В.С.Найпол. Полужизнь
страница №3
...ыми его потчевали, были такими же пресными, как здешняя еда. В егосознании одно было неотделимо от другого. Он ел без всякого удовольствия и
точно так же, словно в тумане, делал все, чего требовали от него лекторы и
другие преподаватели, читал книги и статьи, писал курсовые.
Он дрейфовал без привязки к чему бы то ни было, не представляя себе,
чего ждать впереди. Он по-прежнему не имел представления ни о масштабе
вещей, ни об историческом времени, ни даже о расстоянии. Увидев
Букингемский дворец, он подумал, что английские короли и королевы -
самозванцы и самозванки, а вся страна - подделка, и это ощущение фальши не
проходило, он так и жил с ним.
В колледже ему пришлось переучивать наново все, что он знал. Надо было
научиться по-другому есть в компании. Надо было научиться по-другому
здороваться с людьми, а потом, столкнувшись с ними опять минут через десять-
пятнадцать, уже не здороваться во второй раз. Надо было научиться закрывать
за собой двери. Надо было научиться просить нужные вещи так, чтобы не
показаться бесцеремонным.
Колледж, в котором учился Вилли, был полублаготворительным
викторианским заведением, устроенным по образцу Оксфорда и Кембриджа. Во
всяком случае, так часто говорили студентам. И поскольку этот колледж
считался подобием Оксфорда и Кембриджа, в нем было полно самых
разнообразных "традиций", которыми учителя и студенты очень гордились, хотя
и не могли их объяснить. Были, например, правила о том, в какой одежде надо
выходить к обеду и как вести себя за столом; за нарушения этих правил
назначались причудливые наказания (выпить кружку пива и т. д.). По
торжественным дням студенты должны были надевать черные мантии. Когда Вилли
спросил, откуда взялся этот обычай, один из лекторов сказал ему, что так
делают в Оксфорде и Кембридже и что академическая мантия произошла от
древнеримской тоги. Вилли не почувствовал священного трепета - для этого он
знал слишком мало - и по привычке, приобретенной в школе миссионеров,
отправился в библиотеку, чтобы разобраться во всем с помощью книг. Он
прочел, что, несмотря на обилие древних статуй, изображающих людей в тогах,
никому до сих пор так и не удалось выяснить, как же древние римляне
надевали свои тоги. Академические мантии, возможно, были скопированы с
одеяний, которые тысячу лет назад носили ученики мусульманских семинарий, а
те, в свою очередь, были подражанием чему-то еще более древнему. В общем, и
это оказалось подделкой.
Однако происходило что-то странное. Постепенно изучая причудливые
правила жизни в этом колледже с его церквеподобными викторианскими
корпусами, выглядевшими старше, чем на самом деле, Вилли начал смотреть по-
другому на те правила, которые он оставил дома. Он начал понимать (сначала
это было огорчительно), что древние правила его страны - тоже своего рода
подделка и люди навязали их себе сами. И однажды, ближе к концу второго
семестра, к нему пришло ясное осознание того, что эти древние правила
больше над ним не властны.
Дядя его матери, подстрекатель, годами требовал дать неполноценным
свободу. Вилли всегда был с ним солидарен. Теперь он понял, что эта свобода,
о которой так много говорили на демонстрациях, досталась ему - только бери.
Никто из тех, кого он встречал в колледже и вне его, не знал правил,
принятых на родине Вилли, и Вилли стал понимать, что он может прикинуться
кем угодно. Он мог, фигурально говоря, сочинить свою собственную революцию.
Перед ним открывались головокружительные перспективы. Он мог, в границах
разумного, переделать себя самого, свое прошлое и своих предков.
И точно так же, как в первые месяцы после приезда в колледж он робко и
невинно хвастался дружбой своей "семьи" со знаменитым старым писателем и
знаменитым журналистом, работающим у Бивербрука, Вилли начал мало-помалу
изменять в свою пользу и другие касающиеся его факты. У него не было какой-
то одной руководящей идеи. Он действовал по наитию, когда подворачивался
удобный момент. Например, в газетах часто сообщались новости о профсоюзах,
и однажды Вилли пришло в голову, что дядя его матери, подстрекатель
неполноценных, который иногда выходил на митинги в красном шарфе, подражая
своему любимому герою, знаменитому революционеру из неполноценных и поэту-
атеисту Бхаратидаршане, - так вот, Вилли пришло в голову, что дядя его
матери был своего рода профсоюзным лидером, защитником прав рабочих, причем
одним из первых. Он стал невзначай упоминать об этом в разговорах и на
семинарах и заметил, что это производит на людей впечатление.
В другой раз ему пришло на ум, что его мать, получившую образование в
школе при миссии, можно считать наполовину христианкой. Он стал говорить о
ней как о законченной христианке; но потом, чтобы избавиться от оскомины
миссионерской школы и зрелища смеющихся босоногих идиотиков (колледж
поддерживал христианскую миссию в Ньясаленде на юге Африки, и в комнате
отдыха для студентов лежали миссионерские журналы), он приспособил к делу
кое-что из прочитанного и стал рассказывать, что его мать принадлежит к
древнему христианскому сообществу, сложившемуся на их субконтиненте едва ли
не в пору возникновения самого христианства. Отца он оставил брамином. Отца
своего отца сделал "придворным". Так, играя словами, он начал пересоздавать
себя. Это было увлекательно и наполняло его ощущением силы.
Его учителя говорили: "Похоже, вы понемногу обживаетесь".
x x x
Благодаря его новообретенной уверенности к нему стали тянуться люди.
Одним из них был Перси Кейто. Уроженец Ямайки, ребенок от смешанного брака,
он был не черным, а скорее коричневым. Поначалу Вилли и Перси - оба из
экзотических стран, оба на стипендии - сторонились друг друга, но теперь
начали запросто встречаться и обмениваться рассказами о себе и о своем
прошлом. Во время одной из таких бесед Перси сказал: "По-моему, одна из
моих бабушек была индианкой". И сердце Вилли под его новым панцирем сжалось.
Он подумал, что та женщина могла быть похожа на его мать, только жила в
невероятно далеком краю, где, наверное, ощущала себя абсолютно отрезанной
от всего мира. Перси дотронулся до своих кудрявых волос и сказал: "Вообще-
то негритянские гены рецессивны". Вилли не понял, что Перси имел в виду. Он
догадался лишь, что Перси придумал какую-то историю, чтобы объяснить ею
свою внешность. Он говорил, что его родина - Ямайка, но это было не совсем
так. На самом деле он родился в Панаме и вырос там же. Он сказал:
- Я единственный в своем роде. Во всей Англии не найдешь другого парня
с Ямайки и вообще из Вест-Индии, который не знал бы ничего о крикете.
- А как ты попал в Панаму? - спросил Вилли.
- Мой отец работал на Панамском канале.
- Это как Суэцкий? - о нем все еще писали в газетах.
- Наш строили перед Первой мировой.
По школьной привычке Вилли отыскал Панамский канал в библиотеке
колледжа. Там, в старых энциклопедиях и ежегодниках, на зернистых,
отретушированных, но все равно размытых фотографиях в черных рамках он
увидел то, что ему было нужно: огромную стройку накануне Первой войны,
сухие котлованы и толпы безликих чернокожих рабочих, возможно, с Ямайки.
Один из этих черных людей вполне мог быть отцом Перси.
Как-то они с Перси сидели в комнате отдыха, и Вилли спросил:
- А что твой отец делал на Панамском канале?
- Работал писарем в конторе. Ты же знаешь, какой там народ. Ни писать,
ни читать не умеют.
"Лжет он, - подумал Вилли. - Глупая сказка. Его отец копал землю.
Наверняка он был в одной из тех толп - стоял, как другие, покорно опираясь
на кирку, и ждал, пока его сфотографируют".
До сих пор Вилли не очень хорошо представлял себе, как относиться к
человеку, который не имеет определенного места в мире и то ли считает себя
негром, то ли нет. Когда Перси ощущал себя негром, он называл Вилли своим
другом; когда его настроение менялось, он старался держать Вилли на
расстоянии. Теперь, мысленно воссоздавая эту картину - как отец Перси стоит
под жарким панамским солнцем, точно солдат после команды "вольно", положив
обе руки на свою кирку, - Вилли почувствовал, что знает товарища немного
лучше.
Рассказывая Перси о себе, Вилли всегда был очень осторожен, и теперь
ему стало легче находиться в обществе этого полунегра. Убедившись, что он
стоит на одну-две, а то и на много ступеней выше Перси, Вилли стал с
большей охотой признавать за ним умение вращаться в обществе, согласился
видеть в нем знатока Лондона и западного образа жизни. Перси был польщен и
взялся поближе познакомить Вилли с городом.
Перси любил хорошо одеваться. Он всегда носил костюм с галстуком. Его
воротнички всегда были чистыми и туго накрахмаленными, а туфли -
начищенными, новыми на вид, с крепкими, совсем не стоптанными каблуками.
Перси разбирался в одежде и покрое костюмов и мог сразу определить, кому из
прохожих шьют на заказ, а кому нет. Умение хорошо одеваться было в его
глазах чуть ли не добродетелью: он уважал людей, которые уважали одежду.
Вилли ничего не знал об одежде. У него было пять белых рубашек, а
поскольку прачечная колледжа открывалась раз в неделю, ему приходилось два
или три дня подряд надевать одну и ту же рубашку. У него был один галстук -
хлопчатобумажный, бордовый, ценой в шесть шиллингов. Каждые три месяца
Вилли покупал новый галстук и выбрасывал старый, страшно заляпанный и такой
мятый, что он уже не завязывался. Пиджак у него тоже был один - светло-
зеленый, он не очень хорошо сидел и не держал формы. Вилли купил его за три
фунта на Стрэнде, на распродаже, где самая дорогая вещь стоила не больше
пятидесяти шиллингов. Он не считал, что плохо одевается, и прошло некоторое
время, прежде чем он заметил, что Перси придает одежде большое значение и
любит поговорить о ней. В первое время эта особенность Перси удивляла его.
Ему казалось, что беспокоиться о покрое и цвете своего платья пристало
разве что женщинам (и где-то в дальнем, сейчас уже закрытом уголке его
сознания маячила мысль о неполноценных, его родственниках с материнской
стороны, и их любви к ярким цветам). Мужчина, если он не неженка и не
лентяй, не должен уподобляться женщинам в этом отношении. Но теперь Вилли
подумал, что он понимает, почему Перси любит одежду, а еще больше обувь. А
потом он убедился, что был не прав, считая любовь к одежде позорящей
мужчину. Однажды Перси сказал:
- В субботу ко мне придет подружка. - По выходным в комнаты студентов
пускали женщин. - Не знаю, замечал ли ты это, Вилли, но по выходным весь
колледж прямо трясется от е...
Вилли почувствовал волнение и ревность - особенно его восхитила та
легкость и прямота, с которой говорил Перси. Он сказал:
- Я бы познакомился с твоей подружкой.
- Приходи в субботу, выпьем вместе, - предложил Перси.
И Вилли стал с нетерпением ждать субботы. Чуть позже он спросил у
Перси:
- А как зовут твою подружку?
- Джун, - удивленно ответил тот.
Это имя звучало для Вилли непривычно и приятно. И потом, во время того
же разговора, он спросил как можно небрежнее:
- И чем она занимается, эта Джун?
- Продает духи в "Дебнемз".
Духи, "Дебнемз" - эти слова взбудоражили Вилли. Перси заметил его
интерес и, желая лишний раз подкрепить свою репутацию истинного знатока
Лондона, пояснил:
- "Дебнемз" - это большой универмаг на Оксфорд-стрит.
Еще через некоторое время Вилли спросил:
- Значит, там ты и познакомился с Джун? В "Дебнемз", где продают духи?
- Да нет, в клубе.
- В клубе?
- В питейном заведении, где я работал. Вилли был потрясен, но
постарался скрыть это.
- Понятно, - ответил он.
- Я работал там до того, как попал сюда, - сказал Перси. - Владелец
этого клуба - мой приятель. Если хочешь, я тебя туда свожу.
Они поехали на станцию метро Марбл-Арч. Именно сюда Вилли приезжал
много месяцев назад, чтобы посмотреть на Уголок ораторов, - тогда он и
встретил в парке Кришну Менона. Но теперь, когда Вилли в обществе Перси
направился к тихой узенькой улочке, огибающей сзади большую гостиницу на
Оксфорд-стрит, у него на уме был совсем другой Лондон. Клуб - снаружи его
можно было распознать лишь по крохотной вывеске - оказался маленькой,
изолированной, очень темной комнаткой, в которую вела дверь из вестибюля.
За стойкой стоял черный бармен, а на табурете перед ним сидела
светловолосая женщина с очень светлой, перепудренной кожей и в светлом
платье. Оба они поздоровались с Перси. Вилли был взволнован, но не красотой
женщины - она не была красива и казалась тем старше, чем дольше он на нее
смотрел, - а ее вульгарным, вызывающим видом, тем, что она пришла сюда
вечером, тщательно подготовившись, и явным ощущением того, что он
воспринимал как порочность. Перси заказал им обоим виски, хотя ни он, ни
Вилли не любили спиртного; они сели, не притронувшись к стаканчикам, и
Перси заговорил.
- Я дежурил тут у дверей. С вежливыми обходился вежливо, а с грубыми -
грубо, - сказал он. - Это была единственная работа, которую я смог найти. В
таком месте, как Лондон, парням вроде меня надо брать что дают. Однажды я
подумал, а не попросить ли мне долю в этом бизнесе. Мой друг здорово
разозлился. Тогда я решил уйти, чтобы сохранить с ним хорошие отношения.
Мой друг - опасный человек. Сам увидишь. Я вас познакомлю.
- А Джун пришла сюда как-то из "Дебнемз", где она торгует духами? -
спросил Вилли.
- Да, это недалеко. Пешком два шага.
Хотя Вилли не знал, как выглядит Джун и где находится "Дебнемз", он
много раз пытался представить себе, как она идет из своего магазина в клуб.
В субботу он увидел ее в колледже, в комнате Перги. Джун оказалась
крупной девицей в юбке, тесно облегающей бедра. Маленькая комнатка была
наполнена запахом ее духов. У себя в "Дебнемз", подумал Вилли, она может
воспользоваться любыми духами, какие только там продаются, вот и не
пожалела их.
Вилли никогда еще не встречал такого аромата - смешанного запаха
экскрементов, пота и глубокой, пронзительной, какой-то многосоставной
сладости неопределенного происхождения.
Они устроились вместе на маленьком диванчике, и он позволял себе все
плотнее прижиматься к ней, вдыхая этот сложный аромат, глядя на ее
выщипанные брови, ощущая прикосновение ее ног, чуть колючих после депиляции,
- она сидела, подобрав их под себя.
Перси заметил это, но смолчал. Вилли счел его молчание проявлением
дружеской снисходительности. И сама Джун была мягка и уступчива, даже в
присутствии Перси. Вилли видел эту готовность и уступчивость на ее лице.
Когда подошло время оставить Джун и Перси наедине, чтобы они могли заняться
тем, ради чего встретились, он уже взвинтил себя. Он подумал, что ему надо
найти проститутку. Как это делается, он не знал, но слышал, что проституток
много на улочках рядом с Пиккадилли-сёркус. И все же отправиться туда ему
не хватило смелости.
В понедельник он пошел в "Дебнемз". Девушки в парфюмерном отделе
испугались его, а он их - напудренных, каких-то ненастоящих, со странными
ресницами и к тому же ощипанных и подбритых, точно курицы в магазине. Но
потом он все-таки отыскал Джун. Среди этого стекла и блеска, на
искусственном свету - именно такой необычайный Лондон искал он на улицах
сразу после своего приезда - она выглядела высокой, мягкой, грубоватой и
очень соблазнительной.
Увидев все, что так возбудило его в субботу, он едва мог выдержать это
зрелище. Ее длинные ресницы под перламутровыми веками и черными линиями
бровей взметнулись вверх. Она поздоровалась с ним без удивления. Ему сразу
стало легче; не успел он обменяться с ней и десятью словами, как убедился,
что она понимает его потребность и готова быть с ним ласковой. Но даже
тогда он почувствовал, что не знает, как перейти к делу, какие слова здесь
нужны. Единственным, что он смог сказать, было:
- Ты со мной не встретишься, Джун?
- Конечно, Вилли, - очень просто ответила она.
- Может, сегодня? Когда ты закончишь.
- Где мы встретимся?
- В клубе.
- Где раньше работал Перси? Но надо, чтобы тебя приняли в члены,
знаешь?
Ближе к вечеру он пошел в клуб узнать, можно ли стать его членом.
Оказалось - пожалуйста. Как ни странно, клуб опять был почти пуст, если не
считать очень белой женщины на табурете и черного бармена. Бармен (наверное,
в эти периоды затишья он занимался и тем, что прежде входило в обязанности
Перси, - был груб с грубыми и вежлив с вежливыми) попросил Вилли заполнить
анкету. Потом Вилли заплатил пять фунтов (он жил на семь фунтов в неделю),
и бармен - нарисовав ручкой несколько крохотных кружков, прежде чем начать
писать, точно штангист, который примеряется к тяжелой штанге, прежде чем
попытаться взять вес, - старательно вывел имя Вилли на маленькой членской
карточке.
Он начал следить за улицей задолго до назначенного часа, потому что не
хотел прийти первым в клуб, где его, возможно, ждало разочарование; и все
это время он представлял себе, как Джун под конец рабочего дня совершает
необходимые манипуляции, а затем идет из "Дебнемз" в клуб, куда он ее
пригласил. Когда она явилась, он встретил ее в дверях, и они вместе вошли в
темный зал. Бармен знал ее, и женщина на табурете тоже, и Вилли порадовался
тому, что очутился здесь с человеком, которого знают. Он купил коктейли -
дорогие, пятнадцать шиллингов на двоих, - и все время, пока они сидели в
этой темной комнате, вдыхал запах духов Джун и прижимался к ней, не обращая
внимания на то, что сам же ей говорил.
- Мы не можем пойти в колледж, - сказала она. - Перси это не
понравится, и потом, девушек пускают туда только по выходным. - Чуть позже
она сказала: - Ну ладно. Пойдем в другое место. Но надо будет взять такси.
Когда она дала таксисту адрес, тот скорчил недовольную мину. Они
покинули чудесные окрестности Марбл-Арч и Бейсуотер-роуд. Потом повернули
на север и очень скоро оказались в убогом районе, среди больших неряшливых
домов без палисадников и оград; под их окнами стояли мусорные баки. У
одного из таких домов машина затормозила. Вместе с чаевыми плата таксисту
составила пять шиллингов.
Они поднялись по лестнице без перил к большой ободранной двери - во
многих местах на ней проглядывали слои старой краски. Эта дверь вела в
широкий, темный коридор, где пахло застарелой грязью, а на стенах до сих
пор висели газовые рожки. Обои под потолком были почти черные; линолеум на
полу вытерся и стал почти бесцветным, только кое-где по краям уцелел
первоначальный узор. Лестница в конце коридора была широкой, в старинном
стиле, но на деревянных перилах лежал слой глубоко въевшейся грязи. На
лестничной площадке, под немытым окном с трещиной, валялся мусор.
- Это не "Ритц", но народ здесь дружелюбный, - сказала Джун.
Вилли не был в этом так уж уверен. Большинство дверей были закрыты. Но
пока они шли наверх - лестница становилась все уже и уже, - то там, то сям
двери чуть приоткрывались, и Вилли видел в щелях хмурые, морщинистые,
желтые лица каких-то древних старух. Отъехав совсем немного от Марбл-Арч,
они словно очутились в другом городе, - словно другое солнце светило над
колледжем, где учился Вилли, словно под парфюмерным прилавком в "Дебнемз"
лежала другая земля.
Комната, которую отперла Джун, была маленькой; на ее дощатом полу,
застеленном газетами, лежал простой матрац. Здесь были стул, полотенце,
голая лампочка под потолком и мало что еще. Джун неторопливо разделась. Для
Вилли это оказалось чересчур.
Он вряд ли даже успел что-то почувствовать. Буквально через несколько
секунд для него все было кончено - после стольких дней подготовки, после
всех затрат, - и он не знал, что сказать.
Позволив ему положить голову на свою пухлую руку, Джун сказала:
- Один мой приятель говорит, с индийцами так часто бывает. Это из-за
того, что у вас браки планируют. Вроде как и стараться не нужно. Мой отец
рассказывал, что его отец объяснял ему: "Сначала удовлетвори женщину. А
потом уж думай о себе". Вряд ли кто-то говорил тебе что-нибудь в этом духе.
Впервые в жизни Вилли подумал о своем отце с состраданием.
- Дай мне попробовать снова, Джун, - сказал он. Он попробовал снова.
Это длилось дольше, но
Джун ничего не сказала. А потом, как и в прошлый раз, все вдруг
кончилось. Туалет был в конце грязного коридора. Высокий ржавый бачок
покрывала мохнатая от пыли паутина; такие же клочья паутины висели, точно
тряпки, на маленьком оконце под потолком. Джун, вернувшись оттуда, оделась
очень тщательно; Вилли не смотрел на нее. Они спустились по лестнице молча.
По дороге открылась одна дверь, и какая-то старуха пристально поглядела на
них. Час назад Вилли смутился бы; теперь ему было все равно. На лестничной
площадке они встретили маленького черного человечка в широкополой ямайской
шляпе, почти закрывающей лицо. Его штаны - часть костюма "зут"[6] - были
сшиты из тонкого материала, предназначенного для более теплого климата, и
напоминали завязанные на щиколотках мешки. Он посмотрел на них слишком
долгим взглядом. Потом они прошли по убогим кварталам, где стояла мертвая
тишина, мимо больших окон, наглухо закрытых провисшими занавесками и
самодельными маркизами, к освещенным магазинам и обычным лондонским улицам
с более или менее оживленным движением. Такси брать уже не стали. Джун села
в автобус - она сказала, что доедет до Марбл-Арч, а оттуда, на другом
автобусе, отправится в место под названием Криклвуд. Вилли поехал своим
маршрутом. По дороге обратно в колледж, думая о том, как Джун возвращается
домой, в какое-то место, которого он не мог себе даже представить, думая о
Перси, Вилли почувствовал угрызения совести. Но это продолжалось недолго.
Он отогнал их - как бы все ни сложилось дальше, в целом он был доволен
собой. Сегодня он потрудился на славу. Стал, можно сказать, другим
человеком. А с денежными проблемами он разберется потом.
Встретившись с Перси в следующий раз, он спросил:
- А какая у Джун семья?
- Не знаю. Я никогда не видел ее родных. По-моему, она их не любит.
Позже он пошел в библиотеку и взял там "Физиологию секса" - книгу в
мягкой обложке из серии "Пеликан"[7]. Он и раньше видел эту книгу, но тогда
его отпугнуло ее научное название. Маленький томик, изданный в военные годы,
был прошит ржавыми металлическими скобками, кое-где мешавшими прочесть
начала строчек. Вилли приходилось натягивать страницы и поворачивать книгу
под разными углами. Наконец он нашел то, что искал. Он прочел, что в
среднем мужчина способен продолжать сношение от десяти до пятнадцати минут.
Это его огорчило. Но ещё через несколько строчек обнаружилось кое-что
похуже. Он прочитал, что "половой гигант" может с легкостью продлить время
сношения до получаса. Легкомысленный, ехидный язык, который, на его взгляд,
совсем не годился для серьезного издания, подействовал на него как удар. Он
не поверил тому, что прочел, и отложил книгу.
Встретившись с Перси в следующий раз, он спросил:
- Как ты научился сексу, Перси?
- Надо начинать с малого, - ответил Перси. - Мы все начинали с малого.
Тренировались на девочках помоложе. Не смотри на меня так возмущенно, малыш
Вилли. Ты наверняка не знаешь всего, что творилось среди твоей же родни.
Твоя беда, Вилли, в том, что ты чистюля. Люди глядят на тебя и не видят.
- Ты чище меня. Всегда в костюме и в красивой рубашке.
- Я заставляю женщин нервничать. Они меня боятся. Вот к чему надо
стремиться, Вилли. Секс - жестокая вещь. Ты должен быть жестоким.
- И Джун тебя боится?
- До полусмерти. Спроси ее.
Вилли подумал, что нужно рассказать Перси о случившемся. Но он не знал,
как это сделать. Ему пришла на память фраза из какого-то старого фильма, и
он чуть было не сказал: "Перси, мы с Джун любим друг друга". Но эти слова
ему не понравились, и он не нашел в себе сил их произнести.
Прошло около недели, и он порадовался тому, что ничего не сказал. Была
суббота, и Перси, светская личность, взял его с собой на вечеринку в
Ноттинг-хилле[8]. Вилли не знал никого из собравшихся и держался поближе к
Перси. Вскоре пришла и Джун. немного позже Перси сказал Вилли:
- Здесь адская скука. Мы с Джун пойдем обратно в колледж е...
Вилли посмотрел на Джун и спросил:
- Это правда?
- Да, Вилли, - ответила она в своей обычной пропой манере.
Если бы кто-нибудь спросил об этом, Вилли сказал бы, что Перси учит
его английскому образу жизни. На самом же деле через Перси, не понимая, с
чем именно его знакомят, Вилли приобщился к особому, преходящему жизненному
укладу иммигрантской богемы Лондона пятидесятых годов. Это был свой
маленький мирок, почти не соприкасающийся с традиционным миром богемы Сохо.
Иммигранты - из Карибского бассейна, из белых африканских колоний, из Азии -
приехали сюда только что. Они казались еще новыми и экзотическими. Были
здесь и коренные англичане как высокого, так и низкого происхождения,
бросающие вызов социальным условностям и любящие порой вырваться куда-
нибудь из Англии, и те, кто явился в Лондон из колоний и хотел вывернуть
наизнанку колониальный кодекс поведения, - это были люди, готовые сойтись с
самыми общительными и стильными из новоприбывших. Они встречались в Ноттинг-
хилле, на нейтральной территории, в слабо освещенных меблированных
квартирах - обыкновенно в одном из кварталов, жители которых принадлежали к
самым разным социальным слоям, то есть примерно там же, где Вилли недавно
побывал с Джун, - и устраивали веселые кутежи. Но мало у кого из
иммигрантов имелась надежная работа и хорошее жилье, куда можно было
вернуться. Некоторые из них буквально ходили по краю, и это придавало их
веселью особый оттенок.
Там был один человек, напугавший Вилли. Он был невысок, строен и
хорошо сложен. Он был белым или казался белым. По его словам, он приехал из
колоний; выговор у него был необычный. Издалека он выглядел безукоризненно,
но если подойти ближе, это впечатление менялось: становилось заметно, что
воротник рубашки у него грязный, пиджак потертый, зубы плохие и черные, а
дыхание учащенное. Едва познакомившись с Вилли, он рассказал ему свою
историю. Он был родом из богатой колониальной семьи, и перед войной отец
отправил его в Лондон: он хотел, чтобы сын получил образование и приобрел
светский лоск, который позволил бы ему войти в английское общество. У
молодого человека был наставник-англичанин. Как-то раз, в процессе обучения,
этот наставник спросил у него: "Если бы вы собирались пойти поужинать и у
вас был выбор, куда вы отправились бы - в "Ритц" или в "Баркли"?" - "В "
Ритц"", - ответил юноша из колоний. Наставник покачал головой и с казал: "
Неправильно. Обычная ошибка. В "Баркли" кормят вкуснее. Никогда об этом не
забывайте". После войны в семье произошла ссора, и вся прежняя жизнь
кончилась. Он то ли писал об этом, то ли уже написал, и захотел, чтобы
Вилли послушал часть одной главы. Вилли пришел к нему домой - этот человек
снимал комнату в пансионе неподалеку - и стал слушать отрывок, в котором
описывался визит героя к психиатру. Из того, что сказал сам психиатр, в
этом отрывке почти ничего не было. Зато там подробно описывался вид из окна
и ужимки кошки на ограде.
Слушая, Вилли стал понимать, что кабинет психиатра очень похож на
комнату, где они сидят. И под конец, когда писатель спросил, какого мнения
Вилли об услышанном, он сказал: "Мне хотелось больше узнать о пациенте и о
враче". Писатель рассвирепел. Его черные глаза засверкали, он обнажил свои
мелкие, почерневшие от табака зубы и закричал на Вилли: "Я не знаю, кто вы
такой и откуда взялись и какой такой у вас, по-вашему, талант. Но один
очень знаменитый человек сказал, что я открыл новое измерение в литературе".
Вилли выбежал из комнаты, спасаясь от пришедшего в бешенство знакомого. Но
когда они встретились в следующий раз, тот был уже спокоен. Он сказал: "
Простите меня, дружище. Это все моя комната. Я ее ненавижу. Чувствую себя в
ней, как в гробу. Привык-то я совсем к другому. Но я переезжаю. Вы уж меня
простите. Пожалуйста, приходите и помогите мне переехать. Покажите, что вы
не держите на меня зла". Вилли явился в пансион и постучал в дверь комнаты
писателя. Из соседней двери вышла пожилая женщина и сказала: "Так это вы.
Вчера он уехал, но предупредил, что пришлет кого-нибудь за вещами. Можете
забрать его чемодан. Но сначала заплатите за жилье. Я покажу вам по книге.
Он задолжал мне за двадцать недель. Итого шестьдесят шесть фунтов
пятнадцать шиллингов". Вилли снова сбежал. Теперь, приходя с Перси на
вечеринки, он высматривал этого невысокого человека с бородой. Довольно
скоро он и впрямь увидел его: этот человек подошел к нему, прихлебывая из
бокала белое вино, и сказал - его дыхание отдавало сосиской и чесноком: "
Извините, дружище. Но у нас в Южной Африке всегда говорили, что вы, индийцы,
народ денежный, вот я и подумал, что вы согласитесь помочь".
Однажды на их вечеринке появился человек, не похожий на обычного
прожигателя жизни. Он принес с собой бутылку шампанского и отдал ее Перси у
двери. Ему было за пятьдесят; маленький, аккуратный, он был одет почти по
стандартам Перси - в серый клетчатый костюм из материала, образующего на
сгибах мягкие складки, с ручной вышивкой на лацканах пиджака. Перси
познакомил нового гостя с Вилли и оставил их вдвоем.
Вилли, равнодушный к спиртному, но уже знающий, чего от него ждут,
сказал:
- Шампанское!
- Охлажденное, - сказал гость удивительно мягким голосом; его выговор
не был похож на выговор представителя свободной профессии. - Оно из "Ритца".
Там всегда держат для меня бутылку наготове.
Вилли не был уверен, что это не шутка. Но глаза новоприбывшего
смотрели холодно и спокойно, и Вилли решил, что ему не стоит над этим
задумываться. Но надо же - опять "Ритц"! Как много он, оказывается, для них
значит. С точки зрения Вилли, на родине которого гостиница считалась самой
дешевой разновидностью кафе или закусочной, у лондонцев было странное
понятие о роскоши - шикарный отель привлекал их сильнее, чем выпивка или
развлечения, словно дополнительная цена означала дополнительное
удовольствие.
Гость не собирался поддерживать разговор с Вилли, и Вилли понял, что
ему придется приложить некоторые усилия.
- Вы работаете в Лондоне? - спросил он.
- Прямо здесь, - ответил гость. - Я застройщик. Разрабатываю этот
район. Сейчас это мусорная куча. Но через двадцать лет все будет по-другому.
Я готов подождать. Здесь очень много стариков, которые пользуются защитой
государства и ничего не платят за свои квартиры в этих больших домах, хотя
живут почти в центре Лондона. А на самом-то деле они бы хотели жить за
городом. Где-нибудь на природе, в уютном сельском коттеджике. Я помогаю им
туда переехать. Покупаю там дома и предлагаю здешним жителям обмен. Кто-то
соглашается. Кто-то нет. Тогда я ломаю все вокруг них. В прежние времена я
натравил бы на них Перси с его негритосами. - Он говорил мягко, без угрозы,
просто делясь информацией, и Вилли ему поверил.
- Перси? - спросил он.
- Нашего бывшего лондонского домовладельца. А вы не знали? Он вам не
говорил?
Позже в тот вечер Перси сказал Вилли:
- Значит, старикашка тебя прижал.
- Он сказал, что ты был домовладельцем.
- Чем я только не занимался, малыш Вилли. Ребят из Вест-Индии брали
водить автобусы. Но где найти жилье? Никто не хочет сдавать черным. Сам
знаешь. Поэтому кое-кто из островных чиновников помог людям вроде меня
купить дома, чтобы мы могли селить в них своих земляков. Так это началось.
И не подумай чего плохого. Дома, которые я покупал, были полны народу и
стоили около полутора тысяч. Один обошелся в тысячу семьсот пятьдесят.
Свободные комнаты я сдавал своим ребятам. И каждую пятницу, вечером, ходил
собирать квартирную плату. У меня не было жильцов лучше барбадосцев. Они
были здорово мне благодарны. В эти самые вечера по пятницам, как только
кончится смена в автопарке, так каждый из них уже стоит в своей маленькой
комнатке на коленях, чистый, умытый, и молится. С одной стороны Библия,
открытая на Левите, а с другой - расчетная книжка с вложенными туда
деньгами. И деньги высовываются. Старик прослышал обо мне и решил все у
меня откупить. Я не мог ему отказать. Это были его владения. Он предложил
мне работу в клубе. Обещал долю. А когда я про это напомнил, сказал, что я
начинаю его утомлять. Я понял намек и добился стипендии в колледже. Но он
по-прежнему хочет со мной дружить, а мне невыгодно с ним ссориться. Но это
меня тревожит, Вилли. Он хочет, чтобы я снова на него работал. Это меня
тревожит.
Вилли подумал: "Как странно устроен город! Когда я ходил смотреть на
Уголок ораторов и встретил Кришну Менона, который гулял и обдумывал свою
речь про вторжение в Египет, я и понятия не имел о том, что совсем близко с
одной стороны находятся клуб и "Дебнемз" с его парфюмерным отделом, а с
другой - дома, где раньше хозяйничал Перси, а теперь хозяйничает этот
старик".
x x x
Как-то раз на очередной богемной вечеринке Вилли познакомился с пухлым
молодым человеком с бородкой, который сказал, что работает на Би-би-си. Он
был то ли продюсером, то ли редактором нескольких программ для зарубежного
вещания. Его пригласили на это место недавно, и он, вообще-то довольно
скромный, был преисполнен сознания важности своего дела. В душе бюрократ и
почитатель условностей, этот человек, видимо, полагал, что новое положение
обязывает его общаться с ноттинг-хиллской богемой и оказывать
покровительство людям вроде Вилли - извлекать их, недостойных, из тьмы и
приобщать к свету, который несут с собой радиоволны. Он сказал Вилли:
- Чем дольше мы с вами беседуем, тем больше вы меня интересуете.
Вилли как следует потрудился над своей фамильной историей.
Продюсер сказал:
- Мы здесь мало что знаем о христианских общинах вроде вашей. Таких
древних, так рано сложившихся. Судя по вашим словам, изолированных от всей
остальной Индии. Очень любопытно было бы про это услышать. Может быть, вы
напишете для нас сценарий? Он отлично подойдет для одной из программ,
которые мы транслируем на страны Содружества. Пять минут. Шестьсот
пятьдесят слов. Чтобы вам было понятней - это как полторы страницы из
обычной книги в мягкой обложке. Никакой полемики. Пять гиней, если материал
пойдет.
Если не считать администрации колледжа, выплачивающей ему стипендию,
никто еще не предлагал Вилли денег. И почти сразу, едва только продюсер
объяснил ему, на какую тему и в каком ключе нужно писать, пятиминутный
отрывок сложился у него в голове. Первые ростки веры на субконтиненте,
отраженные в семейных преданиях (надо будет посмотреть кое-что в
энциклопедии); чувство отрезанности от всей остальной Индии; поверхностное
представление о других индийских религиях; затем рассказ о том, как в эпоху
британского владычества его предки становятся общественными деятелями, по-
христиански совестливыми, защитниками прав трудящихся (здесь можно
упомянуть о дяде матери, выступавшем на митингах в красном шарфе); учеба
автора в миссионерской школе, где он неожиданно для себя узнает о
противоречиях между потомственными христианами и новыми адептами этой веры -
людьми вне общества, угнетенными, чья жизнь полна неурядиц; тяжелое
испытание для автора, но именно оно в конце концов привело его к пониманию
и приятию не только новых христиан, но и более широкого мира индийцев, не
входящих в лоно церкви, тех самых индийцев, на которых его предки смотрели
свысока.
Он написал весь сценарий меньше чем за два часа. Это было все равно
что делать уроки в миссионерской школе: он знал, чего от него ожидают.
Неделю спустя
Он подписал длинное соглашение о получении займа в двадцать четыре
фунта, и ему, как жильцам Перси, приехавшим в Лондон из Вест-Индии, выдали
маленькую расчетную книжку - почему-то в твердой обложке, словно ее
полагалось долго хранить, - по которой он каждую неделю обязан был вносить
очередную плату.
С машинкой дело пошло еще быстрее. Он начал понимать, что текст для
радиопрограммы не должен быть перегруженным. Теперь он знал точно, сколько
именно материала умещается в пятиминутное выступление - как правило,
достаточно было трех-четырех опорных точек, - и не тратил время на поиски
информации, которую не собирался использовать. Он познакомился с
продюсерами и директорами студий, с другими авторами. Некоторые из этих
авторов были профессионалами. Они жили в пригородах и приезжали в Лондон на
электричке с большими портфелями, где лежало множество маленьких сценариев
для разных программ и наброски к еще не написанным сценариям. Это были
занятые люди, планирующие свою работу на недели и месяцы вперед, и им не
хотелось дважды отсиживать запись получасовой журнальной программы. Чужие
сценарии они слушали со скучающим выражением, и Вилли научился напускать на
себя такой же скучающий вид, когда они читали свои.
Но Роджер его очаровал. Роджером звали молодого юриста, только
начинающего свою карьеру. Вилли целиком прослушал смешной сценарий Роджера
о его участии в правительственной программе юридической помощи неимущим:
Роджер защищал людей, у которых не хватало денег на гонорар адвокату.
Бедняки, с которыми Роджер имел дело, были ворчунами, обманщиками и
большими почитателями закона. Сценарий начинался и заканчивался тем, как в
кабинет к Роджеру приходит толстая старуха из рабочих и говорит: "Это вы,
что ли, бедный юрист?" В первый раз Роджер постарался проявить к ней
участие. Во второй - вздохнул и сказал: "Да, это я".
Вилли не скрывал своего восхищения во время записи и после, и Роджер
пригласил его в клуб Би-би-си. Когда они сели, Роджер сказал:
- Вообще-то я не член. Но это удобно.
Роджер попросил Вилли рассказать о себе, и Вилли назвал ему колледж, в
котором учился.
- Так ты собираешься стать учителем?
- Вряд ли, - ответил Вилли. И это было правдой. Он никогда не
собирался стать учителем. Ему вспомнилось подходящее выражение, и он
добавил: - Я просто убиваю время.
- Вот и я тоже, - сказал Роджер.
Они подружились. Роджер был высоким и носил темные двубортные костюмы.
Его повадки и манера держаться, его речь (он часто соскальзывал в какую-то
странную официальность и начинал говорить законченными, сбалансированными
фразами, что казалось Вилли признаком незаурядного ума) - все это Роджер
приобрел благодаря своей семье, своей школе, своему университету, своим
друзьям, своей профессии. Но Вилли думал, что все это его личные
достоинства.
Однажды он заметил, что Роджер носит подтяжки. Это его удивило. В
ответ на его вопрос Роджер сказал:
- У меня же ни талии, ни бедер. Не то что у тебя, Вилли. Я прямой, как
палка.
Они встречались примерно раз в неделю. Иногда обедали в Доме
правосудия - Роджеру нравились пудинги, которые там готовили. Иногда ходили
в театр: каждую неделю Роджер посылал "репортаж из Лондона" в одну
провинциальную газету и всегда мог достать билеты на спектакли, о которых
собирался писать. Иногда они отправлялись на бедную улочку поблизости от
Марбл-Арч посмотреть, как идет ремонт купленного Роджером домика -
крохотного, низкого, с плоским фасадом. Объясняя эту покупку, Роджер сказал:
"У меня был небольшой капитал. Чуть меньше четырех тысяч фунтов. Я решил,
что лучше всего вложить его в лондонскую недвижимость". Роджер говорил о
крошечном домике и подчеркивал скромность своих средств, но Вилли был
потрясен, и не только четырьмя тысячами фунтов, но и уверенностью Роджера,
его знаниями и словами, которые он употреблял: "капитал", "недвижимость". И
- так же как, спускаясь по Кингзуэю к Буш-Хаусу, чтобы записать рассказ о
своем индийско-христианском происхождении, Вилли впервые ощутил силу и
могущество довоенной Англии - теперь, благодаря своей дружбе с Роджером, он
почувствовал, что постепенно начинает видеть сквозь многие запертые двери,
и перед ним смутно забрезжил новый образ Англии, очень далекой от студентов
его колледжа и прожигателей жизни из кругов иммигрантской богемы в Ноттинг-
хилле.
Однажды Перси Кейто сказал Вилли с нарочито утрированным ямайским
акцентом:
- Чтой-то стряслось, братишка Вилли? Видать, какая-то девчонка так
подсластила тебе жизнь, что ты совсем позабыл своего старого дружка Перси. -
Потом, уже нормальным голосом, добавил: - Джун про тебя спрашивала.
Вилли подумал о комнате, в которую она его водила. Наверняка они с
Перси часто там встречались. Он вспомнил грязный туалет и чернокожего
человечка, который так ими заинтересовался, - человечка, явно только что
прибывшего с островов, все еще в широкополой ямайской шляпе и старых,
рассчитанных на жару штанах от костюма "зут". Теперь он смотрел на то, что
произошло тогда, словно издалека. А в обществе Роджера это и вовсе казалось
тайной за семью печатями.
Как-то Роджер сказал ему:
- Я до сих пор не имею понятия о том, какие у тебя планы. Может, ты
собираешься заняться фамильным бизнесом? Ты случайно не из богатых
бездельников?
Вилли давно уже научился скрывать замешательство, которое вызывали у
него подобные вопросы. Вот и теперь он невозмутимо ответил:
- Я хочу писать.
Но он солгал. Эта идея пришла ему в голову только сейчас и лишь потому,
что Роджер, смутив Вилли, вынудил его думать быстрее, и еще потому, что по
прежним разговорам с Роджером он знал, как его друг любит читать и как он
уважает современных английских авторов - Оруэлла, Во, Пауэлла, Коннолли.
Роджер был разочарован. Тогда Вилли добавил:
- Можно я покажу тебе кое-что из моих вещей? Он перепечатал на машинке
несколько историй из тех, что были написаны им в миссионерской школе.
Однажды вечером он взял их и отправился к Роджеру. Они пошли в паб, и
Роджер прочитал сочинения Вилли, сидя за столиком напротив него. Вилли
никогда не видел Роджера таким серьезным. "Настоящий юрист", - подумал он.
И забеспокоился. Его волновали не столько эти истории, написанные, в конце
концов, уже давно. Чего он не хотел терять, так это дружбы с Роджером.
Наконец Роджер заговорил:
- Я знаю слова твоего знаменитого тезки и друга семьи насчет того, что
у рассказа должны быть начало, середина и конец. Но на самом-то деле, если
вдуматься, жизнь устроена не так. У жизни нет ясно выраженного начала и
аккуратного конца. Жизнь всегда продолжается. Ты можешь начать с середины и
кончить серединой, и в рассказе уже будет все что нужно. Эта история про
брамина, сокровище и человеческие жертвы - ее можно было бы начать с того,
как вождь племени приходит к брамину в его обитель. Он начинает с угроз и
кончает пресмыкательством, но когда он уходит, нам должно быть понятно, что
он замышляет ужасное убийство. Ты читал Хемингуэя? Тебе надо почитать его
ранние рассказы. Там есть один, который так и называется - "Убийцы". Всего
несколько страниц, почти сплошной диалог. Двое мужчин приходят ночью в
пустое дешевое кафе. Садятся там и ждут старого мошенника, которого они
подрядились убить. Вот и все. В Голливуде сделали из этого хороший фильм,
но рассказ еще лучше. Я знаю, что ты написал эти рассказы в школе. Но они
тебе нравятся. Что меня интересует как юриста - это то, что ты не хочешь
писать о реальных вещах. Я много раз беседовал с людьми, которые что-то от
меня скрывали, и я чувствую: у автора этих рассказов есть свои тайны. Он
словно прячется.
Вилли был уничтожен. Он сгорал со стыда. На его глаза навернулись
слезы. Он протянул руку через стол, взял свои истории и одновременно
поднялся с места.
- Есть вещи, о которых лучше говорить прямо, - сказал Роджер.
Вилли ушел из паба, думая: "Я никогда больше не увижусь с Роджером. Не
надо было показывать ему эти старые истории. Он прав, вот что самое худшее".
Горюя об утраченной дружбе, он стал чаще вспоминать о Джун и об их
свидании в Ноттинг-хилле. Он гнал от себя эти мысли, но через несколько
дней все же пошел искать ее. Он доехал на метро до "Бонд-стрит". Был час
обеденного перерыва. Пересекая дорогу по направлению к "Дебнемз", он увидел
Джун с подругой, идущих ему навстречу. Она его не заметила. Склонив голову,
она болтала со своей спутницей и была совсем не похожа на ту молчаливую,
надушенную, соблазнительную девушку, которую он помнил. Даже цвет ее лица -
и тот изменился. Увидев ее теперь - вместе с приятельницей, почти что в
домашних условиях, она выглядела лишенной прежнего сексуального обаяния,
даже чуть обрюзгшей, - Вилли понял, что ему не хочется с ней здороваться.
Они едва не задели друг друга. Она его не заметила. Он слышал, как она
тараторит. "Вот такая она в Криклвуде, - подумал он. - Скоро она будет
такой всегда".
Ему стало легче. Но в то же время он почувствовал себя отверженным.
Примерно то же самое было на родине - давным-давно, как ему теперь
представлялось, - когда он начал ненавидеть школу при миссии и отказался от
своей прежней мечты стать таким же миссионером, как его учителя, и
путешествовать по свету.
Несколько дней спустя он зашел в книжную лавку и за два шиллинга шесть
пенсов купил пенгуиновский сборник ранних рассказов Хемингуэя. Первые
четыре страницы "Убийц" он прочел еще в лавке. Ему понравилась
неопределенность места действия и общая загадочность, а диалог показался
певучим. На последних страницах, когда загадочность отчасти рассеялась,
текст был уже не таким мелодичным, но Вилли решил, что ему стоит переписать
свой рассказ "Жизнь, полная жертв" так, как советовал Роджер.
В новом варианте рассказ должен был состоять почти целиком из диалога.
В диалог нужно было вложить все. Место действия, герои - всего этого можно
было не объяснять. Таким образом сразу снимались многие трудности. Едва
Вилли взял в руки перо, как рассказ переписался сам собой; и хотя при этом
он потерял почти всякое сходство с первоначальным сочинением Вилли, в нем
теперь стало больше его подлинных чувств. Заглавие Вилли изменил на "
Жертву".
Роджер упомянул о фильме "Убийцы". Вилли его не видел. Ему стало
интересно, что киношникам удалось сделать из этого рассказа. Ради
любопытства он попытался себе это представить. Его мысль работала в этом
направлении следующие несколько дней, и по ходу дела ему пришло в голову,
что в голливудских фильмах есть сцены и даже целые эпизоды, которые он мог
бы записать в манере своей "Жертвы", не конкретизируя фон. В первую очередь
это касалось гангстерских фильмов с Кэгни и "Высокой Сьерры" с Хамфри
Богартом. Одно из его первых самостоятельных сочинений, написанных в
миссионерской школе, было примерно в этом роде. Тогда он описал человека (
непонятно, из какой страны и из какого круга), который по неизвестной
причине ждет кого-то в неопределенном месте и курит, чтобы скоротать время (
там много говорилось о сигаретах и спичках), прислушиваясь к шуму машин,
хлопанью дверей и шагам снаружи. В конце (сочинение занимало всего одну
страницу) некто приходил, и ожидавший его человек изливал на него свое
раздражение. На этом Вилли закончил рассказ, потому что так и не придумал
сюжета. Он не знал ни что было раньше, ни что будет потом. Но теперь, взяв
за основу эпизоды из фильмов Кэгни и Богарта, он мог об этом не
беспокоиться.
Рассказы придумывались легко. За неделю он написал шесть штук. "
Высокая Сьерра" дала ему три сюжета, и он видел, что оттуда можно извлечь
еще три или четыре. Облик персонажа из фильма менялся от рассказа к
рассказу, так что из каждого первоначального героя Кэгни или Богарта вышло
по два-три разных человека. Как и в "Жертве", действие всех рассказов
происходило непонятно где. Но пока он писал, этот неопределенный фон
становился более четким, обретал конкретные черты: получался то дворец с
куполами и башенками, то учреждение с рядами слепых окон на трех этажах, то
загадочный военный городок с окаймленными белым бордюром дорогами, по
которым почему-то никто не ездит, то университет с киосками во дворе, то
пара древних храмов, куда в определенные дни стекается празднично одетая
публика, то рынок с прилепившимся к нему скопищем разнокалиберных лачуг, то
жилище отшельника - хитреца, выдающего себя за святого, то зловонные
сыромятни за городской околицей, на которых работают исключительно цветные.
К удивлению Вилли, эти заимствованные истории, не имеющие никакого
отношения к его собственному опыту, и герои, совсем не похожие на него
самого, позволяли ему выражать свои истинные чувства гораздо свободнее, чем
тогда, когда он придумывал свои осторожные, полные намеков школьные притчи.
Он начал понимать - на подобные темы их заставляли писать эссе в колледже, -
почему Шекспир никогда не сочинял пьес на сюжеты из своей собственной
жизни и жизни тех, кто его окружал, довольствуясь чужими историями,
действие которых происходило в чужих краях.
Все шесть его рассказов заняли не больше сорока страниц. Теперь, когда
первый порыв миновал, ему захотелось поощрения, и он подумал о Роджере. Он
написал ему письмо, и Роджер сразу ответил, предложив Вилли пообедать в
кафе "Ше Виктур" на Уордор-стрит. Вилли пришел раньше срока, Роджер тоже.
Роджер сказал:
- Ты видел надпись в окне? Le patron mange ici. "Хозяин обедает здесь".
Сюда приходят известные писатели. - Роджер понизил голос. - Вон тот
человек напротив - сам Притчетт[9].
Вилли не знал этого имени. Крепкий мужчина средних лет казался
благодушным, у него было ироничное лицо...
