пять лет назад
мы вместе с Ка, а также вместе с несчастливыми домохозяйками, пианистом, у
которого были парализованы пальцы, с раздражительной кинозвездой средних лет
(о ней мы спрашивали: "Она тоже придет?") и ее сестрой, которая то и дело
падала в обморок, с отставным генералом, который "заигрывал" с увядшей
кинозвездой, и нашим другом, который тихонько проводил нас в зал из дальней
комнаты, принимали участие в этих вечерах, устраивавшихся оставшейся с юных
лет вдовой и сильно располневшей матерью этого нашего приятеля у нее дома,
на одной из окраинных улиц Нишанташы. В моменты напряженного ожидания
кто-нибудь говорил: "О дух, если ты пришел, подай голос!" — и наступала
долгая тишина, а затем слышалось неясное шуршание, скрип стула, стон, а
иногда грубый удар ногой о ножку стола, и кто-нибудь в страхе говорил: "Дух
пришел". Но Ка был не из тех, кто встречается с духами, и он пошел прямо к
двери кухни. На лице его было счастливое выражение.
— Он много выпил, — сказал Тургут-бей. — Помогите ему. — Он сказал
это, чтобы выглядело так, будто он посылает к Ка бегущую за ним Ипек. Ка
рухнул на один из стульев рядом с кухонной дверью. Он достал из кармана свою
тетрадь и ручку.
— Я не могу писать, когда все встали и наблюдают за мной, — сказал
он.
— Давай я отведу тебя в другую комнату, — сказала Ипек.
Ипек — впереди, Ка — следом, они прошли через кухню с приятным
ароматом, где Захиде поливала хлебный кадаиф[x] сахарным сиропом, и холодную
комнату и вошли в полутемную дальнюю комнату.
— Ты сможешь здесь писать? — спросила Ипек и зажгла лампу.
Ка увидел чистую комнату и две застеленные кровати. Он увидел тюбики с
кремом, губную помалу, одеколон на подставке, которую сестра Ипек
использовала вместо стола и комода, скромную коллекцию бутылок из-под
миндального масла и алкогольных напитков, книги, сумку на молнии, коробку
из-под швейцарского шоколада, заполненную щетками, ручками, синими камушками
от сглаза, бусами и браслетами; Ка сел на кровать, стоявшую у заледеневшего
окна.
— Здесь я могу писать, — сказал он. — Не уходи, не бросай меня.
— Почему?
— Я не знаю, — сказал сначала Ка. — Мне страшно, — затем проговорил
он.
В этот момент он начал писать стихотворение, начинавшееся описанием
коробки из-под шоколада, который в детстве привозил его дядя из Швейцарии.
На крышке коробки были виды Швейцарии, как и на стенах чайных в Карсе. Судя
по записям, которые потом стал вести Ка, чтобы понять стихотворения,
"приходившие" к нему в Карсе, распределить и упорядочить их, из коробки в
стихотворении сначала показались игрушечные часы, которые, как через два дня
узнает Ка, остались с детства Ипек. И Ка предстоит подумать о том, что она,
отправляясь в путь по этим детским часам, говорила что-то о времени в
детстве и о времени в жизни.
— Я хочу, чтобы ты от меня совсем не уходила, — сказал Ка Ипек, --
потому что я ужасно в тебя влюблен.
— Ты же меня не знаешь, — сказала Ипек.
— Есть два типа мужчин, — сказал Ка поучительно. — Первому до того,
как влюбиться, нужно узнать, как девушка ест бутерброды, как расчесывает
волосы, какие глупости ее беспокоят, почему она сердится на своего отца, и
другие истории и легенды, которые о ней рассказывают. А второй тип — и я из
таких — должен очень мало знать о девушке, чтобы влюбиться.
— То есть ты влюблен в меня потому, что совсем меня не знаешь? И ты
считаешь, что это и в самом деле — любовь?
— Такой бывает любовь, за которую человек может отдать все, — сказал
Ка.
— Твоя любовь закончится после того, как ты увидишь, как я ем
бутерброды и о чем думаю.
— Но тогда близость между нами станет глубже и превратится в желание,
охватывающее наши тела, в счастье и воспоминания, связывающие нас друг с
другом.
— Сядь, не вставай с кровати, — сказала Ипек. — Я не могу ни с кем
целоваться под одной крышей с отцом.
Она сначала не сопротивлялась поцелуям Ка, но потом, оттолкнув его,
сказала:
— Когда отец дома, мне это не нравится.
Ка еще раз насильно поцеловал ее в губы и сел на кровать.
— Нужно, чтобы мы как можно скорее поженились и вместе сбежали отсюда.
Ты представляешь, как мы будем счастливы во Франкфурте?
Наступила тишина.
— Как ты в меня влюбился, если ты совсем меня не знаешь?
— Потому что ты красивая... Потому что я представлял себе, как мы
будем счастливы с тобой... Потому что я могу тебе, не стесняясь, говорить
обо всем. Я все время представляю, как мы занимаемся любовью.
— Что ты делал в Германии?
— Я был занят стихами, которые не мог писать, и все время
онанировал... Одиночество — это вопрос гордости; человек самодовольно
погружается в свой собственный запах. Проблема настоящего поэта — то же
самое. Если он долго будет счастлив, то станет заурядным. А если он долго
будет несчастен, то не сможет найти в себе силы сохранить свои стихи полными
живых чувств... Настоящая поэзия и счастье могут быть вместе очень недолго.
Через какое-то время либо счастье делает стихи и поэта заурядными, либо
настоящая поэзия уничтожает счастье. Я теперь очень боюсь вернуться во
Франкфурт и стать счастливым.
— Оставайся в Стамбуле, — сказала Ипек. Ка внимательно посмотрел на
нее.
— Ты хочешь жить в Стамбуле? — прошептал он. Он очень хотел сейчас,
чтобы Ипек у него что-нибудь попросила.
Женщина почувствовала это.
— Я ничего не хочу, — сказала она.
Ка осознал, что торопится. Он чувствовал, что сможет оставаться в Карсе
очень недолго, что скоро не сможет здесь дышать и что другого выхода, кроме
как торопиться, нет. Они прислушались к неясным голосам, доносившимся
издалека, к скрипу повозки, проехавшей перед окном, приминая снег. Ипек
стояла на пороге, держала в руках щетку и задумчиво вычищала ее от
застрявших волос.
— Здесь такая нищета и безнадежность, что можно, как ты, разучиться
чего-нибудь хотеть, — сказал Ка. — Человек здесь может мечтать не о жизни,
а только о смерти... Ты поедешь со мной?.. — Ипек не ответила. — Если ты
собираешься ответить отрицательно, ничего не говори, — попросил Ка.
— Я не знаю, — сказала Ипек, не отрывая взгляда от щетки. — Нас ждут
в комнате.
— Там назревает какой-то заговор, я это чувствую, но не могу понять,
что случилось, — сказал Ка. — Расскажи мне.
Выключилось электричество. Пока Ипек стояла, не двигаясь, Ка захотел ее
обнять, но его охватил страх, что он вернется в Германию один; он не
шелохнулся.
— Ты не можешь писать стихи в этой темноте, — проговорила Ипек. --
Пойдем.
— Что ты хотела больше всего, чтобы я сделал для того, чтобы ты меня
полюбила?
— Будь собой, — сказала Ипек. Встала и вышла из комнаты.
Ка был так счастлив, что сидит в этой комнате, что с трудом поднялся.
Какое-то время он сидел в холодной комнате перед кухней и там, в дрожащем
свете свечи, записал в зеленую тетрадь пришедшее ему на ум стихотворение под
названием "Коробка из-под шоколада".
Когда он встал, то оказался за спиной Ипек, и, едва он сделал
порывистое движение, чтобы обнять ее и зарыться лицом в ее волосы, внезапно
в голове у него все перемешалось, будто он окунулся в темноту.
На кухне, в свете свечи, Ка увидел обнявшихся Ипек и Калифе. Они
обнимали друг друга за шею и прижимались друг к другу, как влюбленные.
— Отец попросил, чтобы я за вами присмотрела, — сказала Кадифе.
— Хорошо, дорогая.
— Он не написал стихотворение?
— Написал, — отозвался Ка, выступая из темноты. — Но сейчас я бы
хотел к вам присоединиться.
На кухне, куда он вошел при дрожащем свете свечи, он никого не увидел.
Налив в стакан ракы, он залпом выпил, не разбавляя водой. Когда из глаз
полились слезы, он торопливо налил себе стакан воды.
Выйдя из кухни, он вдруг обнаружил себя в кромешной тьме. Увидев
обеденный стол, освещенный одной свечкой, он подошел к нему. Огромные тени
на стенках повернулись к Ка вместе с теми, кто сидел за столом.
— Вы смогли написать стихотворение? — спросил Тургут-бей. До этого,
помолчав несколько секунд, он хотел сделать вид, что не обращает на Ка
внимания.
— Да.
— Поздравляю. — Он дал в руку Ка стакан с ракы и наполнил его. — О
чем?
— С кем бы здесь я ни встретился, ни поговорил, я признаю его правоту.
А сейчас у меня в душе тот страх, что в Германии бродит снаружи по улицам.
— Я вас очень хорошо понимаю, — проговорила Ханде знающе.
Ка благодарно ей улыбнулся. Ему захотелось сказать: "Не открывай
голову, милая".
— Раз уж вы сказали, что поверили в Аллаха рядом с Шейхом, так как вы
верите всякому, с кем бы ни встретились, я хочу это поправить. Глубокочтимый
Шейх не является представителем Аллаха в Карсе! — произнес Тургут-бей.
— А кто представляет здесь Аллаха? — грубо спросила Ханде.
Но Тургут-бей не рассердился на нее. Он был упрямец и спорщик, но у
него было такое доброе сердце, что он не мог быть неуступчивым атеистом. Ка
почувствовал, насколько Тургут-бея беспокоило то, что его дочери
несчастливы, настолько он боялся и того, что то, что было привычно его миру,
обрушится и будет утрачено. Это беспокойство не было связано с политикой,
это было беспокойство человека, который может потерять свое место во главе
стола, человека, ссорившегося и часами спорившего каждый вечер со своими
дочерьми и гостями о политике и о существовании или несуществовании Аллаха,
у которого в жизни это было единственным развлечением.
Дали свет, в комнате внезапно стало светло. В городе так привыкли к
тому, что свет неожиданно выключается и включается, что, когда дали свет, не
было радостных криков, как было в детстве Ка в Стамбуле, никто не волновался
и не говорил: "Ну-ка, глянь, как бы не испортилась стиральная машина" или
"Свечи я задую", люди вели себя так, как будто ничего не произошло.
Тургут-бей включил телевизор и опять пультом управления начал переключать
один канал за другим. Ка прошептал девушкам, что Карс сверхъестественно
тихое место.
— Это потому, что мы боимся здесь даже собственного голоса, — сказала
Ханде.
— Это безмолвие снега, — сказала Ипек.
Все, охваченные этим чувством поражения, долгое время смотрели
телевизор, где медленно переключались каналы. Когда они под столом взялись с
Ипек за руки, Ка подумал о том, что смог бы счастливо провести здесь всю
свою жизнь, дремать днем на маленькой работе, а по вечерам смотреть
телевизор, привязанный к антенне-тарелке, держась за руки с этой женщиной.
15
У каждого из нас есть то, чего мы хотим больше всего в жизни
В Национальном театре
Сердце Ка сильно стучало, когда он бежал под снегом, словно в одиночку
шел на войну, принять участие в представлении в Национальном театре, ровно
через семь минут после того, как подумал, что сможет провести в Карсе с Ипек
всю жизнь и быть счастливым. За эти семь минут все, по сути, развилось с
закономерной скоростью.
Сначала Тургут-бей включил на экране прямую трансляцию из Национального
театра, и по сильному шуму, который они услышали, все поняли, что там
происходит что-то необычное. Это и будило в них желание вырваться за рамки
провинциальной жизни, хоть на одну ночь, и пугало их возможностью того, что
происходит что-то нехорошее. По крикам и аплодисментам нетерпеливой толпы
все почувствовали, что между первыми лицами города, сидевшими в первых
рядах, и молодежью на задних рядах нарастает напряжение. Камера не
показывала весь зал, и поэтому всем было любопытно, что там происходит.
На сцене стоял голкипер национальной сборной, которого когда-то знала
вся Турция, он успел рассказать еще только о первом из одиннадцати голов,
что получил от англичан во время трагического матча национальной сборной
пятнадцать лет назад, как на экране появился тонкий человек, похожий на
палку, ведущий этого представления, и голкипер сборной, поняв, что будет
рекламная пауза, в точности как на общенациональном телевидении, замолчал.
Ведущий, взявший микрофон, сумел уместить в несколько секунд два рекламных
объявления, которые он прочитал по бумаге (в бакалейную лавку "Тадал" на
проспекте Февзи-паши привезли бастурму из Кайсери и школа "Билим" начинает
запись на вечерние подготовительные курсы в университет), еще раз зачитал
насыщенную программу спектакля, назвал имя Ка, сказав, что он будет читать
стихи, и, печально глядя в камеру, добавил:
— Однако жителей Карса очень огорчает, что мы все еще не можем увидеть
среди нас нашего великого поэта, приехавшего в приграничный город прямо из
Германии.
— Если вы и после этого не пойдете, будет очень стыдно! — сразу
сказал Тургут-бей.
— Но меня не спрашивали, приму ли я участие в представлении, — сказал
Ка.
— Здесь такой обычай, — ответил Тургут-бей. — Если бы вас позвали,
вы бы не пошли. А теперь вы должны идти, чтобы не ставить людей в неловкое
положение.
— А мы будем на вас смотреть, — проговорила Ханде с неожиданным
расположением.
В тот же миг открылась дверь, и мальчик, который по вечерам сидел за
стойкой, сказал:
— Директор педагогического института умер в больнице.
— Бедный дурень... — пробормотал Тургут-бей. Затем он пристально
посмотрел на Ка. — Сторонники религиозных порядков стали убирать нас по
одному. Если вы хотите спастись, то будет хорошо, если вы как можно быстрее
еще сильнее поверите в Аллаха. Потому что я опасаюсь, что скоро в Карсе
будет недостаточно сдержанной религиозности для спасения шкуры старого
атеиста.
— Вы правы, — ответил Ка. — Я в общем-то уже решил впустить в свою
жизнь любовь к Аллаху, присутствие которого уже чувствую в глубине души.
Все поняли, что он сказал это в насмешку, однако находчивость Ка,
который, как они были уверены, изрядно выпил, заставила сидевших за столом
заподозрить, что он, возможно, придумал эту фразу заранее.
В это время Захиде взгромоздила на стол огромную кастрюлю, которую она
умело держала в одной руке, а в другой — алюминиевый половник, в ручке
которого отражался свет лампы, и, улыбаясь, как ласковая мать, сказала:
— На донышке осталось супа на одного человека, жалко выкидывать; кто
из девочек хочет?
Ипек, говорившая Ка не ходить в Национальный театр, потому что она
боится, и Ханде вместе с Кадифе тотчас же повернулись и улыбнулись курдской
служанке. Если Ипек скажет: "Я!", то она поедет со мной во Франкфурт и мы
поженимся, подумал в этот момент Ка. Тогда я пойду в Национальный театр и
прочитаю мое стихотворение "Снег".
— Я! — сразу после этого сказала Ипек и протянула свою чашку, совсем
не весело.
Под снегом, падавшим на улице огромными снежинками, Ка в какой-то миг
почувствовал, что он чужой в Карсе, что, как только уедет, сможет забыть о
городе, но это ощущение было недолгим. Чувство предопределенности завладело
им; он в полную силу ощущал существование скрытой геометрии жизни, в логике
которой он не мог разобраться, и ощущал желание непременно разобраться в
этом и стать счастливым, но в тот момент понимал, что не настолько силен,
чтобы желать такого счастья.
Покрытая снегом широкая улица, ведущая к Национальному театру, на
которой развевались флаги с предвыборной пропагандой, была совершенно
пустой. Широта обледенелых карнизов старых зданий, красота дверей и
барельефов на стенах, строгие, но видавшие виды фасады зданий наводили Ка на
мысль, что когда-то кто-нибудь, наверно (армяне, торговавшие в Тифлисе?
османские генералы, собиравшие налоги с владельцев молочных ферм?), вел и
здесь счастливую, спокойную и даже яркую жизнь. Все эти армяне, русские,
османы, турки периода ранней республики, все они привносили в город скромные
черты своих культур и все они потихоньку ушли, а улицы стояли совсем пустые,
словно потому, что на место этих людей никто не пришел, однако, в отличие от
какого-нибудь заброшенного города, эти пустынные улицы не будили страх. Ка в
изумлении смотрел, как свет, падавший от желтоватых бледных уличных фонарей
и от бледных неоновых фонарей за обледеневшими витринами, отражается на
электрических столбах, по краям которых свисали огромные сосульки, и на
снежной массе, скопившейся на ветках диких маслин и платанов. Снег шел в
волшебной, почти священной тишине, Ка не слышал ничего, кроме приглушенных
звуков собственных шагов и своего учащенного дыхания. Не лаяла ни одна
собака. Словно это было место, где заканчивался мир, и сейчас весь мир, все,
что было перед глазами Ка, сосредоточилось на том, что идет снег. Ка
наблюдал за снежинками вокруг уличного фонаря и за тем, как несколько
снежинок решительно поднимались вверх, в темноту, пока некоторые из них
медленно опускались вниз.
Он встал под карниз большой фотомастерской "Айдын" и очень внимательно
смотрел на снежинку, опустившуюся на рукав его пальто, в красноватом свете,
исходившем от покрытой льдом вывески.
Подул ветер, возникло какое-то движение, и когда красный свет вывески
фотомастерской "Айдын" внезапно погас, дикая маслина напротив как будто тоже
потемнела. Он увидел толпу у входа в Национальный театр, полицейский
микроавтобус, ожидавший поодаль, и тех, кто наблюдал за толпой из кофейни
напротив, стоя внутри, у порога.
Не успел он войти в театр, как от стоявшего там шума и движения у него
закружилась голова. В воздухе стоял густой запах алкоголя, человеческого
дыхания и сигарет. Очень многие расположились в боковых проходах; в одном из
углов, за чайным прилавком, продавали газированную воду и бублики. Ка увидел
молодых людей, перешептывающихся в дверях вонючей уборной, прошел мимо
полицейских в синей форме, ожидавших в стороне, и людей в штатском с рацией
в руках, расставленных дальше. Какой-то ребенок держал своего отца за руку и
внимательно, не обращая внимания на шум, смотрел за тем, как в бутылке с
газированной водой плавает каленый горох, который он туда бросил.
Ка увидел, что один из тех, кто стоял в стороне, взволнованно машет
рукой, но Ка не был уверен, что он машет именно ему.
— Я узнал вас еще издалека, по пальто.
Ка увидел совсем рядом лицо Неджипа и ощутил прилив нежности. Они
крепко обнялись.
— Я знал, что вы придете, — сказал Неджип. — Я очень рад. Я моту
сразу кое о чем спросить? Я думаю о двух очень важных вещах.
— Об одной или о двух?
— Вы очень умный, настолько, чтобы понимать, что ум — это еще не все,
— сказал Неджип и отошел в удобное место, где можно было спокойно
поговорить с Ка. — Вы сказали Хиджран, или Кадифе, что я влюблен в нее, что
она — единственный смысл моей жизни?
— Нет.
— Вы ведь вместе с ней ушли из чайной. Вы совсем обо мне не говорили?
— Я сказал, что ты из лицея имамов-хатибов.
— А еще? Она ничего не сказала?
— Не сказала. Наступило молчание.
— Понимаю, почему вы на самом деле больше обо мне не говорили, --
произнес Неджип напряженно. Он запнулся в нерешительности. — Кадифе старше
меня на четыре года, она меня даже не заметила. Вы, наверное, говорили с ней
на сокровенные темы. И, возможно, на тайные темы, связанные с политикой. Я
об этом не буду спрашивать. Сейчас меня интересует только одно, и для меня
это очень важно. Оставшаяся часть моей жизни связана с этим. Даже если
Кадифе меня не заметит (а существует большая вероятность того, что, чтобы
она меня заметила, потребуются долгие годы, и до этого она уже выйдет
замуж), от того, что вы скажете сейчас, я или буду любить ее всю жизнь, или
забуду сейчас же. Поэтому ответьте на мой вопрос правдиво, не раздумывая.
— Я жду, спрашивайте, — произнес Ка официальным тоном.
— Вы совсем не разговаривали о незначительном? О телевизионных
глупостях, о не имеющих значениях сплетнях, о ерунде, которую можно купить
за деньги? Вы понимаете меня? Кадифе — глубокий человек, какой она
показалась мне, она действительно ни во что не ставит поверхностные мелочи,
или я напрасно в нее влюбился?
— Нет, мы не говорили ни о чем незначительном, — ответил Ка.
Он видел, что его ответ произвел сокрушительное впечатление на Неджипа,
и прочитал по его лицу, что тот старается нечеловеческим усилием собрать всю
свою волю.
— Вы заметили, что она необычный человек?
— Да.
— А ты мог бы в нее влюбиться? Она очень красивая. И красивая, и такая
самостоятельная, я еще ни разу не видел такой турчанки.
— Ее сестра красивее, — сказал Ка. — Если все дело в красоте.
— А в чем тогда дело? — спросил Неджип. — В чем же заключается смысл
того, что Великий Аллах все время заставляет меня думать о Кадифе?
Он широко, по-детски, что изумило Ка, раскрыл свои огромные зеленые
глаза, один из которых через пятьдесят одну минуту будет выбит.
— Я не знаю, в чем смысл, — сказал Ка.
— Нет, ты знаешь, но не можешь ответить.
— Я не знаю.
— Смысл в том, чтобы иметь возможность говорить о важном, — сказал
Неджип, будто бы помогая ему. — Если бы я мог быть писателем, я бы хотел
иметь возможность говорить только то, о чем еще не говорилось. Ты хоть разок
можешь мне сказать все, как есть?
— Спрашивай.
— У каждого из нас есть что-нибудь, чего мы хотим больше всего в
жизни, не так ли?
— Да.
— А чего хочешь ты?
Ка замолчал и улыбнулся.
— Ay меня все просто, — сказал Неджип с гордостью. — Я хочу жениться
на Кадифе, жить в Стамбуле и стать первым научно-популярным
писателем-исламистом. Я знаю, что это невозможно, но все же хочу этого. Я не
обижаюсь из-за того, что ты не можешь открыться мне, я тебя понимаю. Ты --
мое будущее. Я это сейчас понимаю и по тому, как ты смотришь мне в глаза: ты
видишь во мне свою молодость и поэтому меня любишь.
В уголках его рта появилась хитрая, счастливая улыбка, и Ка этого
испугался.
— Тогда ты — это я двадцать лет назад?
— Да. В научно-популярном романе, который я когда-нибудь напишу, будет
в точности такая сцена. Извини, можно я положу руку тебе на лоб?
Ка слегка наклонил голову вперед. Неджип спокойно, как человек, который
делал это и раньше, прикоснулся ладошкой ко лбу Ка:
— Сейчас я скажу, о чем ты думал двадцать лет назад.
— Так, как ты делал с Фазылом?
— Мы с ним думаем одновременно и об одном и том же. А с тобой нас
разделяет время. Сейчас, пожалуйста, слушай: однажды зимним днем ты был в
лицее, шел снег, а ты был в раздумьях. Ты слышал внутри себя голос Аллаха,
но старался Его забыть. Ты чувствовал, что все в мире является одним целым,
но ты думал о том, что если ты не будешь обращать внимание на того, кто
заставляет тебя это чувствовать, то станешь еще несчастнее, но и умнее. Ты
был прав. Потому что ты догадывался, что только несчастливые и умные могут
писать хорошие стихи. Ты героически решился на страдания безверия, чтобы
писать хорошие стихи. Тебе тогда еще не приходило в голову, что, потеряв
этот внутренний голос, ты можешь остаться один в целом мире.
— Ладно, ты прав, я так думал, — сказал Ка. — А ты сейчас думаешь
так же?
— Я знал, что ты сразу об этом спросишь, — поспешно ответил Неджип.
— Ты тоже не хочешь верить в Аллаха? Или все-таки хочешь, правда? --
Внезапно он убрал со лба Ка свою холодную руку, от которой Ка чувствовал
озноб. — Об этом я могу тебе многое рассказать. Я слышу внутри себя голос,
который твердит мне: "Не верь в Аллаха". Потому что верить в существование
чего-либо с такой любовью возможно только тогда, когда беспокоишься,
сомневаясь, что этого, может быть, не существует, понимаешь? Я понимаю, что
могу продолжать жить и верить в существование моего Прекрасного Аллаха --
точно так же, как в детстве я думал о том, что было бы, если бы мои родители
умерли; иногда я думаю о том, что было бы, если бы Его не существовало.
Тогда у меня перед глазами оживает одна картина. Так как я знаю, что эта
картина берет силу из любви к Аллаху, то я ее не боюсь, а с любопытством
рассматриваю.
— Расскажи мне об этом видении.
— Ты напишешь об этом в своих стихах? Ты можешь даже упомянуть мое имя
в стихотворении. А за это я прошу тебя только об одном.
— О чем?
— За последние шесть месяцев я написал Кадифе три письма. И ни одно из
них не отправил. Не потому, что я стесняюсь, а из-за того, что на почте
откроют и прочтут. Потому что половина Карса — полицейские в гражданском. И
здесь половина собравшихся такие же. Все они наблюдают за нами. А еще и наши
за нами наблюдают.
— Ваши — это кто?
— Все молодые исламисты Карса. Им очень любопытно, о чем мы говорим.
Они пришли сюда, чтобы здесь что-нибудь устроить. Дело в том, что они знают,
что сегодняшний спектакль превратится в демонстрацию силы светских и
военных. Говорят, они исполнят эту известную старую пьесу под названием
Чаршаф, унизят девушек в платках. На самом деле я ненавижу политику, но мои
друзья бунтуют по праву. Во мне они сомневаются, потому что я не такой
горячий, как они. Письма я тебе не могу отдать. То есть прямо сейчас не
могу, когда все смотрят. Я прошу, чтобы ты отдал их Кадифе.
— Сейчас никто не смотрит. Давай мне письма сейчас, а потом расскажи о
видении.
— Письма здесь, но не у меня. Я боялся, что будет обыск при входе. И
друзья могут тоже меня обыскать. Давай встретимся снова ровно через двадцать
минут в уборной в конце коридора, в него можно попасть через боковую дверь
сцены.
— А о видении ты мне тогда расскажешь?
— Один из них идет сюда, — сказал Неджип и отвел взгляд. — Я его
знаю. Не смотри в ту сторону, сделай вид, как будто мы просто беседуем как
малознакомые люди.
— Хорошо.
— Всему Карсу любопытно, почему ты сюда приехал. Они думают, что ты
послан сюда нашей властью и западными силами с какой-то тайной миссией. Мои
друзья послали меня сюда, чтобы я спросил тебя об этом. Слухи верны?
— Нет.
— Что мне им ответить? Для чего ты сюда приехал?
— Я не знаю, для чего.
— Знаешь, но от смущения опять не можешь сказать. — Наступила пауза.
— Ты приехал сюда оттого, что ты несчастен, — сказал Неджип.
— Почему ты так решил?
— По твоим глазам: я никогда не видел человека с таким грустным
взглядом... И я сейчас тоже несчастлив, но я молод. Несчастье придает мне
силы. Я предпочитаю быть несчастным, пока я молод, вместо того чтобы быть
счастливым. В Карсе счастливыми могут быть только глупцы или плохие люди. А
вот когда я буду в твоем возрасте, я хочу быть совершенно счастливым.
— Моя несчастливость защищает меня от жизни, — сказал Ка. — За меня
не волнуйся.
— Хорошо. Ты не рассердился на меня, не так ли? В твоем лице есть
что-то хорошее, и я понимаю, что могу рассказать тебе обо всем, что приходит
мне в голову, даже о ерунде. А если я скажу что-то такое моим друзьям, они
сразу начнут смеяться.
— И даже Фазыл?
— Фазыл другой. Он мстит тем, кто меня обижает, и знает мои мысли. А
сейчас скажи что-нибудь ты. На нас смотрит человек.
— Какой? — спросил Ка. Он посмотрел на людей, собравшихся за спинами
сидящих: человек с головой, похожей на грушу, два прыщавых подростка, бедно
одетые юноши с насупленными бровями, все они сейчас стояли, повернувшись к
сцене, и некоторые из них покачивались как пьяные.
— Сегодня вечером не один я выпил, — пробормотал Ка.
— Они пьют оттого, что несчастливы, — сказал Неджип. — А вы выпили
для того, чтобы опереться на счастье, скрытое внутри вас.
Но к концу своей фразы он внезапно скрылся в толпе. Ка не был уверен в
том, что услышал сказанное правильно. Однако голова его успокоилась, как
будто он слушал приятную музыку, несмотря на весь шум и грохот в зале.
Кто-то помахал ему рукой, в рядах было несколько свободных мест, оставленных
для "актеров", и рабочий сцены из труппы, с полублагородными и
получванливыми манерами усадил Ка на свободное место.
То, что Ка в тот вечер видел на сцене, я спустя много лет смотрел на
видеопленке, которую извлек из архивов телевизионного канала Карса
"Граница". На подмостках разыгрывали маленькую сценку, высмеивавшую рекламу
какого-то банка, но Ка много лет не смотрел в Турции телевизор и поэтому не
мог понять, где в ней юмор, а где подражание рекламе. И все же ему удалось
понять, что человек, пришедший в банк вложить деньги, был изящным щеголем,
чрезмерно любившим все европейское. В некоторых отдаленных городках меньше
Карса и в чайных, куда не заходили женщины и важные представители власти,
театральная труппа Суная Заима, состоявшая из любителей Брехта и Бахтина,
играла эту сцену с еще более неприличным смыслом, и изящество щеголя,
получавшего карту для банкомата, переходило в ужимки гомосексуалиста, что
заставляло зрителей задыхаться от хохота. В другой сценке Ка узнал в
последний момент, что усатым мужчиной в облике женщины, наносившей на волосы
шампунь и кондиционер "Келидор", был Сунай Заим. Сунай в образе женщины
сделал вид, что запихивает в заднее отверстие длинную бутылку шампуня
"Келидор", и одновременно неприлично ругался, как делал это тогда, когда
хотел успокоить "антикапиталистическим катарсисом", то есть "очищением от
капиталистов, как от грязи", толпу недовольных и бедняков в мужских чайных
на окраинах городов. Потом жена Суная, Фунда Эсер, подражая рекламе всеми
любимой колбасы, взяла и взвесила в руке круг колбасы, неприлично весело
произнесла: "Это от лошади или от осла?" — и убежала со сцены.
Вслед за ней на сцену вышел известный в 1960-е годы вратарь Вурал и
рассказал, как он пропустил во время матча национальной сборной с
англичанами в Стамбуле одиннадцать голов, примешивая к рассказу любовные
истории с известными актрисами, и сообщил о спортивных сговорах, в которых
он участвовал. То, что он рассказывал, все слушали, посмеиваясь, получая
непонятное удовольствие от чьих-то страданий и от убогости обычных турецких
развлечений.
16
Место, где нет Аллаха
Видение Неджипа и стихотворение Ка
Когда прошло двадцать минут, Ка вошел в уборную в конце холодноватого
коридора и сразу же увидел, что Неджип подошел к тем, кто стоял у писсуаров.
Некоторое время они подождали перед запертыми дверьми кабинок, находившихся
в глубине, словно двое незнакомых людей. Ка увидел лепнину в виде розы с
листьями на высоком потолке уборной.
Одна из кабинок освободилась, и они вошли внутрь. Ка обратил внимание,
что их заметил один беззубый старик. Неджип, спустив в кабинке воду, сказал:
"Нас никто не видел". И радостно обнял Ка. Ловким движением Неджип встал на
выступ в стене, мгновенно приподнялся и, протянув руку, извлек конверты,
лежавшие на бачке. Он спустился вниз и очистил их, аккуратно сдув с них
пыль.
— Я хочу, чтобы ты сказал кое-что Кадифе, когда будешь отдавать ей эти
письма, — сказал он. — Я много размышлял над этим. С того момента, когда
она прочтет письма, в моей жизни не останется никакой надежды или ожиданий,
связанных с Кадифе. Я хочу, чтобы ты очень ясно сказал об этом Кадифе.
— Почему же ты хочешь, чтобы она узнала о твоей любви, если тогда,
когда она узнает о ней, она узнает, что у тебя нет никакой надежды?
— Я не боюсь, как ты, жизни и своих страстей, — сказал Неджип,
забеспокоившись, что Ка расстроился. — Эти письма для меня единственный
выход: я не могу жить, страстно не любя кого-нибудь, какую-нибудь красоту. А
для счастья мне нужно любить кого-нибудь другого. Но сначала мне нужно
избавиться от любви к Кадифе. Ты знаешь, кому я отдам всю свою страсть после
Кадифе?
Он отдал письма Ка.
— Кому? — спросил Ка, пряча письма в карман пальто.
— Аллаху.
— Расскажи мне о своем видении.
— Сначала открой это окно! Здесь очень плохо пахнет.
Ка открыл маленькое окно уборной, надавив на заржавевшие задвижки. Они
с восторгом, словно были свидетелями какого-то чуда, наблюдали за
снежинками, безмолвно и медленно падавшими в темноте.
— Как прекрасен мир! — прошептал Неджип.
— По-твоему, что самое прекрасное в жизни? — спросил Ка.
Наступило молчание.
— Все! — прошептал Неджип, словно раскрывая какую-то тайну.
— Но разве не жизнь делает нас несчастными?
— Да, но в этом только наша вина. Не мира и не его Творца.
— Расскажи мне о видении.
— Сначала положи руку мне на лоб и расскажи мне о моем будущем, --
попросил Неджип. Он широко раскрыл свои глаза, один из которых через
двадцать шесть минут будет размозжен вместе с его мозгом. — Я хочу жить
очень долго и в богатстве и знаю, что в моей жизни произойдет много
прекрасного. Но я не знаю, о чем буду думать через двадцать лет, и мне это
интересно.
Ка приложил ладонь своей правой руки к тонкой коже на лбу Неджипа.
— О господи! — Он в шутку отдернул руку, словно дотронулся до чего-то
горячего. — Здесь очень много активности.
— Говори.
— Через двадцать лет, то есть тогда, когда тебе исполнится тридцать
семь, ты в конце концов поймешь, что причиной всего зла на земле, того, что
нищие такие нищие и глупые и что богатые такие богатые и умные, причиной
глупости, силы и бездушия, причиной всего того, что пробуждает в тебе
желание умереть и обнажает чувство вины, является то, что все думают
одинаково, — сказал он. — Поэтому ты чувствуешь, что в этом мире, где
каждый, кто проявил себя нравственным человеком, стал глупым и умер, можно
жить, только став злым и безнравственным. Но ты поймешь, что это закончится
ужасно. Потому что я чувствую этот конец под своей дрожащей рукой...
— Какой конец?
— Ты очень умен и уже сегодня знаешь, какой. И поэтому я хочу, чтобы
ты сказал о нем первым.
— О чем?
— Я знаю, что чувство вины, которое ты испытываешь из-за страданий и
несчастий бедняков, ты на самом деле чувствуешь из-за этого конца.
— Так что же, я не буду верить в Аллаха, упаси Бог? — спросил Неджип.
— Тогда я умру.
— Это не произойдет за одну ночь, как у бедного директора, ставшего
атеистом в лифте! Это произойдет так медленно, что ты даже не заметишь. Это
будет как с человеком, который заметил, что постепенно умирал, много лет
находясь в ином мире, но заметил это однажды утром, выпив слишком много
ракы.
— Как было с тобой? Ка убрал руку с его лба:
— Как раз наоборот. Уже много лет, как я понемногу начинаю верить в
Аллаха. Это происходило так медленно, что я понял это, только приехав в
Карс. Поэтому я здесь счастлив и могу писать стихи.
— Сейчас ты мне кажешься таким счастливым и умным, — сказал Неджип,
— что я опять задам тебе вопрос. Человек и в самом деле может узнать
будущее? А даже если и не узнает, может ли чувствовать себя спокойно,
поверив в то, что знает? Я использую это в своем первом фантастическом
романе.
— Некоторые люди знают... — проговорил Ка. — Владелец городской
газеты "Граница" Сердар-бей знает; он выпустил свою газету, сообщив в ней о
том, что произойдет сегодня вечером.
Они вместе посмотрели в газету, которую Ка вытащил из кармана:"..
.сценки местами прерывались бурными овациями и аплодисментами".
— Это, должно быть, то, что называется счастьем, — сказал Неджип. --
Если бы мы сначала писали в газетах о том, что с нами будет, а потом с
изумлением проживали то прекрасное, о чем написали, то были бы творцами
своей собственной жизни. Газета пишет, что ты прочитал свое последнее
стихотворение. Какое?
В дверь кабинки постучали. Ка попросил Неджипа немедленно рассказать о
"том видении".
— Сейчас расскажу, — сказал Неджип. — Но ты никому не скажешь, что
слышал это от меня. Всем не нравится, что я слишком близко с тобой общаюсь.
— Я никому не скажу, — сказал Ка. — Сейчас же рассказывай.
— Я очень люблю Аллаха, — восторженно сказал Неджип. — Иногда я,
вовсе не желая этого, спрашиваю себя, что было бы, если бы — упаси Бог! --
не было Аллаха, и перед глазами у меня встает картина, которая меня пугает.
— И?
— Я смотрю на этот вид ночью, в темноте, из какого-то окна. Снаружи --
две белые стены, высокие и глухие, как стены крепости. Две крепости — одна
напротив другой! Я со страхом смотрю на узкий проход между ними, который
протянулся передо мной как улица. В том месте, где нет Аллаха, улица покрыта
снегом и грязью, как в Карсе, но она лилового цвета! В середине улицы есть
что-то, что говорит мне: "Стой!", а я смотрю в конец улицы, в конец этого
мира. Там дерев...
