В.С.Найпол. Полужизнь
страница №4
... с правильными чертами и ироничный,отсутствующий вид. Роджер сказал:
- Он пишет главные обзоры в "Нью стейтсмен"[10]. - Вилли видел этот
журнал в библиотеке колледжа и знал, что каждую пятницу некоторые студенты
прибегают туда пораньше, чтобы прочесть его первыми. Но у Вилли еще не
появилось потребности в таком чтении журналов. Для него "Нью стейтсмен"
оставался таинственным, полным сообщений на слишком английские темы и
ссылок на незнакомые ему события. - Сейчас придет моя подруга, - сообщил
Роджер. - Ее зовут Пердита. Возможно, она даже моя невеста.
Эта странная формулировка навела Вилли на мысль, что у Роджера с его
подругой не все ладно. Пердита оказалась высокой и стройной девушкой с
обыкновенным, ничем не примечательным лицом и слегка неуклюжей походкой.
Она была сложена иначе, чем Джун, и пользовалась каким-то средством,
придававшим блеск ее светлой коже. Она сняла свои белые в полоску перчатки
и бросила их на маленький столик таким элегантным движением, что Вилли стал
приглядываться к ней с новым интересом. И скоро сообразил - по глазам
Пердиты, по тому, как она опускала взгляд и отводила его от Роджера, - что,
несмотря на всю их вежливость в обращении друг с другом и с ним самим, эти
два человека за его столиком находятся в напряженных отношениях и что его
присутствие на обеде должно было сыграть роль смягчающего фактора.
Разговор вертелся в основном вокруг еды. Побеседовали и о Вилли.
Роджер держался с безупречной любезностью, но в обществе Пердиты у него был
измотанный вид - глаза потускнели, со щек сошел румянец, былая открытость
пропала, над переносицей залегли тревожные, едва заметные морщинки.
Они с Вилли вышли из кафе вместе. Роджер сказал:
- Устал я от нее. И от той, что будет за ней, устану, и от следующей
тоже. В любой женщине так мало интересного. А миф об их прелести! Это их
крест.
- Чего она хочет? - спросил Вилли.
- Хочет, чтобы я не тянул с этим делом. Женись на мне, женись, женись.
Стоит мне на нее посмотреть, и я будто слышу эти слова.
- Я тут написал кое-что, - сказал Вилли. - Последовал твоему совету.
Может, ты почитаешь?
- А стоит ли рисковать?
- Мне бы хотелось, чтобы ты прочел. Рассказы лежали у него во
внутреннем кармане пиджака. Он отдал их Роджеру. Через три дня от него
пришло одобрительное письмо, и когда они встретились, Роджер сказал:
- Очень оригинально. Совсем не похоже на Хемингуэя. Больше на Клейста.
Отдельно взятый рассказ, может, и не произвел бы впечатления, но вместе они
действуют. Чувствуется что-то угрожающее. И фон мне нравится. То ли Индия,
то ли не Индия. Тебе надо продолжать. Если сделаешь еще страниц сто, можно
будет подумать и о том, куда это пристроить.
Теперь писать стало труднее, но рассказы все же получались - по одному,
по два в неделю. Когда Вилли начинал замечать, что ему не хватает
материала, что в памяти не осталось хороших киноэпизодов, он отправлялся
смотреть старые или иностранные фильмы. Он ходил в хампстедский "Эвримен" и
в "Академию" на Оксфорд-стрит. За одну неделю он три раза посмотрел в "
Академии" фильм "Детство Максима Горького". Сравнивая то, что происходило
на экране, со своим собственным детством, он плакал; увиденное помогло ему
написать еще несколько рассказов.
x x x
Однажды Роджер сказал:
- Скоро в Лондон приезжает мой редактор. Знаешь, тот, которому я
каждую неделю посылаю отчет о новых книгах и пьесах. Иногда добавляю что-
нибудь о разных культурных деятелях. Он платит мне десять фунтов в неделю.
По-моему, он приезжает, чтобы меня проверить. Сказал, что хочет
познакомиться с моими друзьями. Я обещал ему ужин с лондонскими
интеллектуалами, и ты должен туда прийти, Вилли. Это будет первая вечеринка
в том доме недалеко от Марбл-Арч, который я тебе показывал. Я представлю
тебя как будущую литературную звезду. У Пруста есть герой, светский человек
по фамилии Сван. Он любил ради собственного удовольствия иногда собирать
вместе людей из разных слоев - это у него называлось социальной бутоньеркой.
Вот и я хочу сделать для своего редактора примерно то же самое. Там будет
негр из Западной Африки, с которым я познакомился, когда служил в армии.
Его отец, уроженец Вест-Индии, вернулся на свою историческую родину, когда
началось движение "Назад в Африку". Он и сына назвал Маркусом в честь
прохиндея, который основал это движение[11]. Маркус тебе понравится. Он
очень обаятельный, исключительно воспитанный. Он сторонник межрасового
секса и в этом смысле прямо-таки ненасытен. Когда мы с ним познакомились в
Западной Африке, он почти только о сексе и говорил. Чтобы хоть как-то ему
возразить, я сказал, что африканские женщины вполне привлекательны. "Если
тебе нравятся животные", - ответил он. Сейчас он учится на дипломата -
рассчитывает стать им, когда его страна получит независимость, - и Лондон
для него рай. У него две мечты. Первая - заиметь внука, который на вид
будет совершенно белым. Полдела им уже сделано: у него пятеро детей-мулатов
от пяти белых женщин, и он считает, что теперь ему остается только следить
за этими детьми, чтобы они его не разочаровали. Он хочет в старости
пройтись со своим белым внуком по Кингз-роуд. Люди будут на них глазеть, и
ребенок громко спросит: "Почему они так на нас смотрят, дедушка?" Вторая
его мечта - стать первым чернокожим, у которого есть счет в "Куттс". Это
банк королевы.
- Неужели среди их клиентов нет чернокожих? - спросил Вилли.
- Не знаю. По-моему, он и сам точно не знает.
- Почему он тогда просто не пойдет в банк и не выяснит? Попросил бы
анкету.
- Он опасается, что его могут вежливо отправить восвояси. Скажут,
анкеты кончились. Он не хочет, чтобы это случилось. Он пойдет в "Куттс" и
попросит открыть ему счет, только когда будет уверен, что они согласятся.
Он собирается зайти туда как бы случайно, мимоходом, и стать первым черным
клиентом их банка. Все это очень сложно, и я не уверен, что понял его до
конца. Но ты можешь поговорить с ним на эту тему. Он очень откровенен. В
этом часть его обаяния. Еще туда придет один молодой поэт с женой. С ними у
тебя проблем не возникнет. Они будут смотреть неодобрительно и не скажут ни
слова, а поэт будет ждать случая осадить того, кто к нему обратится.
Поэтому тебе с ними даже заговаривать не надо. Вообще-то он довольно
известный. Мой издатель будет счастлив с ним познакомиться. Как-то раз я
сдуру похвалил в своем отчете одну из его книжек, и ему об этом рассказали.
Вот он и сел мне на шею.
- Молчанием меня не удивишь, - сказал Вилли. - Мой отец долго соблюдал
обет молчания. Надо поискать стихи этого поэта.
- Они тебе не понравятся. Он напускает туману, бьет на эффект, а
выходит ужасно скучно, и поначалу тебе может показаться, что это твоя вина.
Так было со мной. Поищи, если хочешь, но не считай, что это непременно надо
сделать до встречи с ним. Я приглашаю его с женой только для коллекции.
Немножко сухого папоротника в бутоньерку, чтобы оттенить остальное. А вот к
кому советую тебе присмотреться, так это к двум моим приятелям, которых я
знаю с оксфордских времен. Оба они выходцы из среднего класса, из семей
скромного достатка, и оба охотятся за богатыми женщинами. У них есть и
другие занятия, но это - основное. За очень богатыми. Они потихоньку начали
заниматься этим еще в Оксфорде и с тех пор продвигаются все выше и выше, ко
все более и более богатым. Теперь, чтобы заинтересовать их, женщине нужно
иметь по-настоящему огромное состояние. Конечно, они смертельные враги.
Каждый считает другого обманщиком. Видеть их за работой - это, знаешь ли,
поучительно. В Оксфорде, примерно в одно и то же время, они оба открыли,
что решающее значение в охоте на богатых женщин имеет первая победа. Она
пробуждает любопытство у других богатых женщин, которые иначе не обратили
бы внимания на искателя приключений из среднего класса, и таким образом
зона охоты расширяется. Скоро соперничать начинают сами женщины, и каждая
старается победить остальных за счет своего богатства.
Ричард - некрасивый, шумный пьяница, начинающий толстеть. Ты бы не
подумал, что он может нравиться женщинам. Обычно он ходит в мятом твидовом
пиджаке и грязной рубашке фирмы "Вайелла". Но он знает свое дело; его
грубость отчасти напускная, он использует ее как наживку. Изображает из
себя этакого Бертольта Брехта, вонючего и любвеобильного немецкого
драматурга-коммуниста. Но Ричард - альковный марксист. Марксизм помогает
ему добраться до спальни и в спальне же кончается. Все женщины, которых он
соблазняет, знают это. С ним они чувствуют себя в безопасности. Так было в
Оксфорде, так дело обстоит и сейчас. Разница только в том, что в Оксфорде
он удовлетворял свое тщеславие, просто укладывая богатых женщин в постель,
а теперь берет с них крупные суммы. Конечно, и у него случались ошибки.
Наверное, в спальнях ему не раз закатывали скандалы. Представляю себе, как
полуодетая дама в слезах говорит: "Я думала, ты и вправду марксист". А
Ричард быстренько натягивает штаны и отвечает: "А я думал, ты и вправду
богатая". Сейчас он трудится по издательской части, сколотил приличный
капитал и быстро идет в гору. Как издателю марксизм ему особенно к лицу.
Чем больше он берет со своих женщин, тем больше другие женщины стремятся
ему отдать.
У Питера совершенно другой стиль. Он более скромного происхождения,
сын сельского торговца недвижимостью, и уже в Оксфорде он начал осваивать
манеру поведения английского джентльмена. Оксфорд полон молодых иностранок,
изучающих английский в разных языковых школах. Некоторые из них богаты.
Инстинкт подсказал Питеру, что надо оставить в покое университетских женщин
и действовать в той, другой среде. Там его повадки принимали за чистую
монету; он быстро научился отделять зерна от плевел и, прежде чем его
раскусили, успел одержать несколько важных побед. Получил приглашения в два-
три богатых европейских дома. Начал встречаться с богачами на континенте.
Он оттачивал свои манеры. Стал гладко зачесывать волосы над ушами в
полувоенном стиле, научился двигать желваками на скулах - лицо у него узкое,
худое. Однажды мы с ним пили плохой кофе после ленча - дело было в
студенческой комнате отдыха, - и он спросил у меня: "Знаешь, какой предмет
одежды делает мужчину неотразимым в сексуальном смысле?" Я опешил. Вопрос
был нетипичный для студенческого разговора. Но он показывал, насколько
далеко Питер ушел от своей торговли недвижимостью и куда он направляется.
Наконец он сказал: "Очень чистая и тщательно выглаженная белая сорочка".
Ему сказала об этом француженка, с которой он спал накануне. И с тех пор он
носит одни только белые сорочки. Сейчас они у него очень дорогие, ручной
работы, из самой тонкой хлопчатобумажной ткани, с воротничком, который
плотно прилегает к шее и сзади довольно высоко торчит над пиджаком. Он
любит крахмалить свои воротнички особым способом, так что они кажутся
навощенными. По профессии он ученый, историк. Написал маленькую книжку о
еде в истории - важный предмет, но у него получился бессистемный набор
обрывочных сведений, - и все время толкует о новых книгах и больших авансах
от издателей, но это только для виду. На самом деле его интеллектуальный
потенциал почти иссяк. Слишком много сил уходит на женщин. Чтобы
удовлетворить их, он выработал - как бы это сказать - особые сексуальные
привычки. Женщины любят поговорить - никогда не забывай об этом, Вилли, - и
об этих его привычках пошла молва. Теперь она помогает его успеху. Научные
интересы Питера всегда определялись тем, какая женщина в данный момент
рядом. Он сделался специалистом по Латинской Америке, и сейчас ему
досталась за это крупная награда. Колумбийка. Колумбия - бедная страна, но
его женщине принадлежит одно из тех абсурдных латиноамериканских состояний,
которые в течение четырех веков возрастали на крови и костях индейцев. Она
придет с Питером, и Ричард будет испытывать жесточайшие муки ревности.
Молча он терпеть не станет. Наверняка закатит какую-нибудь сногсшибательную
марксистскую сцену. Я постараюсь устроить так, чтобы ты побеседовал с этой
богатой дамой. Вот какая у меня бутоньерка. Скромный ужин, всего десять
человек.
Вилли расстался с Роджером, считая в уме. У него вышло только девять.
Интересно, кто будет десятым, подумал он.
На следующий день Роджер сказал:
- Мой редактор хочет остановиться у меня. Я предупредил его, что домик
очень маленький, но он говорит, что вырос в бедности и ему не привыкать к
соседям за стеной. А у меня там всего полторы спальни. Редактор - человек
очень крупный, и мне, наверное, придется занять полспальни. Или отправиться
в гостиницу. Странная ситуация! Буду как гость на собственной вечеринке.
В назначенный день Вилли постучал в дверь маленького домика Роджера;
ему пришлось подождать, пока его впустят. Наконец открыла Пердита. В первый
момент Вилли ее не узнал. Редактор уже приехал. Он был очень толст, в очках,
его тело выпирало из рубашки, и Вилли догадался, что поселиться в
гостинице ему помешала стеснительность, нежелание появляться на публике. Он
сразу занял много места в домике, который, несмотря на все профессиональные
уловки архитектора, был действительно очень мал. Роджер - вид у него был
угнетенный - поднялся по лестнице с полуподвального этажа и представил
гостей друг другу.
Редактор остался сидеть. Он сказал, что видел махатму Ганди в 1931
году, когда тот приезжал в Англию на международную конференцию. Больше он
ничего не сказал о Ганди (которого Вилли, его мать и дядя его матери
презирали) - ни о его одежде, ни о внешности; только о том, что видел его.
Когда пришел Маркус, африканец из Вест-Индии, редактор примерно так же
сообщил ему, что видел Поля Робсона[12].
Маркус оказался веселым, уверенным в себе и энергичным; едва начав
говорить, он буквально заворожил Вилли. Когда Вилли сказал, что слышал о
его планах насчет белого внука, Маркус ответил:
- Это не так уж необычно. Я только хочу повторить то, что уже
произошло здесь в большем масштабе сто пятьдесят лет назад. В восемнадцатом
веке в Англии было полмиллиона чернокожих. И все они исчезли. Растворились
в местном населении. Попросту говоря, вывелись. Негритянские гены
рецессивны. Если бы широкая публика узнала об этом, расовой неприязни стало
бы гораздо меньше. Кстати, эта неприязнь в основном поверхностна. Я
расскажу вам одну историю. Когда я жил в Африке, я сошелся с француженкой
из Эльзаса. Чуть позже она сказала, что хочет познакомить меня со своей
семьей. Мы вместе поехали в Европу, в ее родной городок. Она познакомила
меня со своими школьными приятельницами. Девушки они были консервативные, и
она волновалась насчет того, что они подумают. За две недели, которые мы
там провели, я поимел их всех. Даже двух-трех мамаш. Но моя подруга все
волновалась.
Вскоре пришел поэт; выслушав комплименты редактора, он и его жена
мрачно уселись в углу маленькой гостиной Роджера.
Колумбийка оказалась старше, чем ожидал Вилли. Ей было, наверное, под
пятьдесят. Звали ее Серафина. Стройная и хрупкая, она словно была чем-то
обеспокоена. Волосы у нее были достаточно черные для того, чтобы
заподозрить краску, кожа - очень белая и напудренная до самых волос. Когда
она наконец пришла и села рядом с Вилли, ее первым вопросом было: "Вы
любите женщин?" Вилли замешкался с ответом, и она сказала: "Не все мужчины
любят. Я знаю. Я была девственницей до двадцати шести лет. Мой муж был
педерастом. В Колумбии полно мальчишек-метисов, которых можно купить за
доллар". - "А что произошло, когда вам исполнилось двадцать шесть?" -
спросил Вилли. "Я рассказываю вам историю своей жизни, но не исповедуюсь, -
ответила она. - Очевидно, кое-что произошло". Когда Пердита с Роджером
стали разносить еду, она сказала: "Я люблю мужчин. По-моему, в них есть
космическая сила". - "Вы хотите сказать, энергия?" - спросил Вилли. "Я хочу
сказать, космическая сила", - раздраженно ответила она. Вилли поглядел на
Питера. Он явно подготовился к вечеринке. На нем была обещанная белая
сорочка, очень дорогая на вид, с высоким, сильно накрахмаленным воротничком;
его светлые с проседью волосы были гладко зачесаны по бокам на полувоенный
манер и чуть-чуть припомажены для надежности; но глаза у него были тусклые,
усталые и смотрели отсутствующе.
Подойдя к ним с тарелкой, Роджер сказал:
- Зачем вы вышли замуж за педераста, Серафина?
- Мы белые и богатые, - ответила она.
- Разве это причина? - спросил Роджер. Но она не обратила на него
внимания. Она продолжала:
- Мы были белыми и богатыми много поколений. Мы говорим на
классическом испанском. Отец мой был этот белый, красивый мужчина. Видели
бы вы его. Нам трудно найти в Колумбии подходящую пару.
- Разве в Колумбии больше нет белых? - спросил Вилли.
- У вас тут их много, - ответила Серафина. - Но не у нас. Мы в
Колумбии белые и богатые, и мы говорим на этом чистом старом испанском,
чище того испанского, на котором говорят в Испании. Нам трудно найти мужей.
Многие наши девушки вышли замуж за европейцев. Моя младшая сестра замужем
за аргентинцем. Когда вы так долго и с таким трудом ищете мужа, легко
ошибиться.
Ричард, издатель, крикнул с другого конца комнаты:
- Да уж, это ошибка так ошибка. Уехать из Колумбии, чтобы поселиться
на земле, украденной у индейцев.
- Моя сестра ни у кого не крала землю, - сказала Серафина.
- Ее украли для нее восемьдесят лет назад, - сказал Ричард. - Генерал
Рока и его банда. Железная дорога и винтовки "ремингтон" против индейских
пращей. Вот как были отвоеваны пампасы и вот откуда взялись все эти
огромные имения, якобы фамильные. Слава богу, что появилась Эва Перон[13].
Свалила всю эту гнилую махину.
- Этот человек хочет, чтобы я им заинтересовалась, - сказала Серафина
Вилли. - В Колумбии таких полно.
- Наверняка мало кому известно, что в 1800 году в Буэнос-Айресе и
Уругвае было много негров, - сказал Маркус. - Они растворились в местном
населении. Просто вывелись. Негритянские гены рецессивны. Это мало кто
знает.
Ричард и Маркус продолжали поддерживать общий разговор - в ответ на
слова Маркуса Ричард каждый раз старался отпустить какое-нибудь вызывающее
замечание. Серафина сказала Вилли:
- Останься этот человек со мной наедине, он сразу же попытался бы меня
соблазнить. Скучный тип. Он думает, я из Латинской Америки, а значит,
легкая добыча.
Она замолчала. На протяжении всего разговора Питер сохранял абсолютную
невозмутимость. Вилли, которому больше не надо было слушать колумбийку,
стал блуждать взглядом по комнате и засмотрелся на Пердиту, на ее длинный
торс. Он не считал ее красивой, но помнил, каким элегантным движением она
бросила свои полосатые перчатки на столик в кафе "Ше Виктур"; глядя на нее,
он вспомнил, как Джун раздевалась в тот раз в Ноттинг-хилле. Пердита
поймала его взгляд, и их глаза встретились. Вилли охватило неописуемое
волнение.
Роджер с Пердитой принялись убирать тарелки. Маркус, по-прежнему живой
и энергичный, встал и начал им помогать. Появились кофе и коньяк. Серафина
рассеянно спросила Вилли:
- Вам знакомо чувство ревности? - Мысли ее двигались по неизвестным
Вилли каналам.
- Еще нет, - ответил Вилли. - Мне знакомо только желание.
- Вот послушайте, - сказала она. - Когда я взяла Питера в Колумбию, на
него сбежались все женщины. Этот английский джентльмен и ученый с крепким
подбородком. Через месяц он забыл все, что я для него сделала, и убежал с
другой. Но он не знает нашей страны и совершил большую ошибку. Та женщина
обманула его. Она была метиска и совсем не богатая. Через неделю он понял.
Он вернулся обратно ко мне и стал умолять, чтобы я его простила. Он стоял
на коленях, положив голову на мои колени, и плакал, как ребенок. Я гладила
его по голове и говорила: "Ты думал, она богатая? Думал, она белая?" Он
говорил: "Да, да". И я простила его. Но, наверное, его стоит наказать. Как
вы думаете?
Редактор кашлянул - раз, другой. Очевидно, он просил тишины. Серафина,
отвернувшись от Вилли и не глядя на Ричарда, встала и устремила взгляд на
редактора. Он сидел у себя в углу большой, тяжелый, -его живот нависал над
поясом брюк, рубашка была туго натянута у каждой пуговицы. Он сказал:
- Не думаю, что кто-нибудь из вас может понять, как много значит такая
встреча, как сегодня, для провинциального редактора. Каждый из вас показал
мне краешек мира, очень далекого от моего собственного. Я родом из
туманного старого городка на мрачном сатанинском севере. В нынешнее время о
нас мало кто хочет знать. Но мы сыграли свою роль в истории. Наши фабрики
выпускали товары, которые расходились по всему свету и везде, куда бы их ни
привезли, способствовали наступлению современной эры. Мы с полным правом
считали, что живем в центре мира. Но потом мир дал крен, и только когда я
встречаю людей вроде вас, я могу получить какое-то представление о том,
куда все идет. Поэтому в нашей встрече есть своего рода ирония. У всех вас
была интересная, бурная жизнь. Мне рассказывали о некоторых из вас раньше,
и то, что я увидел и услышал сегодня, подтверждает то, что я узнал тогда. Я
от всего сердца хочу поблагодарить всех вас за огромную любезность, которую
вы оказали человеку, чью жизнь никак не назовешь интересной. Но и у нас,
живущих в темных уголках, есть души. У нас тоже бывают свои надежды и свои
мечты, и с нами жизнь тоже порой играет злые шутки. "Может быть, здесь, в
могиле, ничем не заметной, истлело сердце, угнем небесным некогда полное"[14
]. Конечно, мне далеко до поэта Грея, но и я на свой лад написал примерно о
таком же сердце. И мне хотелось бы теперь, с вашего позволения и прежде чем
мы расстанемся, быть может, навсегда, познакомить вас с этим сочинением.
Из внутреннего кармана пиджака редактор вынул несколько сложенных
страниц газетной бумаги. В созданной им тишине, нарочито неторопливо и ни
на кого не глядя, он развернул их. Потом сказал:
- Это гранки, газетная корректура. Сам материал был подготовлен уже
давно. Еще можно будет изменить слово-другое, тут или там подправить
неуклюжую фразу, но в целом он так и пойдет в печать. Он появится в моей
газете, когда я умру. Как вы наверняка догадались, это мой некролог. Кто-то
из вас, наверное, удивится. Кто-то вздохнет. Но смерть приходит ко всем, и
лучше быть к ней готовым. Когда я сочинял его, мной руководило не тщеславие.
Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы в это поверить. И скорее под
влиянием печали и сожаления обо всем, что могло бы случиться, но не
случилось, я приглашаю вас теперь бросить взгляд на жизнь и судьбу самого
обыкновенного провинциала.
Он начал читать. "Генри Артур Персивалъ Сомерс, который стал
редактором этой газеты в сумрачные дни ноября 1940 года и скончался на этой
неделе - более полный отчет о его смерти вы найдете на следующей странице, -
родился 17 июля 1895 года в семье судового механика..."
Этап за этапом, гранка за гранкой - по одному узкому столбцу газетного
текста на гранку, - история разворачивалась: маленький домик, бедная улочка,
ненадежный отцовский заработок, семейные лишения, мальчик, бросивший школу
в четырнадцать лет и выполнявший мелкие канцелярские обязанности в разных
конторах, война, его освобождение от службы по медицинским показаниям; и
наконец, на последнем году войны, работа в газете, по технической части,
так называемым "корректором-подчитчиком" - специальность в общем-то женская,
поскольку от него требовалось всего лишь вслух читать материал наборщику.
По мере того как редактор откладывал листки, его волнение росло.
Поэт и его жена смотрели надменно и презрительно, не выражая никакого
интереса к происходящему. Питер выглядел безучастным. Серафина держалась
прямо, демонстрируя свой профиль издателю Ричарду. Непоседливый Маркус,
перескакивающий мыслями с одного на другое, несколько раз начинал говорить
на какие-то совсем посторонние темы и умолкал мри звуке собственного голоса.
Но Вилли увлекла история редактора. Для него все в ней было новым.
Конкретных подробностей, за которые Вилли мог уцепиться, было не так уж
много, но он старался представить себе родной городок редактора и
проникнуть в его жизнь. Вскоре он с удивлением обнаружил, что думает о
своем собственном отце; потом начал думать и о себе самом. Сидя рядом с
Серафиной, отвернувшейся от него и напряженной, явно не желающей говорить,
Вилли подался вперед и стал сосредоточенно слушать редактора.
Он, редактор, заметил внимание Вилли - и дрогнул. Он начал запинаться
на отдельных словах. Раз-другой у него прорвалось рыдание. И тут он дошел
до последнего листка. По его лицу текли слезы. Казалось, он вот-вот
сломается окончательно. "Если говорить прямо, он жил только внутренней
жизнью. Но журналистика по сути своей эфемерна, и он не оставил по себе
памяти. Любовь, эта божественная иллюзия, так и не коснулась его. Но у него
был роман с английским языком, и этот роман длился до самой его смерти". Он
снял свои затуманившиеся очки и, держа гранки в левой руке, уперся взглядом
своих мокрых глаз в точку на полу, находящуюся примерно в метре от него.
Наступила мертвая тишина.
- Было очень интересно послушать, - сказал Маркус.
Редактор не изменил позы; он по-прежнему смотрел в пол, не утирая
бегущих по лицу слез, и в комнате снова повисло молчание. Вечеринка
закончилась. Когда гости стали расходиться, они произносили слова прощания
шепотом, точно у постели больного. Поэт и его жена ушли; их словно и вовсе
не было. Серафина встала, скользнув невидящим взглядом по Ричарду, и увела
Питера. Маркус прошептал: "Разреши мне помочь с уборкой, Пердита". Вилли
почувствовал сильный укол ревности и сам себе удивился. Но ни ему, ни
Маркусу не позволили остаться.
Прощаясь с ними у дверей своего маленького домика, Роджер уже не
выглядел угнетенным. Он с легким ехидством сказал, не повышая голоса:
- Он говорил, что хочет познакомиться с моими лондонскими друзьями.
Мне и в голову не пришло, что ему нужна публика.
x x x
На следующий день Вилли написал рассказ о редакторе. Местом действия
он, как обычно, выбрал на четверть реальный индийский городок, а редактора
превратил в праведника, который уже появлялся в других его рассказах.
Раньше этот праведник изображался как бы со стороны - праздный и зловещий,
безучастный к людским горестям, выжидающий в своем уединенном приюте, точно
паук. Теперь же вдруг выяснилось, что он несчастен и сам: тяготясь своим
образом жизни, мечтая вырваться из приюта, он рассказывал свою историю
случайному страннику, которого ему вряд ли суждено было когда-нибудь
встретить снова. По настроению эта история была похожа на ту, что прочел им
редактор. По содержанию - на ту, которую Вилли за много лет поведал отец.
Рассказ, вышедший из-под пера Вилли, поразил его самого. Он позволил
ему по-новому взглянуть на его семью и его жизнь, и за следующие несколько
дней Вилли нашел материал для многих других рассказов нового типа. Эти
рассказы словно ждали его; он удивлялся тому, что не замечал их прежде; и
он быстро писал в течение трех-четырех недель. Потом писание навело его на
трудную территорию; он не смел взглянуть в глаза проблемам, которые начали
перед ним вставать, и прекратил работу.
На этом все кончилось. Больше он ничего не мог сочинить. Источник
вдохновения, связанный с фильмами, иссяк еще раньше. Пока он действовал,
писать было так легко, что Вилли порой волновался, а не делают ли другие то
же самое - не извлекают ли они темы для рассказов и драматические ситуации
из "Высокой Сьерры", "Белого накала" и "Детства Максима Горького". Теперь,
когда ничего больше не происходило, он не мог понять, как ему удалось
написать то, что он написал. Всего у него получилось двадцать шесть
рассказов. Вместе они заняли примерно сто восемьдесят страниц, и он был
разочарован тем, что столько идей, столько труда и столько переживаний дали
в конце концов такой небольшой объем.
Но Роджер счел, что для книги этого достаточно и что написанные Вилли
рассказы представляют собой законченный цикл. Он сказал:
- Поздние рассказы больше обращены внутрь, но мне это нравится. Мне
нравится, как книга растет и расширяется. В ней больше тайны и больше
чувства, чем ты полагаешь, Вилли. Она очень хороша. Но, пожалуйста, не
думай, что это означает славу.
Роджер начал посылать книгу знакомым издателям. Каждые две-три недели
она возвращалась назад.
- Этого я и боялся, - сказал Роджер. - Рассказы всегда трудно продать,
к тому же Индия - тема непопулярная. Об Индии станут читать только те, кто
жил там или работал, а им неинтересна та Индия, о которой ты пишешь.
Мужчины хотят Джона Мастерса - "Станцию Бховани" или "Охоту на тигров", а
женщинам нравится "Черный нарцисс" Румера Годдена. Я не хотел посылать твою
книгу Ричарду, но, похоже, больше никого не остается.
- А почему ты не хотел посылать ее Ричарду? - спросил Вилли.
- Он мошенник. Ничего не может с собой поделать. Он найдет какой-
нибудь способ тебя надуть. Таково его отношение к миру. И всегда таким было.
Он обманывает почти что ради удовольствия. И потом, если он выпустит книгу,
то анонсирует ее в своем доктринерском стиле, чтобы подчеркнуть какую-
нибудь марксистскую идею. Его репутации марксиста это пойдет на пользу, а
книге - нет. Но чего не сделаешь, если нужда заставит.
Так книга отправилась к Ричарду. И он принял ее. В колледж на имя
Вилли пришло письмо на фирменном бланке: его просили выбрать время для
встречи.
Издательство находилось на одной из площадей в Блумсбери, в типичном,
на взгляд Вилли, лондонском доме из черного кирпича с плоским фасадом. Но
когда он поднялся по ступеням к парадной двери, дом, сначала казавшийся
маленьким, как будто стал больше. У двери Вилли увидел, что на самом деле
это солидное, красивое здание, а когда он вошел внутрь, обнаружилось, что
за черным фасадом скрываются высокие, просторные и хорошо освещенные
комнаты.
Девушка, сидящая в приемной за коммутатором, была в панике. Из
динамика на ее столе доносились раскаты сердитого мужского голоса. Вилли
узнал голос Ричарда. Издатель говорил грубости без малейшего усилия, и
девушка с тонкими руками трепетала от ужаса. Она словно была дома, а не в
общественном месте, а голос, возможно, напоминал ей ругань свирепого или
даже склонного к рукоприкладству отца. Вилли вспомнил свою сестру Сароджини.
Девушка не сразу заметила Вилли, и ей потребовалось некоторое время, чтобы
собраться с силами и заговорить с ним.
Кабинет Ричарда был за первой же дверью на нижнем этаже. Это была
большая комната с высоким потолком; одну из стен целиком занимали книжные
полки. Ричард подвел Вилли к высоким окнам и сказал:
- Сто пятьдесят лет назад эти дома принадлежали богатым лондонским
купцам. В одном из домов на этой площади вполне мог бы жить Осборн из "
Ярмарки тщеславия". Комната, где мы находимся, могла быть его гостиной.
Даже теперь можно выглянуть наружу и представить себе экипажи, ливрейных
лакеев и прочее. Но что сейчас кажется очень странным - и о чем большинство
забывает, - так это то, что знаменитый теккереевский купец, сидя в комнате
вроде этой, хотел женить своего сына на негритянке, богатой наследнице с
Сент-Китса в Вест-Индии. Я работаю здесь много лет, но и у меня это
вылетело из головы. А ваш друг Маркус мне напомнил. Тот, что мечтает
открыть счет в "Куттс". Когда он сказал мне про наследницу у Теккерея, это
прозвучало как шутка, но я проверил. Должно быть, ее предки сколотили свое
состояние на рабах и сахаре. Тогда в Вест-Индии было полно плантаций, на
которых трудились негры. Вообразите себе. В то время - богатая чернокожая
наследница в Лондоне. И претендентов на ее руку хватало. Она, должно быть,
сделала отличную партию, хотя Теккерей нам об этом не сообщает. А поскольку
негритянские гены рецессивны, через пару поколений ее потомки наверняка
превратились в рядовых английских аристократов. Надо же - негр-репатриант
из Западной Африки помогает нам правильно прочесть одного из наших
викторианских классиков.
Они отошли от окна и сели по разные стороны большого стола. Когда
Ричард опустился в кресло, он показался Вилли еще более широким, массивным
и грубым, чем при их первой встрече. Он сказал:
- Когда-нибудь вы, пожалуй, поможете нам по-другому прочесть "Грозовой
перевал". Хитклиффа ребенком нашли близ ливерпульских доков, и он был
наполовину индиец. Да вы и сами знаете. - Он взял со стола несколько
листков с машинописным текстом. - Вот договор на вашу книгу.
Вилли вынул ручку.
- А читать его вы не собираетесь? - спросил Ричард. Вилли смутился. Он
хотел посмотреть договор, но не осмелился сказать об этом Ричарду. Читать
договор в его присутствии значило бы поставить под сомнение честность
Ричарда, а это было бы невежливо. Ричард сказал:
- Вообще-то это наш стандартный договор. Семь с половиной процентов с
продаж в Англии, три с половиной - с продаж за рубежом. Мы будем вашими
представителями. Конечно, если вы этого хотите. Если нам удастся продать
вашу книгу в Америке, вы получите шестьдесят пять процентов. За перевод -
шестьдесят, за экранизацию - пятьдесят, за вариант в мягкой обложке - сорок.
Сейчас вам может показаться, что эти дополнительные права ни к чему. Но их
нельзя упускать из виду. Мы сделаем за вас всю тяжелую работу. У нас есть
для этого все необходимое. А вы будете сидеть спокойно и получать то, что
вам причитается. Договор был напечатан в двух экземплярах. Когда Вилли
подписывал второй, Ричард вынул из ящика стола конверт и положил его перед
ним.
- Это аванс, - сказал он. - Пятьдесят фунтов новыми пятифунтовыми
бумажками. Вы когда-нибудь получали больше за один раз?
Вилли ответил, что нет. Самой крупной суммой, полученной им на радио,
были тринадцать гиней - за пятнадцатиминутный сценарий по "Оливеру Твисту"
для образовательной программы Би-би-си.
Когда он вернулся в приемную, девушка за коммутатором уже немного
успокоилась. Но по ее лицу было видно, какая у нее несчастная жизнь - между
мучениями дома и мучениями на работе. Вилли снова подумал о своей
оставшейся в Индии сестре Сароджини; теперь в этой мысли было еще больше
беспомощности и отчаяния, чем в первый раз.
Роджер захотел посмотреть договор. Вилли нервничал. Ему было бы трудно
объяснить Роджеру, почему он его подписал. Роджер читал с серьезным видом,
как и положено юристу, а под конец, помедлив, сказал:
- Ну что ж, наверно, самое главное - опубликовать твою книгу. Что он о
ней сказал? Про книги он обычно говорит очень умные вещи.
- Про мою он ничего не сказал, - ответил Вилли. - Он говорил о Маркусе
и о "Ярмарке тщеславия".
Через месяц или чуть больше Ричард устроил вечеринку у себя дома, в
Челси. Вилли пришел туда рано. Он не нашел никого из знакомых и завел
разговор с низеньким, толстым человечком в чересчур тесной для него куртке
и грязном свитере. Непричесанный и в очках, довольно молодой, этот
человечек выглядел так, как в уже забытые времена полагалось выглядеть
писателю, ведущему богемный образ жизни. Он был психологом и написал книгу
под названием "Животное в вас... и во мне". Он принес с собой несколько
экземпляров; никто ими особенно не заинтересовался. Вилли так ушел в беседу
с этим человеком - каждый из них использовал другого как прикрытие от
равнодушного общества, - что не заметил прихода Роджера. Почти сразу же
после того, как он увидел Роджера, ему на глаза попалась и Серафина. Она
была с Ричардом. В розовом платье в цветочек, прямая и элегантная, она
выглядела все же не такой строгой, как на ужине у Роджера. Вилли покинул
психолога и двинулся к ней. Она встретила его легко и дружелюбно; новое
настроение сделало ее очень привлекательной. Но все ее мысли были
устремлены к Ричарду. Они говорили - туманно, отвлекаясь на другие
разговоры, - о каком-то смелом деловом начинании, которое затевали вместе:
похоже, они собирались, опередив конкурентов, наладить бумажное
производство в Жужуе на севере Аргентины, а потом печатать книги в мягкой
обложке дешевле, чем в Европе и Соединенных
Штатах. Оказывается, теперь научились делать хорошую бумагу из багаса -
волокнистой массы, остающейся после переработки сахарного тростника. В
Жужуе у Серафины были плантации сахарного тростника площадью во много
квадратных миль. Багас в Жужуе ничего не стоит - его просто выбрасывают, а
сахарный тростник вырастает меньше чем за год.
Хорошо одетые мужчины и тщательно одетые женщины, обходясь очень
немногими словами и часто заменяя их улыбками, поддерживали этот наигранно
многозначительный разговор о багасе. Вилли подумал: "В своем большом
кабинете Ричард был настоящий. И та девушка была настоящая. А здесь, в этом
домике, на этой вечеринке, Ричард притворяется. Все притворяются".
Потом Роджер и Вилли обсудили между собой ужин у Ричарда и Серафину.
- Ричард вытянет у нее несколько сотен тысяч, - сказал Роджер. -
Придумывать соблазнительные проекты - на это он мастер. Самое любопытное
заключается в том, что, если бы кто-нибудь взял на себя труд похлопотать,
многие проекты Ричарда действительно могли бы принести деньги. Самому ему
неинтересно доводить дело до конца. У него не хватает терпения. Он любит
взволновать идеей, завлечь в ловушку, сорвать быстрый куш. А потом движется
дальше. Серафина уже очень возбуждена. Так что в каком-то смысле не важно,
получит ли она назад свои деньги. Удовольствие она все равно получила.
Кроме того, она ведь свои деньги не заработала. Их заработали для нее
другие давным-давно. Об этом Ричард ей и напомнит, когда она станет
жаловаться. Если станет.
Вспомнив словечко, услышанное в колледже, Вилли сказал:
- А у него были очень стильные гости.
- Они все написали по книге, - сказал Роджер. - Это сейчас самая
распространенная болезнь аристократов и власть имущих. Писать они на самом
деле не хотят, но хотят стать писателями. Хотят, чтобы их имя стояло на
корешке. А Ричард, вдобавок ко всему прочему, охотно помогает этим
аристократам удовлетворять свое тщеславие. Они платят ему за то, что он
публикует их книги. В общем-то, Ричард действует не так уж грубо. Он очень
осторожно и придирчиво отбирает книги этого сорта, так что никто ни о чем
не догадывается. И у него множество богатых и влиятельных друзей, которые
ему благодарны. В некоторых отношениях он едва ли не могущественнее премьер-
министра. Те приходят и уходят, а Ричард остается. Он проникает повсюду и
становится все сильнее.
Уже много недель Вилли регулярно бывал в доме Роджера около Марбл-Арч -
сначала советовался с ним по поводу подготовки рукописи, потом обсуждал
письма с отказом. Он часто видел там Пердиту. Ее элегантность продолжала на
него действовать, и много раз, ведя с Роджером разговоры о книге и об
издателях, Вилли чувствовал себя неловко. Он хотел во всем признаться
Роджеру, но у него не хватало смелости. Теперь же, когда книга была
пристроена и Вилли получил свои пятьдесят фунтов, он решил, что будет
нечестно откладывать признание и дальше. Он подумал, что надо прийти к
Роджеру в контору - так будет официальнее - и сказать: "Роджер, я должен
тебе кое-что сообщить. Мы с Пердитой любим друг друга".
Но он так и не пошел к Роджеру, потому что в тот же уикенд в Ноттинг-
хилле начались волнения на расовой почве. Тихие улицы, вдоль которых стояли
мусорные баки с намалеванными на них номерами домов и квартир, улицы с
запертыми и наглухо занавешенными окнами вдруг наполнились возбужденными
людьми. Из домов, где как будто жили одни старики и затворники, высыпали
толпы молодых парней, одетых в псев-доэдвардианском стиле[15], и принялись
рыскать по всей округе в поисках черных. Юноша из Вест-Индии по имени Келсо,
не знавший, что происходит, приехал навестить друзей на станцию метро "
Латимер-роуд", столкнулся с группой подростков и был убит.
В газетах и по радио только и говорили что о беспорядках. В день их
начала, часов в одиннадцать утра, Вилли по своему обыкновению зашел в
маленькое кафе рядом с колледжем, чтобы выпить кофе. Ему показалось, что
все читают газеты. Их страницы были черны от фотографий и заголовков. Он
увидел маленького пожилого рабочего со следами многолетних лишений на лице,
который небрежно, как у себя дома, заметил: "От этих черных скоро проходу
не будет". Это было случайное замечание, не имеющее никакой связи с тем,
что сообщалось в газетах, и Вилли стало одновременно страшно и стыдно. Он
чувствовал, что на него смотрят. Чувствовал, что в газетах написано о нем.
После этого случая он перестал выходить из колледжа. Такая осторожность
была для него не внове. В Индии они тоже отсиживались дома в пору серьезных
волнений на почве религиозных или кастовых разногласий.
На третий день беспорядков Вилли получил телеграмму от знакомого
радиопродюсера. Он просил его позвонить. Вилли выполнил просьбу.
- Вилли, - сказал продюсер, - перед нами стоит важная задача. Люди по
всему миру ждут, расскажем мы об этом или нет, и если расскажем, то как. У
меня есть идея, Вилли. Вы в своей обычной одежде поедете на станцию метро "
Ладброк-гроув", или "Сент-Эннз-уэллроуд", или "Латимер-роуд". Лучше всего
на "Латимер-роуд". Там были самые крупные беспорядки. Вы будете вести себя
как приезжий из Индии, которому захотелось посмотреть на Ноттинг-хилл. Как
будто вы хотите понять, что произошло с Келсо. То есть вы ходите и ищете
этих подростков. Как бы немножко нарываетесь на неприятности, рискуете быть
избитым. До известного предела, конечно. Это все. Поглядим, что получится.
Нужен обычный пятиминутный сценарий.
- Сколько вы заплатите?
- Пять гиней.
- Значит, как всегда. Но это не показ мод и не художественная выставка.
- У нас бюджет, Вилли. Сами знаете.
- Мне надо сдавать экзамены, - сказал Вилли. - Я готовлюсь. Нет
времени.
Пришло письмо от Роджера. "Дорогой Вилли, в жизни больших городов
бывают периоды помешательства. Все остальное не меняется. Помни, что для
нас с Пердитой ты всегда желанный гость". Вилли подумал: "Он хороший
человек. Может быть, единственный из всех, кого я знаю. Какой-то мудрый
инстинкт подсказал мне, чтобы я познакомился с ним после записи той
передачи о работе адвоката для бедных. Я рад, что не пошел к нему в контору
и не признался насчет Пердиты".
Прячась в колледже, Вилли стал видеться с Перси Кейто гораздо чаще,
чем во все последние месяцы. Они по-прежнему оставались друзьями, но разные
интересы отдалили их друг от друга. Теперь Вилли больше знал о Лондоне и не
нуждался в гиде и помощнике, роль которого раньше выполнял Перси. И
вечеринки с Перси, Джун и другими - в том числе неудачниками, пьяницами,
невротиками, то есть истинными представителями богемы, - эти вечеринки в
дешевых ноттинг-хиллских квартирах уже не казались ему столь ослепительно
светскими.
Перси одевался с шиком, как всегда. Но лицо его изменилось; он утратил
часть своей бодрости. Он сказал:
- Похоже, теперь старик потеряет свои владения. Газетчики не дадут ему
выйти сухим из воды. Но он пытается и меня утопить вместе с собой. Он может
быть очень жестоким. Он так и не простил мне того, что я от него ушел.
Газетчики раскопали кое-какие сведения о домах старика и о методах,
которыми он пользовался в Ноттинг-хилле, и кто-то пустил слух, что я был
его правой рукой среди черных. Каждый день я разворачиваю газету в комнате
отдыха и жду, что увижу там свое имя. Администрации это не понравится.
Платить стипендию черному жулику из Ноттинг-хилла. Они наверняка выгонят
меня на улицу. А я не знаю, куда мне идти, Вилли.
Вилли получил письмо из Индии. Конверты, присланные из дома,
отличались от других. Они были сделаны из вторичного сырья, а склеивали их,
скорее всего, на базаре, в задней комнате какой-нибудь лавки, торгующей
писчебумажными принадлежностями: там сидели на полу мальчишки из бедных
семей и орудовали кто широкими ножами для разрезания бумаги (поблизости от
собственных ног), кто кисточками с клеем. Вилли легко мог представить себя
на их месте, без всякой надежды на будущее. Поэтому уже сам вид посланий с
родины действовал на него угнетающе, и эта подавленность не всегда
проходила даже после прочтения письма, когда ее причина успевала забыться.
Почерк на конверте был отцовский. С теплым чувством, которое он
недавно начал питать к отцу, Вилли подумал: "Бедняга прослышал о здешних
беспорядках и заволновался. Наверное, решил, что они похожи на наши".
Он прочел: "Дорогой Вилли, надеюсь, что между отправкой этого письма и
тем днем, когда ты его получишь, не случится ничего неожиданного. Обычно я
не пишу, потому что у меня не бывает новостей, по крайней мере таких, о
которых я считаю нужным тебе написать. Но сейчас я хочу сообщишь тебе
новости о твоей сестре Сароджини. Не знаю, как ты к ним отнесешься. Ты
знаешь, что в ашрам приезжают люди со всего света. Ну так вот, недавно
приехал один немец,. Он уже пожилой и вдобавок хромой. Но это не важно.
Короче говоря, он попросил отдать за него Сароджини, что мы и сделали. Ты
знаешь, я всегда считал, что единственная надежда для Сароджини - это выйти
замуж за иностранца, но должен признаться, что такой поворот застал меня
врасплох. Я уверен, что где-нибудь у него уже есть жена, но, может быть, не
стоит задавать слишком, много вопросов. Он фотограф и рассказывал, как в
конце войны, в Берлине, стрелял из пулемета по русским танкам, когда его
товарищ уже бросил свой пулемет и плашмя лежал на земле, бормоча от испуга.
А сейчас он снимает фильмы о революциях и этим живет. Необычная профессия,
но в наши дни каждый находит свою дорогу (Что правда то правда, подумал
Вилли.), и ты, конечно, скажешь, что не мне судить других. Он с партнерами
собирается снять фильм о Кубе. Это место, где делают сигары. Наш немец
хочет присоединиться к человеку по имени Говия или Говара - в общем, с
именем вроде тех, что носят уроженцы Гоа[16], - а потом поедет куда-то еще.
Твоя мать очень рада сбыть дочку с рук, но ты не удивишься, если я замечу,
что она старается этого не показывать. Не знаю, чем все это кончится и как
дело в конце концов обернется для бедной Сароджини. Ну вот пока и все
новости".
Вилли подумал: "Это лишнее подтверждение того, чему я научился, когда
приехал сюда. Все идет вкривь и вкось. Мир давно уже должен был бы
остановиться, но он катится вперед".
III
Второй переезд
Однажды Вилли вспомнил, что он уже довольно давно не видел в колледже
Перси Кейто. Поспрашивав у других, он выяснил, что Перси собрал вещи и
покинул колледж, никому ничего не сказав. Никто точно не знал, где сейчас
Перси, но предполагали, что он уехал из Лондона и вернулся в Панаму. Вилли
расстроился, услышав об этом. У него было такое чувство - особенно после
беспорядков в Ноттинг-хилле, - что весь ранний этап его жизни в Лондоне
окончательно ушел в прошлое. Перси говорил, что опасается, как бы его имя
не появилось в газетах. Но, хотя в течение нескольких недель в прессе много
писали о рэкетирах, бравших мзду с жильцов в Ноттинг-хилле, имя Перси там
не упоминалось, и Вилли подумал, что Перси отправился на родину по другой
причине: наверное, он заметил приближение гораздо более серьезной опасности
и, осторожный, как всегда, решил уехать из Лондона загодя. Вилли чувствовал
себя покинутым и беззащитным. Лондонская жизнь лишилась для него всякой
привлекательности, и он, как в самом начале, стал задумываться о том, куда
лежит его путь.
Его сестра Сароджини написала ему из Германии, Вилли не хотелось
вскрывать конверт. Он со стыдом вспомнил, какой восторг охватывал его дома,
в ашраме или в миссионерской школе, при виде немецкой или любой другой
заграничной марки на письме. Рассматривая заграничную марку, он начинал
мысленно представлять себе ту страну, откуда пришло письмо, и написавший
его человек казался ему счастливцем.
"Дорогой Вилли, интересно, знаешь ли ты, как мы все за тебя
беспокоимся. Ты не пишешь, и мы не имеем понятия о том, как твои дела.
Можно ли получить в твоем колледже ученую степень, и если да, поможет ли
она тебе найти работу? У тебя перед глазами пример отца, и если ты не
примешь какие-нибудь меры, то кончишь бездельником, как он. Такое бывает
сплошь и рядом".
"А я еще волновался за нее, - подумал Вилли. - Мне казалось, что у нее
нет никаких надежд, и я был готов на все, чтобы помочь ей добиться счастья
в жизни. Но вот приезжает этот старый немец, и наша безобразная малютка
Сароджини преображается. Она становится полноценной замужней женщиной,
словно эта женщина пряталась в ней с самого начала. Можно сказать,
повторяет судьбу матери. У меня такое чувство, будто меня высмеяли со всеми
моими волнениями и любовью. Я не уверен, что мне нравится такая Сароджини".
"Мы с Вольфом собираемся на Кубу и в другие места. Вольф много
рассказывает мне о революционных идеях. В этом он похож на дядю нашей
матери, но у него больше возможностей, он лучше образован и, конечно,
гораздо больше поездил по свету, чем наш бедный дядя. Я хотела бы, чтобы ты
брал пример с этих своих родственников, - тогда ты увидишь, сколько всего
еще нужно совершить в нашем мире и как эгоистично ты растрачиваешь свою
жизнь в Лондоне, занимаясь всякой ерундой и даже не понимая, зачем все это.
Мы с Вольфом пробуде...
