Ричард Хьюз. Деревянная пастушка
страница №11
...а клаксон и отбыл,предварительно кинув в багажник узел с одеждой и башмаками.
Когда Гилберт, не жалея красок, поведал Мэри о причине (как он себе ее
представлял) столь неожиданного отъезда Огастина, она и в самом деле
огорчилась. Хотя Джоан и нравилась Мэри, она не могла простить девушке
такого отношения к Огастину: да она просто бездушная кокетка! Нет,
ублажать одиноких девиц - исключено, этим Уэйдеми заниматься не станут (к
великому сожалению Гилберта, но не Мэри, которая читала мысли Гилберта
куда лучше, чем он полагал).
Итак, Мэри осталась и без Огастина, и без Джоан в такую пору, когда ей
остро необходимы были друзья, ибо в последнее время у нее начал расти
живот и она втайне опасалась, как бы это не оказалось опухолью. Она не
ошиблась, да только опухоль была необычная: Мэри снова ждала ребенка. Для
Мэри это явилось не меньшим сюрпризом, чем для ее врача, она просто
представить себе не могла, когда же это произошло, да и Гилберт что-то
мямлил: ну в самом деле, как может государственный деятель обращать
внимание на всякие личные мелочи в такую критическую пору, когда в палату
общин внесен законопроект Болдуина о восстановлении в угольной
промышленности восьмичасового рабочего дня...
Должно быть, все случилось, когда Мэри спала, и доктор понял, что
"няня" Гилберт, который так широко истолковал свои ночные обязанности,
сейчас едва ли мог собою гордиться.
Было тут, однако, и нечто такое, в чем Гилберту и вовсе не хотелось
признаться: предаваясь любви с Мэри, он видел перед собой тело Джоан,
поэтому, хоть он и вел себя так, будто понятия не имеет, откуда взялся
ребенок, на самом же деле он удивлялся тому, что его ребенок оказался во
чреве Мэри...
Тем временем выяснилось, что у Мэри уже четырехмесячная беременность,
и, поскольку делать аборт было слишком поздно, доктор предложил
немедленную операцию: уж очень опасно затягивать, когда нормальные роды
исключены. Однако приглашенный специалист - правда, под нажимом - признал,
что известны случаи, когда патологическая беременность благодаря умелой
акушерской помощи заканчивалась вполне удачно, но Мэри идет на серьезный
риск, потому что младенец может оказаться крупный.
Мэри тут же сказала, что готова пойти на риск... Но каков этот старый
дурак Гилберт! Мэри очень польстило, что он до сих пор способен ее желать,
вот только почему он не разбудил ее?!
3
Когда англичане в 1684 году уходили из Танжера под напором
превосходящих сил мавров, они, покидая город, взорвали мол. С тех пор его
так и не починили, хотя теперь это крошечное отсталое самостоятельное
государство находилось под международным протекторатом и управлялось "от
имени султана" группой европейских стран, включая опять-таки Англию. Тем
не менее пароходы компании "П. энд О." предпочитали заходить в Гибралтар,
и лишь те, что принадлежали компании "Роттердам-Ллойд", заходили в Танжер,
вернее, заходили в тех случаях, когда не было ветра с востока, ибо большим
судам приходилось здесь становиться на якорь по крайней мере в миле от
берега. Вот почему корабль, на котором плыли Огастин и Людовик, был
голландский, и еду там соответственно подавали по своим правилам; Огастин
в связи с этим решил, что он человек чрезвычайно широких взглядов, коль
скоро, спрятав свои привычки в карман, может есть сначала мясо, потом
рыбу, сыр же - только по утрам, за завтраком.
Среди пассажиров, направлявшихся на Яву и в места, еще более удаленные
на восток, находилось несколько немецких дельцов, которые производили
впечатление людей на редкость преуспевающих. В самом деле, судя по слухам,
деньги снова потекли по жилам Германии, и это процветание крайне удивляло
Огастина, привыкшего, как и весь остальной мир, считать Веймарскую
республику навеки нищей. Делая на палубе моцион вместе со своим приятелем
(в Бискайском заливе было спокойно - для Бискайского залива), Огастин
спросил, что он думает по поводу возрождения Германии; оказалось, что, по
мнению Людо, это экономическое чудо объясняется более чем парадоксально.
- Отец говорит, что оно проистекает из обязательств Германии
выплачивать эти поистине неоплатные репарации.
- Я готов поверить на слово вашему отцу, но надеюсь, он хотя бы вам-то
объяснил, как это получается.
- Это Reductio ad absurdum [доведение до нелепости (лат.)] Евклида,
приложенное к доводам Кейнза о том, что государство не в состоянии
заплатить слишком большой долг. У Германии нет золота - все ее золото
теперь в Париже; у нее нет иностранной валюты, а долги ее столь велики,
что она не может выплачивать их товарами, не подорвав экономики любого из
своих кредиторов. Таким образом, для нее остается один-единственный путь -
путь "абсурда": занимать за границей деньги и с их помощью расплачиваться.
Внезапный порыв ветра заставил приятелей укрыться за привязанной к
борту лодкой - из этого укрытия им видно было, как ветер срывал гребешки
пены с волн.
- А ведь это, пожалуй, идеальное решение, - задумчиво произнес Огастин.
- Никакого реального обмена, лишь бумага, исписанная чернилами, переходит
из рук в руки. Но кто же даст им деньги?
- Английские, равно как и американские, банкиры охотно готовы дать
любую сумму, но не задаром, конечно, причем проценты они берут чрезвычайно
высокие, а это-то, судя по всему, и выгодно Германии.
- Разрази меня гром, если я тут что-нибудь понимаю.
- Когда государство берет в долг, оно потом расплачивается за счет
налогов. - Огастин кивнул. - А налоги прямо зависят от валового
национального продукта, так? Значит, только когда национальный продукт
увеличивается, увеличиваются и поступления от налогов, позволяющие
расплачиваться с заимодавцами, так? - Огастин опять кивнул. - Ну, и вот,
раз вы одолжили германскому правительству большие суммы под очень высокий
процент, германской индустрии в интересах кредиторов надо ввести
основательную дозу стимулянта, а это означает дополнительные займы из-за
границы; тут среди частных держателей капиталов начинается свалка - каждый
хочет дать свои деньги взаймы, ибо нигде больше он за эти деньги столько
не получит.
Огастин смотрел на своего приятеля, широко раскрыв глаза.
- Вы хотите сказать, что для выплаты репараций страна должна "занять"
столько денег, сколько она никогда не сможет отдать - ни сейчас, ни потом?
- Даже больше, чем вы думаете. Мой отец считает, что она должна занять
в два раза больше.
- Значит, чтобы вытащить ведро воды, надо налить в колодец два ведра...
- Совершенно верно. Дело в том, что процесс вливания капиталов приведет
к возникновению проектов, даже отдаленно не связанных с германской
продукцией. Возьмите герра бургомистра Конрада Аденауэра, этого нового
кельнского Кубла Хана, который, стремясь порадовать глаз, вкладывает в
сооружение величественных зданий сотни миллионов взятых в долг марок,
которые раньше были долларами и фунтами стерлингов! Он создает вокруг
города "зеленый пояс" и строит новую сверхсовременную автомобильную дорогу
в Бонн - он называет ее "Autobahn" [автострада (нем.)] - на манер
муссолиниевских автострад. Все это прекрасно, и безработные не сидят без
дела, но это отнюдь не способствует возрождению из пепла разбомбленных
городов Бельгии и Франции.
- Ого! - заметил Огастин (порыв ветра стих, и они теперь снова шагали
по блестящей от соленых брызг палубе). - Оказывается, в высших финансовых
сферах не меньше нелепостей, чем в политике.
- Непрестанно и повсеместно происходит такое. Возьмите хотя бы
Каммштадт, маленький баварский торговый и административный центр, где
несколько моих друзей и братьев по вере имеют несчастье жить.
- Я знаю это место, - прервал его Огастин. Он насупился. - Там есть
монастырь... - И умолк.
- В таком случае вы знаете, что почти все обитатели городка чем-то
заняты - это комиссионеры, или юристы, или врачи, или искусные
ремесленники, или мелкие торговцы, не говоря уже о трактирщиках...
- Я там только пересаживался с поезда на поезд.
- В городке этом нет промышленности, которую можно было бы развивать,
за исключением разве что маленькой муниципальной пивоварни. В мирном
сонном Каммштадте нет и в помине трудящихся масс, если не считать
железнодорожников, занятых в паровозном депо, и муниципальных служащих.
Тем не менее он тоже не хочет отставать от остальных и тоже должен
реализовать свой городской заем! И вот отцы города решили на месте
разваливающихся, населенных крысами военных бараков, находящихся за чертой
города, соорудить гоночный трек и стадион - за счет бог знает какого
количества взятых в долг марок!
Столь крупный муниципальный проект, естественно, потребовал расширения
штата муниципальных служащих, и Лотар таким образом получил возможность
попасть в их число. Старый тайный советник, его батюшка, умер. Лотару
исполнился двадцать один год, он провалился на экзаменах, да и вообще ему
надоело изучать юриспруденцию, а потому он был бы рад любой, пусть самой
скромной должности в муниципалитете; тогда юный барон Франц попросил отца
нажать на соответствующие кнопки, и Лотара взяли клерком.
4
Погода, на счастье, стояла неплохая, и корабль мог бросить якорь в
Танжерской бухте; оттуда-то Огастин впервые и увидел этот самый западный
(почти что на Гринвичском меридиане) аванпост ислама. Вдали, направо, на
скалах высотой футов в двести он увидел древние осыпающиеся стены и
минареты Казбы; пониже лежал запутанный лабиринт арабской Медины, а за
стенами города, левее, возвышалось несколько новых, явно европейских
кварталов, на которые Огастин старался не смотреть. В этот момент с одного
из минаретов муэдзин как раз воззвал к верующим - настало время молитвы, и
его протяжный голос, донесшийся до них по воде, ибо они находились
приблизительно в миле от берега, звучал столь же страшно и призрачно, как
вой волков в канадских лесах.
Затем блестящие от пота гребцы повезли их в своеобразном ялике на берег
к деревянной пристани (до того, как была построена эта пристань, гребцы
переносили пассажиров на плечах через последние пенящиеся валы прилива). И
они очутились в Вавилоне или в сумасшедшем доме - называйте это как
хотите, - где босые носильщики с накрытой капюшоном головой, зазывалы и
мелкие торговцы дрались друг с другом за каждого клиента и орали диким
голосом на арабском, испанском и даже каком-то совершенно непостижимом
английском. Но Людо быстро во всем разобрался, багаж их погрузили на
скелетоподобных ослов, и вскоре они уже пробирались сквозь пестро одетую
толпу, заполнявшую крутые и узкие (и лишь местами мощенные) улицы.
Шагая по запутанному лабиринту проулков и улочек, где пахло то ослами,
то ладаном, то кожей, то мочой и пряностями, Огастин чувствовал, как
странное возбуждение овладевает им, точно он наконец-то очутился "дома"!
Но Людовик сказал ему: подождите, Танжер очень смешанный город, почти
треть населения его составляют обнищавшие европейцы (считая и "наскальных
скорпионов" - жителей Гибралтара). Когда Марокко было независимым
государством, султан вполне разумно держал здесь, подальше от своей
священной особы, все иностранные посольства, превратив Танжер в свою
карантинную станцию, и, хотя ныне большинство дипломатов переехало в
Рабат, здесь и по сей день полно было иностранных представительств,
выродившихся в раздувшиеся консульства, вокруг каждого из которых
околачивалась целая армия прихлебателей. К ним следует добавить несколько
сот несчастных испанцев - людей, не устроенных у себя дома и не лучше
устроенных здесь или сбежавших из испанских поселений для каторжан,
расположенных вдоль побережья. Да и вообще люди самых разных
национальностей бежали в Танжер, спасаться от цепких лап закона (подобно
тому, как Огастин бежал сюда от цепких лап любви). Контрабандисты,
наркоманы, всякие извращенцы и обычный люд из тех, кого прихватили с ножом
или с чужими деньгами...
- Нет, нет, подождите и не говорите, что вам здесь нравится, пока не
побываете в Мекнесе, в Фесе и в Марракеше: настоящее Марокко совсем
другое.
В ту ночь, лежа на затянутой пологом большой медной кровати в огромном
доме на Маршане, где жили еще какие-то двоюродные братья Людовика, Огастин
подумал о том, как странно чувствовать себя "дома" в местах, где он прежде
никогда не бывал! Если в Мекнесе, Фесе и Марракеше еще лучше...
Нет, завтра же он начнет изучать арабский.
Дня через два Людо приобщил своего приятеля к искусству охоты с копьем
на кабана, было это в Шарф-эль-Акабе, куда доносился рев Атлантического
океана, и здесь Огастин впервые встретился с Глауи.
Глауи гостил там и решил вместе с англичанами поохотиться на кабанов.
Он был поразительно красочен в своей просторной мавританской одежде с
прикрытым капюшоном мрачным лицом; он сидел на арабском скакуне в желтых
мавританских туфлях с загнутыми носами, снабженных восемнадцатидюймовыми
золотыми шпорами, и держал копье так, словно охотился не на кабанов, а на
людей: от привычек, приобретенных в течение жизни (сказал он Огастину),
трудно отрешиться.
По пути назад Огастин принялся расспрашивать про него Людо. Из бывших
"трех великих каидов юга" Гундафа и Мтугги почти утратили свою славу, а
слава Глауи сейчас в зените, сказал ему Людовик. Когда Мадани-эль-Глауи
умер, этот его воинственный брат - Тхами, который уже был пашой Марракеша,
стал к тому же владыкой Атласа. Благодаря такой комбинации он теперь самый
могущественный мавр в Марокко, даже могущественнее султана. Будучи пашой
равнинного края, он поневоле благоволил к французам-завоевателям, и
французы в свою очередь благоволили к нему, рассматривая его атласские
владения как свой южный форпост, и тем не менее (добавил Людо) они вполне
разумно избегают показывать нос в горы, где, судя по слухам, французов
берут в плен, насилуют и умерщвляют.
Семья Людовика давно поддерживала отношения с домом Глауи, еще с тех
времен, когда некто Ишуа Коркос финансировал старика Глауи, задумавшего
свергнуть султана Абд-эль-Азиза и посадить на его место муллая Хафида. У
отца Людовика до сих пор немало золота было вложено в разные предприятия
Глауи. А сам Людовик давно дружил с Тхами-эль-Глауи (хотя один был иудей,
а другой мусульманин), насколько это возможно между столь разными людьми.
Потому-то Людовику было что рассказать Огастину об этом легендарном,
удивительно ярком и своеобразном человеке, под чьими белоснежными,
развевающимися одеждами скрывалось худое, с головы до пят изборожденное
шрамами тело. Во всю длину спины у него тянулась глубокая борозда - в
молодости, когда он вместе с атакующими лез на стену крепости, защитники
вылили на него кипящий свинец, и потом он целый месяц пролежал в ванне,
наполненной маслом... Лишь немногие знали, что брошенный меткой рукою нож
повредил нерв у него на щеке, потому что на людях он поистине геркулесовой
силой воли удерживал лицо от тика, чтобы никто не подумал, будто с ним
случился удар...
В юности он занимался весьма опасным спортом: стрелял из кремневого
ружья в голубиное яйцо, зажатое между лодыжками отцовского раба, - спорт
этот действительно мог плохо кончиться для молодого бездельника, если бы
по его милости любимый раб отца охромел на всю жизнь! Теперь же он стрелял
куропаток на скаку... Затем Людовик поведал Огастину, что Глауи хоть и
поддерживает отношения с французами, однако втайне, видимо, предпочитает
англичан. Но выказывает он это порой крайне своеобразно: однажды,
например, он предложил весьма высокопоставленному англичанину, своему
другу, взять к себе одну из его невест, вместо того чтобы послать к нему,
как водится, евнуха...
Вообще Глауи очень неглуп, но ум свой проявляет самым непредвиденным
образом. Творя суд в Марракеше, он может взять и выложить на стол все, что
получил в качестве подкупа, в нераспечатанных конвертах. Несколько
конвертов он тут же раздает нуждающимся вдовам, так и не раскрыв, а
уединившись, вскрывает остальные, и, если суммы, обнаруженные в них, не
соответствуют его ожиданиям, он либо отменяет собственное решение и
пересматривает дело, либо тяжущийся просто исчезает с лица земли.
5
Война, которая недавно спустилась в долины с Рифа - горной "испанской
зоны", лежащей к востоку от Танжера, - наконец закончилась, и Танжер уже
не был отрезан от остальных частей Марокко, с которыми до сих пор мог
поддерживать связь лишь морем.
В течение шести лет Абд-эль-Крим (хотя силы противника во сто крат
превосходили его собственные) одерживал победы над испанскими армиями и
истреблял испанских солдат, сбрасывая их в море. Последние два года он
принялся и за Францию, и всего лишь прошлым летом угрожал даже самому
Фесу. Войска его, не отягощенные ранеными (Красный Крест категорически
отказал ему в медицинской помощи), способные преодолевать большие
расстояния и сражаться сразу на нескольких направлениях, порой в течение
суток давали два боя на расстоянии добрых сорока миль один от другого. При
этом они не брезговали западной техникой: захватив французское полевое
орудие, они разбирали его, переносили по частям через непроходимые горы,
снова собирали где-нибудь в пещере и использовали для обстрела Тетуана...
Пришлось Испании и Франции объединить немалые силы, чтобы наконец одолеть
его, и лишь в том месяце знаменитый Мохаммед-бен-Абд-эль-Крим-эль-Хатаби
вынужден был сдаться сташестидесятитысячной армии маршала Петэна. Теперь
наземные дороги были снова открыты, и Огастин с Людо могли двинуться на
юг, когда пожелают.
Джоан считала, что Огастин пробудет в отъезде несколько недель. Но
когда недели превратились в месяцы и настала уже осень, а он все не
возвращался, Джереми начал подозревать, что его друг, видимо, неплохо
проводит время среди джиннов и афритов, султанов и разбойников, газелей и
диких кабанов, ибо, конечно же, одна только сердечная рана не могла так
долго удерживать его вдали!
А Огастин с Людовиком, пробыв целый месяц в Фесе, достигли побережья у
Рабата, где (вернее, не там, а через реку, в Сале) их побили камнями и
оплевали голубоглазые, с красными, выкрашенными хной бородами мусульмане
(потомки христианских рабов и потому отличавшиеся особым фанатизмом).
Затем приятели двинулись вдоль побережья, минуя унылый город торгашей
Касабланку, в Мазаган и дальше в Сафи, где прелестная бронзовая
португальская пушка с ручками в виде дельфинов продолжала стоять на
крепостном валу Кешлы, на том самом месте, где несколько веков тому назад
португальские пушкари бросили ее. Оттуда приятели повернули в глубь
страны, к Марракешу, и тут впервые увидели в вышине, словно плывущие над
знойной дымкой, далекие снежные пики - такие манящие, но запретные
Атласские горы...
Вид этих гор вернул их мысли к Глауи, под чьей властью, как говорили,
находился сейчас почти весь гористый юг страны, если не считать того, что
принадлежало его гнусному племянничку Хамму, чьи камеры пыток и огромная
крепость-арсенал в Телуете охранялись пушками, изготовленными (для
франко-прусской войны) Крупном, да еще двум-трем головорезам помельче, чьи
владения расположены были слишком далеко от караванных дорог, чтобы это
могло тревожить Глауи.
Итак, для Мэри снова настало время рожать, а Огастин на этот раз
находился от нее еще дальше если не в пространстве, то во времени - в 1345
календарном году. Конечно, по мусульманскому летоисчислению, но он вполне
мог считать, что очутился в средних веках по христианскому летоисчислению,
когда попал в горы, где вожди берберов жили в укрепленных замках и плевали
на султанов и даже на державы, осуществлявшие протекторат. Совсем как
средневековые бароны-христиане, каждый правил подвластным ему краем в тех
пределах, куда достигал его гнев, пока кто-то более сильный не сбрасывал
его.
Лишь благодаря личной любезности Глауи и втайне от французов, которые,
конечно, вывернулись бы наизнанку, лишь бы не дать этому свершиться,
Огастин с Людо в конце октября вот уже три дня путешествовали по этим
нененавидящим все иностранное Атласским горам. Сегодня они ночевали в
берберском замке... Однако замок этот (как оказалось) принадлежал
разбойнику из числа тех головорезов помельче, которые не питали особой
любви или уважения к Глауи, правда, это обстоятельство Огастин с Людо
выяснили поздновато.
Словом, были все основания сомневаться, доживут ли они до утра.
6
Неделю тому назад в Марракеше Людо отлично разыграл свои карты, когда
они явились с визитом в обширный и запущенный дворец паши. Потягивая
душистый кофе, Людовик намекнул (не больше), что у них есть дурацкая,
совершенно неосуществимая "голубая" мечта проехать через горы от Азии до
Таруданта - "вот только французы ревностно до идиотизма оберегают свою
зону от англичан". Тут-то Людо и поймал Глауи в сеть: Атласские горы - это
ведь его край, причем тут французы?!.. И Глауи без дальнейших церемоний
благословил наших друзей на эту поездку, затем повернулся к своему
телохранителю берберу Али и велел ему служить этому иудею и этому
христианину проводником и охранять их - без них он может не
возвращаться... После чего Али, отлично зная, что безжалостный Глауи
никогда не шутит, просидел всю ночь, точа ножи.
Они доехали верхом до Азии, а там конюхи забрали у них лошадей, чтобы
отвести назад, ибо на лошадях по горным тропам было не проехать. Когда
равнинный край с его обширными плантациями олив и пальм остался позади,
Огастин почувствовал себя как мальчишка, отпущенный на каникулы, и повел
себя соответственно. Он заявил, что надо "поразмять ноги" (это в горах-то
высотой в 14 тысяч футов!), и стал уговаривать Людовика идти пешком. Но в
этой стране пешком ходят лишь самые обездоленные, и Людо пришлось настоять
на том, чтобы нанять трех мулов и при них трех мальчишек-рабов, как того
требовали минимальные правила приличия, если личные друзья Глауи пускались
в путь. Итак, они прикрыли свои "христианские" одежды плащами берберов, и
кавалькада двинулась в горы: мрачный Али ехал впереди, а трое мальчишек,
глотая пыль и обмениваясь шутками, трусили сзади, время от времени издавая
душераздирающие вопли, чтобы подогнать мулов.
Они сидели боком, без седла - лишь корзины были перекинуты через спину
каждого животного - и безостановочно колотили по боку мула каблуками, ибо
стоило перестать, и ленивое животное тут же останавливалось. Сначала даже
у морехода Огастина кружилась голова: ведь приходилось ехать по краю тропы
в четыре фута шириной, пробитой в скале, а внизу, между твоими
собственными ногами, которыми ты дубасил по боку мула, поблескивала на
глубине нескольких сот футов струйка ртути среди зелени; а потом они
встретили караван вьючных верблюдов, и им пришлось лечь плашмя на спину
мула - а мул шел на согнутых ногах, не шел, а полз точно кошка, - тогда
как в двух или трех дюймах над самой их головой проплывали, качаясь, тюки,
притороченные на спинах верблюдов.
Когда по пути попадались реки, пересекать их надо было вброд, ибо
мостов не было; мальчишки, ухватившись зубами за хвосты мулов, плыли
позади в ледяной воде. К ночи они добирались до какой-нибудь деревни из
глинобитных хижин, Али вызывал шейха, и достаточно было назвать имя Глауи,
чтобы им был обеспечен ночлег - ковер вместо кровати, мятный чай и жесткий
как камень хлеб, а при удаче - и крутые яйца. Три дня все действительно
шло отлично - три волшебных дня... Но вот на четвертый - и к тому же
поздно вечером - они вышли в долину, где Али явно растерялся, не зная,
куда дальше идти (настолько растерялся, что Людо заподозрил, не сбились ли
они с пути и не пришли ли куда-то совсем не туда). Расспросить было
некого, но, поднявшись на гребень, они обнаружили замок и, будучи
оптимистами, решили, что тут им окажут более изысканный прием, чем
где-нибудь в деревне.
Земля была здесь голая и красноватая; снежные вершины - тоже
красноватые, и даже река отливала красным. И замок был красноватый, лишь
высоко наверху несколько белых пятен - окна, смотревшие на мир, как
глаза... Когда путешественники подъехали достаточно близко к замку, сотни
востроглазых голубей поднялись и взлетели в красноватое вечернее небо. На
подступах к замку дорога превратилась в узкую тропу, по которой можно было
ехать лишь в одиночку, ибо по обе стороны стояли непроходимые заросли
колючего кустарника, окружавшего крепость с трех сторон; так они добрались
до четвертой стороны, где были единственные ворота, но и тут наши
путешественники вынуждены были ехать цепочкой по узкому берегу бурной
красноватой реки. Ворота были скрыты за короткой стеной, которая не
позволяла врагу установить таран и не давала надежды на то, что атаку
можно поддержать огнем с другого берега потока...
- Тот, кто планировал оборону этого замка, - заметил Огастин, - отлично
знал дело!
Но все-таки что же это за крепость? "Кто хозяин этого замка?" - уже
несколько раз спрашивал Людо их "гида", но Али словно не слышал вопроса.
Ворота были закрыты, но вот в окошечке показалось высохшее лицо, и Людо
велел Али спросить на языке берберов...
Когда наконец выяснилось, куда они попали, даже Али побелел и ниже
надвинул капюшон на глаза. Он шепнул Людо, что аллах привел их в такие
места, где, если сказать, что ты - друг Глауи, тебя ждет мгновенная
смерть.
- Машаллах... - пробормотал Али.
К черту волю аллаха, плевали они на нее, и Людо стал поспешно
совещаться с Огастином.
Солнце уже садилось, а никто не ночует под открытым небом, кроме
грабителей и головорезов... Да к тому же поворачивать назад поздно, раз их
уже видели... Надеяться можно лишь на то, что удастся обмануть властелина
замка: два английских путешественника (благодарение небу, что они хоть не
французы!) просят оказать им гостеприимство, ибо, как сказано в Коране,
они "гости, посланные аллахом".
И вот, надеясь вопреки всякой логике, что никто не признает в Али
человека из окружения Глауи, Людо решительно замолотил по воротам кулаком,
в то время как Огастин вспоминал злополучного Макдональда, который в
далекую пору кровавой резни в долине Гленкоу стучался ночью в ворота
дворца. Окошечко снова открылось, и на этот раз взорам их предстал пожилой
негр поистине гигантского роста - он выглядел необычайно величественно в
черной с белым полосатой джиллабе, перепоясанной большой, как сабля,
кумией в серебряных ножнах. Али, пряча лицо под капюшоном, казалось,
лишился дара речи, поэтому пришлось Людо произнести за него:
- Скажи своему господину, что два высокопоставленных англичанина,
близких друга английского короля, посланы ему аллахом и стоят у его ворот
в расчете на гостеприимство, которым столь славятся правоверные.
Негр с сомнением посмотрел на них (возможно, он не очень хорошо понимал
по-арабски), но все же ушел выполнить поручение. Уже стемнело, когда
ворота наконец со скрипом отворились и путешественники оказались в
кромешной тьме под массивными сводами, где гулко отдавался грохот воды...
Здесь врага ждала еще одна неожиданность - лишь узкий мостик пролегал над
установленной во рву перемычкой, с которой, словно с колес ветряной
мельницы, стремительно падала вниз вода. Однако чьи-то руки, держа наших
путешественников за плечи, провели их по этому мостику, затем они
пересекли двор, где лагерем расположились соплеменники владельца замка, и
по наружной лестнице поднялись в угловую башню.
Маленькая комната наверху была абсолютно пуста. Лишь углы пересекали
отполированные временем стропила из кедра - своеобразная вешалка для
вещей, а больше - ничего. Голый алебастровый тщательно отполированный пол,
словно старая слоновая кость, слабо отражал щедро расписанный суриком
деревянный кедровый потолок; голые, такие же отполированные, как слоновая
кость, стены отражали последние отсветы умирающего заката. Окна были
маленькие, незастекленные, лишь забранные прелестными решетками из
кованого железа, и сквозь них, если смотреть вверх, виднелись розовые,
покрытые снегом пики, а если смотреть вниз, - темная зелень у подножия
этих гор. Все вокруг - казалось, даже сам воздух, - было цвета крови.
Огастин еще ни разу в жизни не видел комнаты более очаровательной, но и
более зловещей, холодной и необжитой.
7
А в Англии тем же октябрьским субботним днем Джоан зашла к Джереми на
Ибэри-стрит (теперь он уже не был "постоянным представителем" при
адмиралтействе) и спросила, нет ли вестей от Огастина. Джереми только
покачал головой.
- Ничего, вот уже два, если не три месяца. Они были тогда в Фесе, но
собирались двинуться на юг, в Марракеш, как только станет прохладнее.
"И ни намека на то, когда он намерен вернуться?" - спрашивал ее взгляд,
но Джереми лишь пожал плечами. "Это все влияние джиннов и афритов", -
подумал он. (Сам Огастин в письме из Феса сравнивал Марокко со сказками
Шахразады.)
Четыре долгих месяца не помогли и не избавили Джоан от душевных
терзаний. Теперь уже почти автоматически, всякий раз как ей требовалось
противоядие, Джоан принималась перебирать в уме созданный ею перечень
недостатков Огастина - отсутствие честолюбия или хотя бы какой-то цели в
жизни. Наконец однажды она выразила свои терзания вслух:
- Через каких-нибудь два-три года ему уже будет тридцать! - И добавила:
- Ведь у него достаточно денег, чтобы начать любую карьеру.
Джереми презрительно фыркнул.
- Очевидно, вы имеете в виду карьеру дипломата или, скажем, губернатора
этих клоповников - тропических колоний! Это допотопное "литургическое"
представление о том, что владение большим капиталом накладывает на
человека определенные обязанности, несомненно, следует отнести к числу
горьких плодов классического образования, которое большинство из нас
получает. - Он помолчал. - А все-таки жаль, что Огастин не умеет даже
рисовать: ведь обеспеченным поэтам и художникам не приходится унижать свое
искусство, подлаживаясь под вкусы публики... Но может быть, вы считаете,
что он должен все же попытать счастья на этой стезе? - Джоан покоробила
ирония, звучавшая в голосе Джереми, да к тому же он еще осуждающе потряс в
воздухе пальцем. - Я начинаю верить, что вы готовы выйти замуж за
какого-нибудь полного болвана при условии, что он будет разыгрывать из
себя хотя бы добропорядочного сквайра - будет открывать по первой просьбе
благотворительные базары или сажать шпинат, когда настанут скверные
времена! Словом, за человека, готового занять свое место на судейской
скамье или в совете графства... Неужели вы хотите, чтобы Огастин осел в
Ньютоне и жил вот так?
- Нельзя сказать, чтобы ты очень стремился мне помочь.
- Возможно... Дело в том, что, ей-богу, мне кажется, я могу прочесть,
что засело в вашей маленькой головке: вы считаете, что эта странная тяга
Огастина к углекопам должна побудить его взять на себя активную роль в
лейбористской партии - как Мосли или сынок этого Стрейчи.
От неожиданности Джоан призналась, что подобная мысль действительно
приходила ей в голову...
- В таком случае вы его совершенно не понимаете!.. Послушайте, душа
моя... - Он помолчал, обдумывая, как бы доходчивее ей все объяснить. -
Неужели вы не в состоянии уразуметь, что углекопы для Огастина - это не
безликий агрегат, именуемый "высокими принципами"; для него это Твимы и
Дай! Нельзя же разных людей валить в одну кучу, как вещи, - кстати, в этом
кроются корни многих политических ошибок. - И он искоса поглядел на Джоан,
чтобы проверить, насколько это до нее дошло, ибо он успел убедиться, что
для большинства людей священная неповторимость каждого "я", не поддающаяся
обобщению, далеко не аксиома...
- Тогда почему бы ему не использовать свои деньги, чтобы оказать этим
людям помощь?
Джереми с удивлением воззрился на Джоан.
- Вот теперь вы абсолютно не понимаете углекопов.
- Я имею в виду помочь конструктивно: вот квакеры открывают же
мастерские.
- Да неужели вы не понимаете, как ненавистны квалифицированному
углекопу должны быть эти квакеры с их благими побуждениями, надо же
придумать такое, чтобы соль земли, опытные рабочие тратили время, латая
сапоги или сбивая столы и стулья вместо того, чтобы заниматься своим
делом?!
Однако страдания сделали Джоан упрямой.
- Прекрасно, будь по-твоему! Но что же все-таки Огастин намерен делать
в жизни?
- Возможно, Огастину выпал на долю удел более редкий, чем вы думаете: с
ним все время что-то происходит без всякого усилия с его стороны, - мягко
заметил Джереми.
Джоан фыркнула, хоть и еле слышно, и все же терпение Джереми тут
лопнуло.
- Ну, хорошо! Предположим, он должен избрать себе карьеру, но в таком
случае учтите, пожалуйста, насколько богатство сужает его выбор.
- Сужает?
- Да. Ведь любая физическая работа - а ею занимаются девять десятых
человечества - предназначена только для бедняков.
Джоан чуть не задохнулась от возмущения.
- Да что ты, с его-то умом, при его образовании...
- А вот то, что вы забыли, как он был счастлив на этой шхуне, которая
занималась контрабандой! Если его от природы тянет к такого рода вещам, ум
тут ни при чем, и углекопы, с которыми он возится, - тому доказательство.
Да, конечно, отсутствие даже элементарных трудовых навыков может... -
Внезапно Джереми вскочил и зашагал по комнате. - А вы когда-нибудь думали
о том, что вместо того, чтобы героизировать углекопов, он мог сам
очутиться среди них; не кончать эту ужасную частную школу, а в пятнадцать
лет пойти работать под землей?! А это уводит нас к тем дням, когда долина
Ронты была еще Эльдорадо, когда по субботам в кабачках было полным-полно,
как в церкви в воскресенье... Нет, тяжкое это бремя для человека -
родиться с серебряной ложкой во рту!
Наверное, этот парадоксальный гимн физическому труду еще больше удивил
бы Джоан, если бы взгляд ее случайно не упал на парализованную руку
Джереми, - внезапно поняв, в чем дело, она почувствовала, как острая
жалость пронзила ее.
Позже, за чаем, Джереми печально заметил:
- Я никогда не спускался под землю, даже чтобы посмотреть. Расскажите,
как оно там.
- Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе, что углекопы приносят с собой еду
в жестяных коробках, потому что в этих норах больше крыс, чем людей? И что
чай они пьют квартами, потому что, потея, теряют очень много жидкости? Или
что на ногах у них башмаки, подбитые железными шипами, чтобы можно было
восемь часов подряд стоять в кромешной тьме и бить по твердому камню?
- Все это я видел, вы мне расскажите, каково оно там, в шахте.
- Я сама была там только раз, вместе с Огастином, да и то не в глубокой
шахте, куда спускают на подъемнике, а в так называемой "открытой" шахте,
где у входа рос папоротник. - Она помолчала. - Я, когда вошла туда, чуть
не задохнулась: столько людей дышат одним и тем же воздухом, что кислорода
в нем почти нет - лишь испарившийся пот: у меня даже лампа закоптила. При
свете ее видна было, как со сводов, словно при дожде в тропическом лесу,
капает вода, да под ногами поблескивают рельсы, по которым мне пришлось
идти, точно по канату, потому что иначе вода доходит до колен. Потом ярдов
через пятьдесят... - она заговорила как во сне, - появился сильный запах
йода, камни, раздробленные балки и - ярды и ярды мокрых бинтов, которые
вдруг обвились вокруг моих лодыжек: в темноте я не могла разобрать, что
это такое.
- Должно быть, обвалилась кровля и кого-то придавило? - Джоан молча
кивнула. - Ну, продолжайте же.
- Не могу. Дальше меня не пустили - и слава богу, потому что я уже
начала чувствовать, как давит на меня эта гора наверху - под ее тяжестью
со свода то и дело падают камешки и сочится вода.
- Попытайтесь все же, - попросил он. - Хотя бы перескажите то, что вам
рассказывали.
Джоан глубоко вздохнула и положила надкусанный пирожок.
- Иной раз, чтобы добраться до угля, приходится ползти - так низко
нависает свод, всего на расстоянии каких-нибудь двух футов, а когда
доберешься до угля, приходится лежать часами в воде, все время
прислушиваясь, не заглох ли насос, чтобы успеть спастись в случае аварии.
И все это время терпеливо подрубать пласт, пока под давлением атлантовой
тяжести наверху несколько глыб не отскочит. Тогда этот уголь подтаскивают
к тому месту, где ходят вагонетки, и грузят на них - и все ползком,
ползком...
- Так неужели теперь вам не жаль несчастного богатого мальчика,
которому _посчастливилось_ не лезть в эту дыру, где ночь за ночью ему
пришлось бы обдирать колени и спину о каменные своды и о каменный пол, а
потом вычищать из ран дробинки угля?! - воскликнул Джереми, в упор глядя
на Джоан, и она съежилась под его взглядом. - Вспомните: ведь этому
мальчику, который вынужден работать в шахте, всего пятнадцать лет, совсем
еще ребенок!
- Хватит, я не желаю больше этого слушать! - сказала Джоан голосом, не
предвещавшим ничего хорошего.
- Я говорю серьезно, вы, глупышка, неужели не понимаете? Вот он идет к
себе домой по улицам, где грязные овцы, вернувшись с пастбища, роются в
мусорных ведрах, точно бездомные кошки, - и кто его встречает? _Вы!_ Вы,
которой нет еще и двадцати, стоите на коленях и моете крыльцо, подоткнув
юбчонку так, что видны все ноги... Он входит "чернее черной ночи" (если
цитировать классиков), оставляя черные лужицы на ваших чудесно вымытых
досках, но вы привыкли к этому... Затем вы входите в дом, где перед очагом
стоит деревянная бадья, а на огне жарится бекон, а у бадьи стоит ваш папка
и смывает кровь с ободранной спины своего постояльца, в то время как
Огастин, заметив вас, застенчиво пытается прикрыть интимные части тела, а
вы, бесстыжая девчонка, стоите и смотрите на него, хотя на самом деле
думаете о том, когда же наконец переменится ветер и перестанет нести
угольную пыль на сохнущее во дворе белье...
Джоан низко пригнула голову и заглянула в чайник.
- Надо долить воды, - сказала она.
- Но так было, конечно, в блаженные, счастливые дни. - Джереми
помолчал, прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы. - А теперь...
Впрочем, послушайте сами. - Оба встали и подошли к окну. - Они, должно
быть, проделали пешком весь путь из Уэльса, совсем как прежде их отцы
фермеры.
На другой стороне улицы безработные углекопы хором пели под осенним
дождем, всецело увлеченные своим пением, словно выступали в Альберт-холле.
У них такой вид, подумала Джоан, точно все эти болваны в котелках,
спешащие мимо, недостойны даже их жалости...
- Теперь, надеюсь, вы поняли, какие возможности упустил в своей жизни
Огастин, - невозмутимо произнес Джереми.
И вдруг Джоан вцепилась ему в локоть.
- Да вот же он, Огастин!
- Где?
Не в силах произнести от ужаса ни слова, она лишь указала вниз на
ободранную фигуру, стоявшую, повернувшись к ним спиной, - человек
протягивал прохожим шапку, в то время как сконфуженные лондонцы,
отворачиваясь, спешили мимо: ошибки быть не могло, эта длинная фигура -
он.
- Идиот! - вырвалось у Джереми. - Нет, это уж слишком! - И он ринулся
на улицу и только было хотел схватить Огастина за рукав, как тот обернулся
- и перед Джереми предстало совсем чужое лицо. Хотя человек этот был и по
возрасту, и по росту "Doppelganger" [двойник (нем.)] Огастина, он был без
глаза, а нос его, весь в черно-синих точках, был вдавлен в лицо; на
костлявых плечах одежда висела как на вешалке. Джереми, порывшись, достал
монету, и человек прошептал слова благодарности еле слышно, задыхаясь, -
должно быть, легкие у него превратились в камень, который можно было бы
расколоть лишь кайлом.
8
Тем временем рабы внесли ковры, которые расстелили на полу, и огромные
подушки, чтобы на них возлежать, а вслед за ними другие рабы внесли свечи,
большущие, как в католических соборах, и кто-то закрыл ставни, чтобы не
дуло. Затем вошли рабы с глиняными жаровнями на голове, и ладан, брошенный
на раскаленные добела угли, наполнил комнату синеватым душистым дымком...
Беднягу Али так трясло от озноба, что он уселся на одну из жаровен,
подоткнув под себя одежды, точно это была его личная отопительная система,
и даже застонал от удовольствия, когда тонкая струйка душистого дыма
колечками заклубилась у него из-за ворота.
Огастин и Людо сидели на полу скрестив ноги, с самым безразличным на
свете видом, но, когда они узнали, что их грозного хозяина нет дома,
сердце у них так и подпрыгнуло. Правда (сказали им), он уехал недалеко и
уже послали за ним гонца - тут сердце у них упало, и еще больше оно упало,
когда они узнали, что если сам Халифа не появится, то уж, во всяком
случае, гонец привезет его указания.
Тем не менее через некоторое время появился ужин, и каждый вымыл в
настоенной на цветах апельсина ароматной воде правую руку, которой ему
предстояло брать еду. За этим последовала церемония разламывания хлеба
(ибо хлеб никогда не режут). Длинная редиска помогала вызывать благодарную
отрыжку, которая требовалась по канонам хорошего воспитания, по мере того
как блюдо следовало за блюдом: кус-кус с перепелами, сдобренный корицей,
жареные цыплята с гарниром из грецких орехов, залитые медом; тушеное мясо
с большим количеством специй и, наконец, барашек, зажаренный целиком и
такой нежный, что мясо само отходило от костей (ведь ни ножей, ни вилок не
было). Но Али, продолжая прятать под капюшоном лицо, почти ничего не ел, в
том числе и "газельи ноги" - запеченный в меде миндаль.
Им подали, должно быть, не меньше двенадцати блюд, после чего снова
предложили вымыть руки, за чем последовал мятный чай в позолоченных
чашечках искусной работы... Казалось, прошли годы, прежде чем слуги все
наконец ушли и оставили их одних! Время близилось к полуночи, а никто так
им и не сказал, прислал ли их отсутствующий хозяин Халифа какие-либо
указания или же нет.
Али, пытаясь успокоиться, курил гашиш трубку за трубкой, но ему это,
видно, мало помогало; под конец он даже сообщил им, что, когда они
пересекали двор, он узнал кого-то... А что, если этот "кто-то" тоже узнал
его и уже разнес весть о том, что эти "гости" - шпионы Глауи?! Огастин
взглянул на дверь, но у двери не было задвижки, во всяком случае с
внутренней стороны, так что они не могли даже запереться на случай, если
кому-то вздумалось бы ночью навестить их. А если кто-то действительно
явится, неужели, подумал Огастин, он дожил до того, что ему перережут
горло? Али наверняка мог ответить на этот вопрос, и Али явно думал, что
так оно и будет... Если это произойдет, каким же идиотом он будет себя
чувствовать, - он, который считал, что даже за "высокий принцип" глупо
умирать, а тут ему предстоит умереть вообще неизвестно за что! Нет, право
же, в двадцать шесть лет пора бы ему немножко и поумнеть... Зачем ему
понадобилось разыгрывать из себя сверхчеловека, а ведь, собственно, ради
этого и была задумана вся эта идиотская экскурсия.
Огастин вспомнил, каким божеством казался им Т.Э.Лоуренс, когда он
появился у них в Оксфорде, какое поразительное впечатление произвел он на
всех этих молодых людей, как им запомнилось каждое его слово - к примеру,
он отказался от хереса, предложенного Огастином, потому что "я боюсь
испортить вином наслаждение, которое приносит мне вкус воды". (После этого
Огастин в течение нескольких недель старательно подмечал вкус каждого
выпитого им стакана воды и старательно не замечал торфяного привкуса воды
из горных ручьев.) Ему вспомнился один божественный вечер, который они
провели в комнатах, отведенных Лоуренсу, где даже Джереми из уважения к
хозяину держал язык за зубами, в то время как Лоуренс рассказывал, как он
перерезал железную дорогу - это, естественно, ослабило турок, но не
привело их в отчаяние. Лоуренс сказал им тогда, что искусство ведения
войны заключается в том, чтобы выиграть ее не только с наименьшими
потерями своих солдат, но и с минимальными потерями у противника... Нет,
Лоуренс не обычный сверхчеловек, это один из самых гибких умов, какие
когда-либо встречал Огастин: ум у него был как луковица - снимаешь кожурку
за кожуркой и так и не доберешься до того, что же такое на самом деле
Лоуренс.
Словом, еще недостаточно надеть берберский плащ и почувствовать вкус
опасности, чтобы стать Лоуренсом, и ему следовало давным-давно это понять.
Когда настала пора тушить свечи, Али велел трем маленьким рабам лечь
спать снаружи, на лестнице, - негритят едва ли кто заметит в темноте, ведь
глаза и рот у них во сне будут закрыты. К тому же Али надеялся, что они
заверещат вовсю, если кто-нибудь наступит на них, и тем подадут сигнал
тревоги. Сам он улегся у порога, перегораживая вход, подложив под щеку
руку с вынутым из ножен кинжалом, - типичный "преданный телохранитель" из
учебника. Но все эти предосторожности - сущий театр, пользы от них
никакой, заметил Огастин Людовику: даже если бы все они были вооружены до
зубов, - а набор острых как бритва кинжалов у Али был единственным их
оружием, и хорошо еще, что они хоть этим запаслись! - ничто не помешает
Халифе в конечном счете всех их прикончить, если он так решит. И Людо
согласился.
Уолтер Гаррис никогда не носил при себе оружия... Он как-то сказал
Людо: если ты попал в беду и у тебя есть револьвер, самое лучшее швырнуть
его в гущу врагов и пусть дерутся из-за него между собой.
Огастину польстило, что он оказался большим фаталистом, чем мусульманин
Али, и, коль скоро бодрствуй он или не бодрствуй - разницы никакой, он
устроился поудобнее на подушках и скоро заснул крепким сном.
На протяжении всей этой ночи, которая вполне могла оказаться последней
для Огастина, он спал как чурбан. А вот кто спал в ту ночь плохо, так это
Джоан в своей гостинице на Суффолк-стрит, и спала она плохо не только
потому, что матрац у нее был в буграх. Все эти глупости, которые наболтал
ей Джереми, да еще это странное видение на улице снова открыли рану, и в
свете этих ужасных четырех месяцев Джоан поняла, что без Огастина жизнь ее
потускнела и даже утратила смысл. Что толку хотеть, чтобы он изменился, -
надо принимать его таким, какой он есть.
Придется ей спрятать подальше свою гордость и призвать его домой, а он,
наверное, только этого и ждет: ведь он такой деликатный; ну, почему ей не
пришло это в голову раньше...
Бедняга Генри, думала она, что от него осталось - лишь призрак, иногда
проглядывающий сквозь черты любимого лица Огастина! Нет, они с Огастином
просто созданы друг для друга...
Она начала засыпать и увидела во сне два сияющих солнца, которые
вращались каждое вокруг своей оси и наконец слились воедино; но "два не
могут стать одним!" - произнес чей-то звонкий голос, и это мудрое
изречение вывело Джоан из состояния прострации, и она принялась
раздумывать о том, какие перемены она произведет в Ньютон-Ллантони и куда
поставит комод своей бабушки. Надо будет оживить эту ужасную бильярдную -
оранжевые занавески и кремовые стены могут сотворить чудеса...
Так где же ее перо? Еще минута - и она выпрыгнула из постели, чтобы
отыскать его, но в комнате было холодно, а выключатель находился у двери.
И потом, у нее ведь нет марокканского адреса Огастина, правда, отец
Людовика наверняка его знает. Тут ей пришла в голову мысль, что вообще
лучше, пожалуй, дать телеграмму.
9
Огастин проснулся на следующее утро с мыслью, что должен вспомнить
что-то очень важное, но прошло несколько томительных секунд, прежде чем он
вспомнил наконец, что мог не проснуться вообще. А теперь им принесли
положенный на завтрак суп "харира", свежего хлеба с маслом, которое
держали на снегу, добытом в соседних горах, и вазочку чудесного меда...
Людовик с Огастином старались не смотреть друг на друга, делая вид,
будто накануне ни на минуту не поддались нелепым страхам Али. Они
попросили передать так и не появившемуся хозяину благословение и
благодарность, щедро одарили слуг и, ликуя, как Петрушка, вышли за ворота,
где их ждали мулы.
Гость есть гость, даже если ты с ним не встречался, - из опасения, как
бы традиция не нарушилась и долг хозяина не был забыт. Но лишь только
пришельцы выбрались за ворота, они перестали быть гостями; не успели они
сесть на своих мулов, как их нагнал посланец хозяина и передал
безоговорочный приказ возвращаться назад тем же путем, каким они прибыли,
при этом он дал им исподволь понять, что хорошо бы им побыстрее вернуться
в Марракеш. Только потому, что они не французы, Халифа может подождать
часа два-три, а потом пошлет за ними сородичей, велев их прикончить, - он
любит поиграть в кошки-мышки...
Мулы еле двигаются, а в погоню за ними вышлют воинов на горячих
скакунах... Когда они пересекали двор, Огастин успел заметить коней,
стреноженных и привязанных к вбитым в землю колам.
- Так или иначе, а спешить мы не должны, - заявил Людо.
- Это почему же?
- Во-первых, потому что не должны и вида показывать, будто что-то
знаем. И во-вторых, стоит нашим трем мальчишкам учуять, что тут что-то не
так, они попытаются удрать вместе с мулами.
- Это верно...
Но ум Огастина работал с бешеной быстротой, и, как только они отъехали
достаточно далеко, чтобы их не могли увидеть со стен замка, он весело
предложил, забавы ради, устроить состязание в скорости между мулами.
Погонщика самого быстрого мула он обещал наградить. Мальчишки пришли в
восторг и с дикими воплями погнали мулов галопом, перепрыгивая через камни
и колючие кусты, у каждого в руке был остро заточенный прут, которым он
тыкал мула в зад всякий раз, как удавалось до него достать. Просто не
верилось, что мулы, которые обычно и двух миль в час не делают, могут
лететь стрелой, когда захотят! Мул Али без труда победил, потому что
Огастин чуть не свалился на землю от хохота, когда, обернувшись, увидел,
как скачет за ним Людо, подпрыгивая на каменистой осыпи, точно Джон
Гилпин.
Конечно, о том, чтобы остановиться и поесть, в этот день не могло быть
и речи, и они, как верблюды, вынуждены был...
