страница №1
Эрнест Хемингуэй. Рассказы
По изд: Хемингуэй Э. Избранное/сост. Б.Грибанова.-- М.: Просвещение, 1984
OCR: Шур Алексей, shuralex@online.ru
Spellcheck: Шур Алексей, shuralex@online.ru
УБИЙЦЫ
Хемингуэй Э. Избранное/Послесл. сост. и примеч. Б. Грибанова.-- М.:
Просвещение, 1984.-- 304 с., ил.-
OCR: Шур Алексей, shuralex@online.ru
Spellcheck: Шур Алексей, shuralex@online.ru
Дверь закусочной Генри отворилась. Вошли двое и сели у стойки.
Что для вас? — спросил Джордж.
Сам не знаю,-- сказал один.-- Ты что возьмешь, Эл?
Не знаю,-- ответил Эл.-- Не знаю, что взять.
На улице уже темнело. За окном зажегся фонарь. Вошедшие просматривали
меню. Ник Адамс глядел на них из-за угла стойки. Он там стоял и разговаривал
с Джорджем, когда они вошли.
— Дай мне свиное филе под яблочным соусом и картофельное пюре,--
сказал первый.
— Филе еще не готово.
Какого же черта оно стоит в меню?
Это из обеда,-- пояснил Джордж.-- Обеды с шести часов.
Джордж взглянул на стенные часы над стойкой.
— А сейчас пять.
— На часах двадцать, минут шестого, — сказал второй.
— Они спешат на двадцать минут.
— Черт с ними, с часами,-- сказал первый,-- Что же у тебя есть?
— Могу предложить разные сандвичи,-- сказал. Джордж.-- Яичницу с
ветчиной, яичницу с салом, печенку с салом, бифштекс.
— Дай мне куриные крокеты под белым соусом с зеленым горошком и
картофельным пюре.
— Это из обеда.
— Что ни спросишь — все из обеда. Порядки, нечего сказать.
— Возьмите яичницу с ветчиной, яичницу с салом, печенку.
— Давай яичницу с ветчиной, сказал тот, которого звали Эл. На нем был
котелок и наглухо застегнутое черное пальто. Лицо у него было маленькое и
бледное, губы плотно сжаты. Он был в перчатках и шелковом кашне.
— А мне яичницу с салом,-- сказал другой. Они были почти одного роста,
лицом непохожи, но одеты одинаково, оба в слишком узких пальто. Они сидели,
наклонясь вперед, положив локти на стойку.
— Есть что-нибудь выпить? — спросил Эл.
— Лимонад, кофе, шипучка.
— Выпить, я спрашиваю.
— Только то, что я сказал.
— Веселый городок,--сказал другой.-- Кстати, как он называется?
— Саммит.
— Слыхал когда-нибудь, Макс? — спросил Эл.
Нет.
Что тут делают по вечерам? — спросил Эл.
Обедают,-- сказал Макс. Все приходят сюда и едят этот знаменитый обед.
— Угадали,-- сказал Джордж.
— По-твоему, я угадал? - переспросил Эл.
— Точно.
— А ты, я вижу, умница.
— Точно.
— Ну и врешь,-- сказал Макс.-- Ведь он врет, Эл?
— Балда он,-- ответил Эл. Он повернулся к Нику — Тебя как зовут?
— Ник Адамс.
— Тоже умница хоть куда,-- сказал Эл.-- Верно, Макс?
— В этом городе все как на подбор,-- ответил Макс.
Джордж подал две тарелки, яичницу с салом и яичницу с ветчиной. Потом
он поставил рядом две порции жареного картофеля и захлопнул окошечко в
кухню.
Вы что заказывали? — спросил он Эла.
А ты сам не помнишь?
— Яичницу с ветчиной.
— Ну разве не умница? — сказал Макс Он протянул руку и взял тарелку.
Оба ели, не снимая перчаток. Джордж смотрел, как они едят.
— Ты чего смотришь? — обернулся Макс к Джорджу.
— Просто так.
— Да, как же, рассказывай, на меня смотришь.
Джордж рассмеялся.
— Нечего смеяться,-- сказал ему Макс.-- Тебе нечего смеяться, понял?
— Ладно, пусть будет по-вашему,-- сказал Джордж.
— Слышишь, Эл? Он согласен, пусть будет по-нашему.-- Макс взглянул на
Эла.-- Ловко, да?
— Голова у него работает,-- сказал Эл. Они продолжали есть.
— Как зовут того, второго?-- спросил Эл Макса.
— Эй, умница,-- позвал Макс.-- Ну-ка, ступай к своему приятелю за
стойку.
— А в чем дело? — спросил Ник.
— Да ни в чем.
— Ну, ну, поворачивайся,-- сказал Эл. Ник зашел за стойку.
— В чем дело? — спросил Джордж.
— Не твоя забота,-- ответил Эл.-- Кто у вас там на кухне?
— Негр.
— Что еще за негр?
— Повар.
— Позови его сюда.
— А в чем дело?
— Позови его сюда.
— Да вы знаете, куда пришли?
— Не беспокойся, знаем,-- сказал тот, которого звали Макс.-- Дураки
мы, что ли?
— Тебя послушать, так похоже на то,-- сказал Эл.-- Чего ты
канителишься с этим младенцем? Эй, ты,-- сказал он Джорджу.-- Позови сюда
негра. Живо.
— А что вам от него нужно?
— Ничего. Пошевели мозгами, умница. Что нам может быть нужно от негра?
Джордж открыл окошечко в кухню.
Сэм,-- позвал он.-- Выйди сюда на минутку. Кухонная дверь отворилась, и
вошел негр.
Что случилось? — спросил он.
Сидевшие у стойки оглядели его.
Ладно, черномазый, стань тут,-- сказал Эл.
Повар, теребя фартук, смотрел на незнакомых людей у стойки.
Слушаю, сэр,-- сказал он.
Эл слез с табурета.
— Я пойду на кухню с этими двумя,-- сказал он.-- Ступай к себе на
кухню, черномазый. И ты тоже, умница.
Пропустив вперед Ника и повара, Эл прошел на кухню. Дверь за ним
закрылась. Макс остался у стойки, напротив Джорджа. Он смотрел не на
Джорджа, а в длинное зеркало над стойкой. В этом помещении раньше был салун.
Ну-с,-- сказал Макс, глядя в зеркало.-- Что же ты молчишь, умница?
— Что все это значит?
— Слышишь, Эл,-- крикнул Макс.-- Он хочет знать, что все это значит.
— Что же ты ему не скажешь? — отозвался голос Эла из кухни.
— Ну, как ты думаешь, что все это значит?
— Не знаю.
— А все-таки?
Разговаривая, Макс все время смотрел в зеркало. Не могу догадаться.
— Слышишь, Эл, он не может догадаться, что все это значит.
— Не кричи, я и так слышу,-- ответил Эл из кухни. Он поднял окошечко,
через которое передавали блюда, и подпер его бутылкой из-под томатного
соуса.-- Послушай-ка, ты,-- обратился он к Джорджу,-- подвинься немного
вправо. А ты. Макс, немного влево.-- Он расставлял их, точно фотограф перед
съемкой.
Побеседуем, умница, сказал Макс. Так как, по-твоему, что мы собираемся
сделать?
Джордж ничего не ответил.
Ну, я тебе скажу: мы собираемся убить одного шведа. Знаешь ты длинного
шведа, Оле Андресона?
Да.
Он тут обедает каждый вечер?
Иногда обедает.
Приходит ровно в шесть?
Если вообще приходит.
Так. Это нам все известно,-- сказал Макс.-- Поговорим о чем-нибудь
другом. В кино бываешь?
Изредка.
— Тебе бы надо ходить почаще. Кино — это как раз для таких, как ты.
— За что вы хотите убить Оле Андресона? Что он вам сделал?
— Пока что ничего не сделал. Он нас в глаза не видал.
— И увидит только раз в жизни,-- добавил Эл из кухни.
— Так за что же вы хотите убить его? — спросил Джордж.
— Нас попросил один знакомый. Просто дружеская услуга, понимаешь?
— Заткнись,-- сказал Эл из кухни,-- Слишком ты много болтаешь.
— Должен же я развлекать собеседника. Верно, умница?
— Много болтаешь,-- повторил Эл.-- Вот мои тут сами развлекаются.
Лежат, связанные, рядышком, как подружки в монастырской школе.
— А ты был в монастырской школе?
— Может, и был.
В хедере ты был, вот где.
Джордж взглянул на часы.
— Если кто войдет, скажешь, что повар ушел, а если это не поможет,
пойдешь на кухню и сам что-нибудь сготовишь, понятно? Ты ведь умница.
— Понятно,-- ответил Джордж.-- А что вы с нами после сделаете?
— А это смотря по обстоятельствам,-- ответил Макс.-- Этого, видишь ли,
наперед нельзя сказать.
Джордж взглянул на часы. Было четверть седьмого. Дверь с улицы
открылась. Вошел вагоновожатый.
— Здорово, Джордж,-- сказал он.-- Пообедать можно?
— Сэм ушел,-- сказал Джордж.-- Будет через полчаса.
Ну, я пойду еще куда-нибудь,-- сказал вагоновожатый.
Джордж взглянул на часы. Было уже двадцать минут седьмого.
— Вот молодец,-- сказал Макс.-- Одно слово — умница.
— Он знал, что я ему голову прострелю,-- сказал Эл из кухни.
— Нет,-- сказал Макс,-- это не потому. Он славный малый. Он мне
нравится.
Без пяти семь Джордж сказал:
— Он не придет.
За это время в закусочную заходили еще двое. Один спросил сандвич
"навынос", и Джордж пошел на кухню поджарить для сандвича яичницу с салом. В
кухне он увидел Эла; сдвинув котелок на затылок, тот сидел на табурете перед
окошечком, положив на подоконник ствол обреза. Ник и повар лежали в углу,
связанные спина к спине. Рты у обоих были заткнуты полотенцами. Джордж
приготовил сандвич, завернул в пергаментную бумагу, положил в пакет и вынес
из кухни. Посетитель заплатил и ушел.
— Ну как же не умница — ведь все умеет,-- сказал Макс.-- И стряпать,
и все, что угодно. Хозяйственный будет муженек у твоей жены.
— Может быть,-- сказал Джордж.-- А ваш приятель Оле Андресон не
придет.
Дадим ему еще десять минут,-- сказал Макс.
Макс поглядывал то в зеркало, то на часы. Стрелки показали семь часов,
потом пять минут восьмого.
— Пойдем, Эл,-- сказал Макс,-- нечего нам ждать. Он уже не придет.
— Дадим ему еще пять минут,-- ответил Эл из кухни. За эти пять минут
вошел еще один посетитель, и Джордж сказал ему, что повар заболел.
— Какого же черта вы не наймете другого? — сказал вошедший.--
Закусочная это или нет? Он вышел.
— Идем, Эл,--сказал Макс.
— А как быть с этими двумя и негром?
— Ничего, пусть их.
— Ты думаешь — ничего?
— Ну конечно. Тут больше нечего делать.
— Не нравится мне это,-- сказал Эл.-- Нечистая работа. И ты наболтал
много лишнего.
— А, пустяки,-- сказал Макс.-- Надо же хоть немного поразвлечься.
— Все-таки ты слишком много наболтал,-- сказал Эл. Он вышел из кухни.
Обрез слегка оттопыривал на боку его узкое пальто. Он одернул полу
затянутыми в перчатки руками.
— Ну, прощай, умница,-- сказал он Джорджу.-- Везет тебе.
— Что верно, то верно,--сказал Макс.-- Тебе бы на скачках играть.
Они вышли на улицу. Джордж видел в окно, как они прошли мимо фонаря и
свернули за угол. В своих черных костюмах и пальто в обтяжку они похожи были
на эстрадную пару.
Джордж пошел на кухню и развязал Ника и повара.
Ну, с меня довольно,-- сказал Сэм.-- С меня довольно.
Ник встал. Ему еще никогда не затыкали рта полотенцем.
— Послушай,-- сказал он.-- Какого черта, в самом деле? — Он старался
делать вид, что ему все нипочем.
— Они хотели убить Оле Андресона,-- сказал Джордж.-- Застрелить его,
когда он придет обедать.
— Оле Андресона?
— Да.
Негр потрогал углы рта большими пальцами.
— Ушли они? — спросил он.
— Да,-- сказал Джордж.-- Ушли.
— Не нравится мне это,--сказал негр.-- Совсем мне это не нравится.
— Слушай,-- сказал Джордж Нику.-- Ты бы сходил к Оле Андресону.
— Ладно.
— Лучше не впутывайся в это дело,-- сказал Сэм.-- Лучше держись в
сторонке.
— Если не хочешь, не ходи,-- сказал Джордж.
— Ничего хорошего из этого не выйдет,-- сказал Сэм.-- Держись в
сторонке.
--Я пойду,-- сказал Ник Джорджу.-- Где он живет?
Повар отвернулся.
— Толкуй с мальчишками,-- проворчал он.
— Он живет в меблированных комнатах Гирш,-- ответил Джордж Нику.
— Ну, я пошел.
На улице дуговой фонарь светил сквозь голые ветки. Ник пошел вдоль
трамвайных путей и у следующего фонаря свернул в переулок. В четвертом доме
от угла помещались меблированные комнаты Гирш. Ник поднялся на две ступеньки
и надавил кнопку звонка. Дверь открыла женщина.
— Здесь живет Оле Андресон?
— Вы к нему?
— Да, если он дома.
Вслед за женщиной Ник поднялся по лестнице и прошел в конец длинного
коридора. Женщина постучала в дверь.
— Кто там?
— Тут вас спрашивают, мистер Андресон,-- сказала женщина.
— Это — Ник Адамс.
— Войдите.
Ник толкнул дверь и вошел в комнату. Оле Андресон, одетый, лежал на
кровати. Когда-то он был боксерам тяжелого веса, кровать была слишком
коротка для него. Под головой у него были две подушки. Он не взглянул на
Ника.
— В чем дело? — спросил он.
— Я был в закусочной Генри,-- сказал Ник.-- Пришли двое, связали меня
и повара и говорили, что хотят вас убить.
На словах это выходило глупо. Оле Андресон ничего не ответил.
Они выставили нас на кухню,--продолжал Ник.-- Они собирались вас
застрелить, когда бы придете обедать.
Оле Андресон глядел в стену и молчал.
— Джордж послал меня предупредить вас.
— Все равно тут ничего не поделаешь,-- сказал Оле Андресон.
— Хотите, я вам опишу, какие они?
— Я не хочу знать, какие они,--сказал Оле Андресон. Он смотрел в
стену.-- Спасибо, что пришел предупредить.
— Не стоит.
Ник все глядел на рослого человека, лежавшего на постели.
— Может быть, пойти заявить в полицию?
— Нет,-- сказал Оле Андресон.-- Это бесполезно.
— А я не могу помочь чем-нибудь?
— Нет. Тут ничего не поделаешь.
— Может быть, это просто шутка?
Нет. Это не просто шутка.
Оле Андресон повернулся на бок.
— Беда в том,-- сказал он, глядя в стену,-- что я никак не могу
собраться с духом и выйти. Целый день лежу вот так.
— Вы бы уехали из города.
— Нет,-- сказал Оле Андресон.-- Мне надоело бегать от них.-- Он все
глядел в стену.-- Теперь уже ничего не поделаешь.
— А нельзя это как-нибудь уладить?
— Нет, теперь уже поздно.-- Он говорил все тем же тусклым голосом.--
Ничего не поделаешь. Я полежу, а потом соберусь с духом и выйду.
— Так я пойду обратно, к Джорджу,-- сказал Ник.
— Прощай,-- сказал Оле Андресон. Он не смотрел на Ника,-- Спасибо, что
пришел.
Ник вышел. Затворяя дверь, он видел Оле Аидресона, лежащего одетым на
кровати, лицом к стене.
— Вот с утра сидит в комнате,-- сказала женщина, когда он спустился
вниз.-- Боюсь, не захворал ли. Я ему говорю: "Мистер Андресон, вы бы пошли
прогулялись, день-то какой хороший",-- а он упрямится.
— Он не хочет выходить из дому.
— Видно, захворал,-- сказала женщина.-- А жалко, такой славный.
Знаете, он ведь был боксером.
— Знаю.
— Только по лицу и можно догадаться,-- сказала женщина. Они
разговаривали, стоя в дверях.-- Такой обходительный.
— Прощайте, миссис Гирш,-- сказал Ник.
Я не миссис Гирш,-- сказала женщина.-- Миссис Гирш — это хозяйка. Я
только прислуживаю здесь. Меня зовут миссис Белл.
Прощайте, миссис Белл,-- сказал Ник.
— Прощайте,-- сказала женщина.
Ник прошел темным переулком до фонаря на углу, потом повернул вдоль
трамвайных путей к закусочной. Джордж стоял за стойкой.
— Видел Оле?
— Да,-- сказал Ник,-- Он сидит у себя в комнате и не хочет выходить.
На голос Ника повар приоткрыл дверь из кухни.
— И слушать об этом не желаю,-- сказал он и захлопнул дверь.
— Ты ему рассказал?
— Рассказал, конечно. Да он и сам все знает,
— А что он думает делать?
— Ничего.
— Они его убьют.
— Наверно, убьют.
— Должно быть, впутался в какую-нибудь историю в Чикаго.
— Должно быть,-- сказал Ник.
— Скверное дело.
— Паршивое дело,-- сказал Ник.
Они помолчали. Джордж достал полотенце и вытер стойку.
— Что он такое сделал, как ты думаешь?
— Нарушил какой-нибудь уговор. У них за это убивают.
— Уеду я из этого города,-- сказал Ник.
— Да,-- сказал Джордж.-- Хорошо бы отсюда уехать.
— Из головы не выходит, как он там лежит в комнате и знает, что ему
крышка. Даже подумать страшно.
А ты не думай,-- сказал Джордж.
МОТЫЛЕК И ТАНК
Хемингуэй Э. Избранное/Послесл. сост. и примеч. Б. Грибанова.-- М.:
Просвещение, 1984.-- 304 с., ил.-
OCR: Шур Алексей, shuralex@online.ru
Spellcheck: Шур Алексей, shuralex@online.ru
В тот вечер я под дождем возвращался домой из цензуры в отель
"Флорида". Дождь мне надоел, и на полпути я зашел выпить в бар Чикоте. Шла
уже вторая зима непрестанного обстрела Мадрида, все было на исходе — и
табак и нервы, и все время хотелось есть, и вы вдруг нелепо раздражались на
то, что вам неподвластно, например на погоду. Мне бы лучше было пойти домой.
До отеля оставалось каких-нибудь пять кварталов, но, увидев дверь бара, я
решил сначала выпить стаканчик, а потом уже одолеть пять-шесть кварталов по
грязной, развороченной снарядами и заваленной обломками Гран-Виа.
В баре было людно. К стойке не подойти и ни одного свободного столика.
Клубы дыма, нестройное пение, мужчины в военной форме, запах мокрых кожаных
курток, а за стаканом надо тянуться через тройную шеренгу осаждавших
бармена.
Знакомый официант достал мне где-то стул, и я подсел за столик к
поджарому, бледному, кадыкастому немцу, который, как я знал, служил в
цензуре. С ним сидели еще двое, мне незнакомые. Стол был почти посредине
комнаты, справа от входа.
От пения не слышно было собственного голоса, но я все-таки заказал джин
с хинной, чтобы принять их против дождя. Бар был битком набит, и все очень
веселы, может быть, даже слишком веселы, пробуя какое-то недобродившее
каталонское пойло. Мимоходом меня разок-другой хлопнули по спине незнакомые
мне люди, а когда девушка за нашим столом что-то мне сказала, я не расслышал
и сказал в ответ:
— Конечно.
Перестав озираться и поглядев на соседей по столу, я понял, что она
ужасно, просто ужасно противна. Но когда вернулся официант, оказалось, что,
обратившись ко мне, она предлагала мне выпить с ними. Ее кавалер был не
очень-то решителен, но ее решительности хватало на обоих. Лицо у нее было
жесткое, полуклассического типа, и сложение под стать укротительнице львов,
а кавалеру ее не следовало еще расставаться со школьной курточкой и
галстуком. Однако он их сменил. На нем, как и на всех прочих, была кожаная
куртка. Только на нем она была сухая, должно быть, они сидели тут еще до
начала дождя. На ней тоже была кожаная куртка, и она шла к типу ее лица.
К этому времени я уже пожалел, что забрел в Чикоте, а не вернулся прямо
домой, где можно было переодеться в сухое и вшить в свое удовольствие, лежа
и задрав ноги на спинку кровати. К тому же мне надоело смотреть на эту
парочку. Лет нам отпущено мало, а противных женщин на земле слишком много,
и, сидя за столиком, я решил, что хотя я и писатель и должен бы обладать
ненасытным любопытством, но мне все же вовсе не интересно, женаты ли они, и
чем они друг другу приглянулись, и таковы их политические взгляды, и кто из
них за кого платит, и все прочее. Я решил, что они, должно быть, работают на
радио. Каждый раз, когда встречались в Мадриде странного вида люди, они, как
правило, работали на радио. Просто чтобы что-нибудь сказать, я, повысив
голос и перекрикивая шум, спросил:
— Вы что, с радио?
— Да,-- сказала девушка. Так оно и есть. Они с радио
Как поживаете, товарищ, — спросил я немца.
Превосходно. А вы?
Вот промок,-- сказал я, и он засмеялся, склонив голову набок.
У вас не найдется покурить? — спросил он.
Я протянул ему одну из последних моих пачек, и он взял две сигареты.
Решительная девушка — тоже две, а молодой человек с лицом школьника --
одну.
— Берите еще,-- прокричал я.
— Нет, спасибо,-- ответил он, и вместо него сигарету взял немец.
— Вы не возражаете? — улыбнулся он.
— Конечно, нет,-- сказал я, хотя охотно возразил бы, и он это знал. Но
ему так хотелось курить, что тут уж ничего не поделаешь.
Вдруг пение смолкло, или, вернее, наступило затишье, как бывает во
время бури, и можно было разговаривать без крика.
— А вы давно здесь? — спросила решительная.
— Да, но с перерывами,-- сказал я.
— Нам надо с вами поговорить,-- сказал немец.-- Серьезно поговорить.
Когда бы нам для этого встретиться?
— Я позвоню вам,-- сказал я.
Этот немец был очень странный немец, и никто из хороших немцев не любил
его. Он внушил себе, что умеет играть на рояле, но если не подпускать его к
роялю, был ничего себе немец, если только не пьянствовал и не сплетничал, а
никто не мог отучить его ни от того, ни от другого.
Сплетник он был исключительный и всегда знал что-нибудь порочащее о
любом человеке в Мадриде, Валенсии, Барселоне и других политических центрах
страны.
Однако пение возобновилось, а сплетничать в голос не так-то удобно. Все
это обещало скучное времяпрепровождение, и я решил уйти из бара, как только
сам всех угощу.
Тут-то все и началось. Мужчина в коричневом костюме, белой сорочке с
черным галстуком и волосами, гладко зачесанными с высокого лба,
переходивший, паясничая от стола к столу, брызнул из пульверизатора в одного
из официантов. Все смеялись, кроме официанта, который тащил поднос, сплошь
уставленный стаканами. Он возмутился.
— No hay derecho,-- сказал он. Это значит: "Не имеете права" --
простейший и энергичнейший протест в устах испанца.
Человек с пульверизатором, восхищенный успехом и словно не отдавая себе
отчета, что мы на исходе второго года войны, что он в осажденном городе, где
нервы у всех натянуты, и что в баре, кроме него, всего трое штатских,
опрыскал другого официанта.
Я оглянулся, ища, куда бы укрыться. Второй официант возмутился не
меньше первого, а "стрелок", дурачась, брызнул в него еще два раза. Кое-кто,
включая и решительную девицу, все еще считал это забавной шуткой. Но
официант остановился и покачал головой. Губы у него дрожали. Это был пожилой
человек, и на моей памяти он работал у Чикоте уже десять лет.
— No hay derecho,-- сказал он с достоинством. Среди публики снова
послышался смех, а шутник, не замечая, как затихло пение, брызнул из своего
пульверизатора в затылок еще одного официанта. Тот обернулся, балансируя
подносом.
— No hay derecho,-- сказал он.
На этот раз это был не протест. Это было обвинение, и я увидел, Как
трое в военной форме поднялись из-за стола, сгребли приставалу, протиснулись
вместе с ним через вертушку двери, и с улицы слышно было, как один из них
ударил его по лицу. Кто-то из публики подобрал с пола пульверизатор и
выкинул его в дверь на улицу.
Трое вернулись в бар серьезные, неприступные, с сознанием выполненного
долга. Потом в вертушке двери снова появился тот человек. Волосы у него
свисали на глаза, лицо было в крови, галстук сбился на сторону, а рубашка
была разорвана. В руках у него был все тот же пульверизатор, и когда он,
бледный, дико озираясь, ввалился в бар, он выставил руку вперед и стал
брызгать в публику, не целясь, куда попало.
Я увидел, как один из тех троих поднялся ему навстречу, и видел лицо
этого человека. За ним поднялись еще несколько, и они стали теснить стрелка
между столиками в левый угол. Тот бешено отбивался, и, когда прозвучал
выстрел, я схватил решительную девицу за руку и нырнул с ней в сторону
кухонной двери.
Но дверь была заперта, и, когда я нажал плечом, она не подалась.
— Лезьте туда, за угол стойки,-- сказал я. Она пригнулась.
— Плашмя,-- сказал я и толкнул ее на пол. Она была в ярости. У всех
мужчин, кроме немца, залегшего под столом, и школьного вида юноши,
вжившегося в стенку в дальнем углу, были в руках револьверы. На скамье вдоль
левой стены три крашеные блондинки с темными у корней волосами, стоя на
цыпочках, заглядывали через головы и не переставая визжали.
— Я не боюсь,-- сказала решительная девица.-- Пустите. Это же смешно.
— А вы что, хотите, чтобы вас застрелили в кабацкой перепалке? --
сказал я.-- Если у этого героя найдутся тут друзья — быть беде.
Но, видимо, друзей у него не оказалось, потому что револьверы
постепенно вернулись в кобуры и карманы, визгливых блондинок сняли со
скамьи, и все прихлынувшие в левый угол разошлись по местам, а человек с
пульверизатором спокойно лежал навзничь на полу.
— До прихода полиции никому не выходить! — крикнул кто-то от дверей.
Два полицейских с карабинами, отделившиеся от уличного патруля, уже
стояли у входа. Но тут же я увидел, как шестеро посетителей выстроились
цепочкой в затылок, как футболисты, выбегающие на поле, и один за другим
протиснулись в дверь. Трое из них были те самые, что выкинули стрелка на
улицу. Один из них застрелил его. Они проходили мимо полицейских, как
посторонние, не замешанные в уличной драке. А когда они прошли, один из
полицейских перегородил вход карабином и объявил:
— Никому не выходить. Всем до одного оставаться
— А почему же их выпустили? Почему нам нельзя, а им можно?
— Это авиамеханики, им надо на аэродром,-- объяснил кто-то.
— Но если выпустили одних, глупо задерживать других.
— Надо ждать службу безопасности. Все должно быть по закону и в
установленном порядке.
— Но поймите вы, если хоть кто-нибудь ушел, глупо задерживать
остальных.
— Никому не выходить. Всем оставаться на месте.
— Потеха,-- сказал я решительной девице.
— Не нахожу. Это просто ужасно.
Мы уже поднялись с полу, и она с негодованием поглядывала туда, где
лежал человек с пульверизатором. Руки у него были широко раскинуты, одна
нога подвернута.
— Я пойду помогу этому бедняге. Он ранен. Почему никто не поможет, не
перевяжет его?
— Я бы оставил его в покое,-- сказал я.-- Не впутывайтесь в это дело.
— Но это же просто бесчеловечно. Я готовилась на сестру и окажу ему
первую помощь.
— Не стоит,-- сказал я.-- И не подходите к нему.
— А почему? — Она была взволнована, почти в истерике.
— А потому, что он мертв,-- сказал я.
Когда появилась полиция, нас задержали на три часа. Начали с того, что
перенюхали все револьверы. Думали таким путем установить, кто стрелял. Но на
сороковом им это, видимо, надоело: да и все равно, в комнате пахло только
мокрыми кожаными куртками. Потом они уселись за столиком возле покойного
героя и стали проверять документы, а он лежал на полу — серое восковое
подобие самого себя, с серыми восковыми руками и серым восковым лицом.
Под разорванной рубашкой у него не было нижней сорочки, а подошвы были
проношены. Теперь, лежа на полу, он казался маленькими жалким. Подходя к
столу, за которым двое полицейских в штатском проверяли документы,
приходилось перешагивать через него. Муж девицы несколько раз терял и снова
находил свои документы. Где-то у него был пропуск, но он его куда-то заложил
и весь в поту нервно обшаривал карманы, пока наконец не нашел его. Потом он
засунул пропуск в другой карман и снова принялся искать. На лице его
выступил пот, волосы закурчавились, и он густо покраснел. Теперь казалось,
что ему недостает не только школьного галстука, но и картузика, какие носят
в младших классах. Говорят, что переживания старят людей. Но его этот
выстрел еще на десять лет помолодил.
Пока мы ждали, я сказал решительной девице, что из всего этого может
получиться довольно хороший рассказ и что я его, вероятно, когда-нибудь
напишу. Например, как эти шестеро построились цепочкой и прорвались в дверь
— разве это не производит впечатления? Ее это возмутило, и она сказала, что
нельзя писать об этом, потому что это повредит делу Испанской республики. Я
возразил, что давно уже знаю Испанию, и что в старые времена, еще при
монархии, в Валенсии перестреляли бог знает сколько народу, и что за сотни
лет до установления Республики в Андалузии резали друг друга большими ножами
— их называют навахами,-- и что, если мне случилось быть свидетелем
нелепого происшествия в баре Чикоте в военное время, я вправе писать об
этом, как если бы это произошло в Нью-Йорке, Чикаго, Ки-Уэст или Марселе.
Это не имеет ровно никакого отношения к политике. Но она стояла на своем.
Вероятно, многие, как и она, сочтут, что писать об этом не следовало. Но
немец, например, кажется, считал, что это ничего себе история, и я отдал ему
последнюю из своих сигарет. Как бы то ни было, спустя три с лишним часа
полиция нас отпустила.
В отеле "Флорида" обо мне беспокоились, потому что в те времена
бомбардировок, если вы собирались вернуться домой пешком и не возвращались
после закрытия баров в семь тридцать, о вас начинали беспокоиться. Я рад был
вернуться домой и рас сказал о том, что произошло, пока мы готовили ужин на
электрической плитке, и рассказ мой имел успех.
За ночь дождь перестал, и наутро погода была сухая, ясная, холодная,
как это бывает здесь в начале зимы. Без четверти час я прошел во вращающуюся
дверь бара Чикоте выпить джину перед завтраком. В этот час там бывает мало
народу, и к моему столику подошли бармен и двое официантов. Все они
улыбались.
— Ну как, поймали убийцу? — спросил я.
— Не начинайте день шутками,-- сказал бармен.-- Вы видели, как он
стрелял?
— Да,--сказал я.
— И я тоже,-- сказал он. — Я в это время вон там стоял Он показал на
столик в углу.-- Он приставил дуло пистолета к самой его груди и выстрелил.
— И долго еще задерживали публику?
— До двух ночи.
— А за fiambre,-- бармен назвал труп жаргонным словечком, которым
обозначают в меню холодное мясо,-- явились только сегодня в одиннадцать. Да
вы, должно быть, всего-то и не знаете
— Нет, откуда же ему знать,-- сказал один из официантов
— Да, удивительное дело,-- добавил второй.-- Редкий случай
— И печальный к тому же,-- сказал бармен. Он покачал головой.
— Да. Печальный и удивительный,-- подхватил официант.-- 'Очень
печальный.
— А в чем дело? Расскажите.
— Редчайший случай,-- сказал бармен.
— Так расскажите. Говорите же!
Бармен пригнулся к моему уху с доверительным видом
— В этом пульверизаторе, вы понимаете,-- сказал он,-- в нем был
одеколон. Вот ведь бедняга!
— И вовсе не такая это была глупая шутка,-- сказал официант.
— Конечно, он это просто для смеху. И нечего было на него обижаться,--
сказал бармен.-- Бедный малый!
— Понимаю,-- сказал я.-- Значит, он просто собирался всех позабавить.
— Видимо,-- сказал бармен. — И надо же, такое печальное недоразумение
— А что с его пушкой?
— Полиция взяла. Отослали его родным.
— Воображаю, как они довольны,-- сказал я.
— Да,-- сказал бармен.-- Конечно. Пульверизатор всегда пригодится.
— А кто он был?
— Мебельщик.
— Женат?
— Да, жена приходила утром с полицией.
— А что она сказала?
— Она бросилась к нему на грудь и все твердила: "Педро, что они с
тобой сделали, Педро? Кто это с тобой сделал? О Педро!"
— А потом полиции пришлось увести ее, потому что она была не в себе,--
сказал официант.
— Говорят, что он был слабогрудый,-- сказал бармен.-- Он сражался в
первые дни восстания. Говорили, что он сражался в горах Сьерры, но потом не
смог. Чахотка.
— А вчера он пришел в бар, просто чтобы поднять настроение,--
предположил я.
— Да нет,-- сказал бармен.-- Это в самом деле редкий случай. Muy raro.
Я разузнал об этом у полицейских, а они народ дотошный, если уж возьмутся за
дело. Они допросили его товарищей по мастерской. А ее установили по карточке
профсоюза у него в кармане. Вчера он купил этот пульверизатор и одеколон,
чтобы подшутить на чьей-то свадьбе. Он так об этом и говорил. Он купил
одеколон в лавчонке напротив. Адрес был на ярлыке флакона, а самый флакон
нашли в уборной. Он там заряжал свой пульверизатор одеколоном. А сюда,
наверно, зашел, когда начался дождь.
— Я видел, как он вошел,-- сказал один из официантов
— А тут пели, ну он и развеселился.
— Да, весел он был, это правда,-- сказал я.-- Его словно на крыльях
несло.
Бармен изрек с безжалостной испанской логикой:
— Вот оно, веселье, когда пьют слабогрудые.
— Не нравится мне вся эта история,-- сказал я.
— Послушайте,-- сказал бармен.-- Ну не странно ли? Его веселость
столкнулась с серьезностью войны, как мотылек...
— Вот это правильно,-- сказал я.-- Сущий мотылек.
— Да я не шучу,-- сказал бармен.-- Понимаете? Как мотылек
и танк.
Сравнение ему очень понравилось. Он впадал в любезную испанцам
метафизику.
— Угощаю,-- заявил он.-- Вы должны написать об этом
рассказ.
Я вспомнил того парня с пульверизатором, его серое восковое лицо, его
широко раскинутые серые восковые руки, его подогнутую ногу — он в самом
деле походил на мотылька. Не то чтобы очень, но и на человека он был мало
похож. Мне он напомнил подбитого воробья.
— Дайте мне джину с хинной.
— Вы должны непременно написать об этом рассказ,-- твердил бармен.--
Ваше здоровье!
— И ваше,-- сказал я.-- А вот вчера одна англичанка сказала мне, чтобы
я не смел об этом писать. Что это повредит делу.
— Что за чушь,-- сказал бармен.-- Это очень интересно и важно:
непонятая веселость сталкивается со страшной серьезностью, а у нас всегда
так страшно серьезны. Это для меня, пожалуй, одно из интереснейших,
редчайших происшествий за последнее время. Вы должны непременно написать об
этом.
— Ладно,-- сказал я.-- Напишу. А дети у него были?
— Нет,-- сказал он.-- Я спрашивал полицейских. Но вы непременно
напишите и назовите "Мотылек и танк".
— Ладно,-- сказал я.-- Напишу. Но заглавие мне не очень нравится.
— Шикарное заглавие,-- сказал бармен.-- Очень литературное.
— Ладно,-- сказал я.-- Согласен. Так и назовем рассказ: "Мотылек и
танк".
И вот я сидел там в то ясное, веселое утро; пахло чистотой, только что
подметенным, вымытым и проветренным помещением, и рядом был мой старый друг
бармен, который был очень доволен, что мы с ним создаем литературу, и я
отпил глоток джина с хинной, и глядел в заложенное мешками окно, и думал о
том, как стояла здесь на коленях возле убитого его жена и твердила: "Педро,
Педро, кто это сделал с тобой, Педро?" И я подумал, что полиция не сумела бы
ей ответить, даже если бы знала имя человека, спустившего курок.
РАЗОБЛАЧЕНИЕ
Хемингуэй Э. Избранное/Послесл. сост. и примеч. Б. Грибанова.-- М.:
Просвещение, 1984.-- 304 с., ил.-
OCR: Шур Алексей, shuralex@online.ru
Spellcheck: Шур Алексей, shuralex@online.ru
Бар Чикоте в старое время был для Мадрида тем же, что бар "Сторк",
только без музыки и дебютанток, или мужской бар в "Уолдорф-Астории", если бы
туда допускали женщин. Конечно, они и туда проникали, но это было мужское
пристанище, и прав у женщин там не было никаких. Лицо своему заведению
придавал владелец бара — Педро Чикоте. Он был незаменимый бармен, всегда
приветливый, всегда веселый и, что называется, с огоньком. А это теперь
довольно редкая штука, и немногие сохраняют его надолго. И не надо путать
его с напускной веселостью. Так вот, огонек у Чикоте был, и не напускной, а
настоящий. К тому же человек он скромный, простой, дружелюбный. Он был так
хорош и приятен и притом деловит, что его можно сравнить только с Жоржем,
барменом парижского "Ритца", а это сравнение говорит о многом для тех, кто
там побывал,-- и помимо всего прочего бар он держал превосходный.
В те времена золотая молодежь Мадрида предпочитала посещать так
называемый Новый клуб, а к Чикоте ходили хорошие ребята. Конечно, многие из
посетителей мне вовсе не нравились, так же как, скажем, и в баре "Сторк", но
мне всегда приятно было посидеть у Чикоте. Тут, например, не рассуждали о
политике. Были кафе, куда ходили как в дискуссионный клуб, и других
разговоров там не бывало, а у Чикоте о политике не говорили. Но и без этого
было о чем поговорить, а вечером сюда приходили самые красивые девушки
города, и здесь можно было завязать знакомства на весь вечер, и много
хороших вечеров мы начинали именно здесь.
Завернув сюда, можно было узнать, кто сейчас в городе или кто куда
уехал. А летом, когда в городе никого не оставалось, здесь можно было
спокойно посидеть за бутылкой, потому что официанты здесь были приятны и
внимательны.
Это было похоже на клуб, но только никаких взносов не взимали и можно
было познакомиться с девушкой. Без сомнения, это был лучший бар в Испании, а
может быть, и на всем свете, и все мы, его завсегдатаи, были очень к нему
привязаны.
Напитки здесь были восхитительные. Если вы наказывали мартини, его
приготовляли из лучшего джина. Чикоте не жалел денег, и виски ему доставляли
бочонками из Шотландии. Оно было настолько лучше рекламируемых марок, что
его нельзя было даже сравнивать с обычным "шотландским". Но, к сожалению,
когда начался мятеж, Чикоте находился в Сан-Себастьяне, где у него был
летний филиал. Он и теперь держит его, и говорят, что это лучший бар во всей
франкистской Испании. А мадридское заведение взяли на себя официанты и
продолжают дело и сейчас, но хорошее виски там уже кончилось.
Большинство старых клиентов Чикоте перешли на сторону Франко, но и
среди республиканцев есть завсегдатаи этого бара. Так как это было очень
веселое место — а веселые люди обычно самые смелые люди, которые погибают
первыми,-- случилось так, что большей части посетителей Чикоте теперь уже
нет в живых. Бочоночное виски кончилось уже много месяцев назад, а к маю
1938 года мы прикончили и остаток желтого джина. Теперь и ходить-то туда,
собственно, незачем, и Луис Дельгадо. проникни он в Мадрид немного позднее,
вероятно, не вздумал бы зайти сюда и не попал бы в беду. Но когда он явился
в Мадрид в ноябре 1937 года, у Чикоте еще осталось немного желтого джина, и
можно было получить индийскую хинную. Ради этого, собственно, не стоило
рисковать жизнью, но, может быть, ему просто захотелось посидеть в привычном
месте. Зная его и зная, каким был тот бар в прежние времена, это не трудно
понять.
В этот день в посольстве закололи корову, и швейцар зашел в отель
"Флорида" сказать, что нам оставили десять фунтов парного мяса. Я пошел за
ним в ранних сумерках мадридской зимы. Два штурмгвардейца с винтовками
сидели у входа в посольство, а мясо было оставлено нам в сторожке.
Швейцар сказал, что кусок нам достался хороший, но корова была очень
тоща. Я угостил его поджаренными семечками и желудями, завалявшимися в
карманах моей куртки, и мы побалагурили с ним, стоя у ворот на гравии
подъездной аллеи.
Я пошел домой через город с тяжелым свертком мяса под мышкой. Гран-Виа
обстреливали, и я зашел переждать к Чикоте. Там было людно и шумно, и я
присел за маленький столик в углу, у заложенного мешками окна, мясо положил
рядом на скамейку и выпил джина с хинной. Как раз на этой неделе мы
обнаружили, что у них еще есть хинная. После начала мятежа ее не выписывали,
и цена на нее осталась довоенная. Вечерних газет еще не было, и я купил у
старухи газетчицы три листовки разных партий. Они стоили по десять сентаво,
и я сказал ей, чтобы она оставила себе сдачу с песеты. Она сказала, что бог
меня помилует. Я в этом усомнился и стал читать листовки и пить джин с
хинной.
Ко мне подошел старый официант, которого я знал еще по прежним
временам, То, что он сказал, меня удивило.
— Нет,-- сказал я.-- Не верю.
— Да,-- настаивал он и махнул головой и подносом в одном и том же
направлении.-- Только не оборачивайтесь. Он там.
— Не мое это дело,-- сказал я ему.
— Да и не мое тоже.
Он ушел, я купил вечерние газеты у только что появившейся другой
старухи и стал читать их. Относительно того человека, на которого указывал
официант, сомнений не было. Мы оба слишком хорошо его знали. Я мог только
подумать: "Ну и глупец. Просто сумасшедший".
Тут подошел один греческий товарищ и подсел за мой столик. Он
командовал ротой в Пятнадцатой бригаде и при бомбежке его завалило. Четверо
рядом с ним были убиты, его же продержали под наблюдением в госпитале, а
теперь посылали в дом отдыха или как это сейчас называется...
— Как дела, Джон? — спросил я.-- Угощайтесь.
— А как называется, что вы пьете, мистер Эмундс?
— Джин с хинной.
— Это какая же хинная?
— Индийская. Попробуйте.
— Я много не пью. Но хинная — это хорошо от лихорадки. Я выпью.
— Ну, что говорят врачи о вашем здоровье, Джон?
— А мне не нужны врачи. Я здоров. Только в ушах все время жужжит.
— Вам все-таки следовало бы зайти к врачу, Джон.
— Я был. Он не понимает. Говорит — нет направления.
— Я скажу им. Я там всех знаю. Что, этот доктор — немец?
— Так точно,-- сказал Джон.-- Немец. Английский говорит плохо.
Тут снова подошел официант. Это был старик с лысой головой и весьма
старомодными манерами, которых не изменила и война. Он был очень озабочен.
— У меня сын на фронте,-- сказал он.-- Другого убили. Как же быть?
— Это ваше дело.
— А вы? Ведь раз уж я вам сказал...
— Я зашел сюда выпить перед ужином.
— Ну, а я работаю здесь. Но скажите, как быть?
— Это ваше дело,-- сказал я.-- В политику я не мешаюсь. Вы понимаете
по-испански? — спросил я греческого товарища.
— Нет. Только несколько слов. Но я говорю по-гречески, английски,
по-арабски. Давно я хорошо знал арабский. Вы знаете, как меня засыпало?
Нет. Я знаю только, что вы попали под бомбежку. И все.
У него было смуглое, красивое лицо и очень темные руки, которые все
время двигались. Он был родом с какого-то греческого острова и говорил очень
напористо.
- Ну, так я вам расскажу. У меня большой военный опыт. Прежде я был
капитаном греческой армии тоже. Я хороший солдат. И когда увидел, как
аэроплан летает над нашими окопами в Фуентес-дель-Эбро, я стал следить. Я
видел, что аэроплан прошел, сделал вираж, и сделал круг (он показал это
руками), и смотрел на нас. Я говорю себе: "Ага! Это для штаба. Произвел
наблюдения. Сейчас прилетят еще".
И вот, как я и говорил, прилетели другие. Я стою и смотрю. Смотрю все
время. Смотрю наверх и объясняю роте, что делается. Они шли по три и по три.
Один впереди, а два сзади. Прошли еще три, и я говорю роте: "Теперь о'кей.
Теперь ол райт. Теперь нечего бояться". И очнулся через две недели.
— А когда это случилось?
— Уже месяц. Понимаете, каска мне налезла на лицо, когда меня
засыпало, и там сохранился воздух, и, пока меня не откопали, я мог дышать.
Но с этим воздухом был дым от взрыва, и я от этого долго болел. Теперь я
0'кей, только в ушах звенит. Как, вы говорите, называется то, что вы пьете?
— Джин с хинной. Индийская хинная. Тут, знаете, было до войны очень
шикарное кафе, и это стоило пять песет, но тогда за семь песет давали
доллар. Мы недавно обнаружили здесь эту хинную, а цену они не подняли.
Остался только один ящик.
— Очень хороший напиток. Расскажите мне, как тут было, в Мадриде, до
войны?
— Превосходно. Вроде как сейчас, только еды вдоволь. Подошел официант
и наклонился над столом.
— А если я этого не сделаю? — сказал он.-- Я же отвечаю.
— Если хотите, подите и позвоните по этому номеру. Запишите.-- Он
записал.-- Спросите Пепе,-- сказал я.
— Я против него ничего не имею,-- сказал официант.-- Но дело в
Республике. Такой человек опасен для нашей Республики.
— А другие официанты его тоже узнали?
— Должно быть. Но никто ничего не сказал. Он старый клиент.
— Я тоже старый клиент.
— Так, может быть, он теперь тоже на нашей стороне?
— Нет,-- сказал я.-- Я знаю, что нет.
— Я никогда никого не выдавал.
— Это уж вы решайте сами. Может быть, о нем сообщит кто-нибудь из
официантов.
— Нет. Знают его только старые служащие, а они не донесут.
— Дайте еще желтого джина и пива,-- сказал я.-- А хинной еще немного
осталось в бутылке.
— О чем он говорит? — спросил Джон.-- Я совсем мало понимаю.
— Здесь сейчас человек, которого мы оба знали в прежнее время. Он был
замечательным стрелком по голубям, и я его встречал на состязаниях. Он
фашист, и для него явиться сейчас сюда было очень глупо, чем бы это ни было
вызвано. Но он всегда был очень храбр и очень глуп.
— Покажите мне его.
— Вон там, за столом с летчиками.
— А который из них?
— Самый загорелый, пилотка надвинута на глаз. Тот, который сейчас
смеется.
— Он фашист?
— Да.
— С самого Фуентес-дель-Эбро не видел близко фашистов. А их тут много?
— Изредка попадаются.
— И они пьют то же, что и вы? — сказал Джон.-- Мы пьем, а другие
думают, мы фашисты. Что? Слушайте, были вы в Южной Америке, Западный берег,
в Магальянесе?
— Нет.
— Вот где хорошо. Только слишком много восьме-ро-но-гов.
— Чего много?
— Восьмероногов.-- Он произносил это по-своему.-- Знаете, у них восемь
ног.
— А,-- сказал я.-- Осьминог.
— Да. Осьминог,-- повторил Джон.-- Понимаете, я и водолаз. Там можно
много заработать, но только слишком много восьмеро-ногов.
— А что, они вам досаждали?
- Я не знаю, как это? Первый раз я спускался в гавани Магальянес, и
сразу восьмероног. И стоит на всех своих ногах, вот так.-- Джон уперся
пальцами в стол, приподнял локти и плечи и округлил глаза.-- Стоял выше меня
и смотрел прямо в глаза. Я дернул за веревку, чтобы подняли.
— А какого он был размера, Джон?
— Не могу сказать точно, потому что стекло в шлеме мешает Но голова у
него была не меньше четырех футов. И он стоял на своих ногах, как на
цы-пучках, и смотрел на меня вот так (он выпялился мне в лицо). Когда меня
подняли и сняли шлем, я сказал, что больше не спущусь. Тогда старший
говорит: "Что с тобой, Джон? Восьмероног, он больше испугался тебя, чем ты
восьмеронога". Тогда я ему говорю: "Это невозможно!" Может, выпьем еще этого
фашистского напитка?
— Идет,-- сказал я.
Я следил за человеком у того стола. Его звали Луис Дельгадо. и в
последний раз я видел его в 1933-м в Сан-Себастьяне на стрельбе по голубям.
И помню, мы стояли с ним рядом на верхней трибуне и смотрели на финал
розыгрыша большого приза. Мы с ним держали пари на сумму, превышавшую мои
возможности, да, как мне казалось, превосходившую и его платежеспособность в
том году. Когда он, спускаясь по лестнице, все-таки заплатил проигрыш, я
подумал, до чего же он хорошо себя держит и все старается показать, что
считает за честь проиграть мне пари. Я вспомнил, как мы тогда стояли в баре,
потягивая мартини, у меня было удивительное чувство облегчения, как если бы
я сухим выбрался из воды, и вместе с тем мне хотелось узнать, насколько
тяжел для него проигрыш. Я всю неделю стрелял из рук вон плохо, а он
превосходно, хотя выбирал почти недосягаемых голубей и все время держал пари
на себя.
— Хотите реванш на счастье? — спросил он.
— Как вам угодно.
— Да, если вы не возражаете.
— А на сколько?
Он вытащил бумажник, заглянул в него и расхохотался.
— Собственно, для меня все равно,-- сказал он.-- Ну, скажем, на восемь
тысяч песет. Тут, кажется, наберется.
Это по тогдашнему курсу равнялось почти тысяче долларов.
— Идет,-- сказал я, и все чувство внутреннего покоя мигом исчезло и
опять сменилось пустым холодком риска.-- Кто начинает?
— Раскрывайте вы.
Мы потрясли тяжелые серебряные монеты по пяти песет в сложенных
ладонях. Потом каждый оставил свою монету лежать на левой ладони, прикрывая
ее правой.
— Что у вас? — спросил он.
Я открыл профиль Альфонса XIII в младенчестве
— Король,-- сказал я.
— Берите все эти бумажонки и, сделайте одолжение, закажите еще
выпить.-- Он опорожнил свой бумажник.-- Не купите ли у меня хорошую
двустволку?
— Нет,-- сказал я.-- Но, послушайте, Луис, если вам нужны деньги...
Я протянул ему туго сложенную пачку толстых глянцевито-зеленых тысячных
банкнот.
— Не дурите, Энрике,-- сказал он.-- Мы ведь поспорили, не так ли?
— Разумеется. Но мы достаточно знаем друг друга.
— Видимо, недостаточно.
— Ладно,-- сказал я.-- Ваше дело. А что будем пить?
— Как вы насчет джина с хинной? Очень славный напиток. Мы выпили джина
с хинной, и хотя мне было ужасно неприятно, что я его обыграл, я все же был
очень рад, что выиграл эти деньги; и джин с хинной казались мне вкусными как
никогда. К чему лгать о таких вещах и притворяться, что не радуешься
выигрышу, но этот Луис Дельгадо был классный игрок.
— Не думаю, чтобы игра по средствам могла доставлять людям
удовольствие. Как по-вашему, Энрике?
Не знаю. Никогда не играл по средствам
Будет выдумывать. Ведь у вас куча денег.
Если бы,-- сказал я. - Но их нет.
— О, у каждого могут быть деньги,-- сказал он.-- Стоит только
что-нибудь продать, вот вам и деньги.
— Но мне и продавать нечего. В том-то и дело.
— Выдумаете тоже. Я еще не встречал такого американца" Вы все богачи.
По-своему он был прав. В те дни других американцев он не встретил бы ни
в "Ритце", ни у Чикоте. А теперь, оказавшись у Чикоте, ън мог встретить
таких американцев, каких раньше никогда не встречал, не считая меня, но я
был исключением. И много бы я дал, чтобы не видеть его здесь.
Ну, а если уж он пошел на такое полнейшее идиотство, так пусть пеняет
на себя. И все-таки, поглядывая на его столик и вспоминая прошлое, я жалел
его, и мне было очень неприятно, что я дал официанту телефон отдела
контрразведки Управления безопасности. Конечно, он узнал бы этот телефон,
позвонив в справочное. Но я указал ему кратчайший путь для того, чтобы
задержать Дельгадо, и сделал это в приступе объективной справедливости и
невмешательства и нечистого желания поглядеть, как поведет себя человек в
момент острого эмоционального конфликта,-- словом, под влиянием того
свойства, которое делает писателей такими привлекательными друзьями.
Подошел официант
— Как же вы думаете? — спросил он.
— Я никогда не донес бы на него сам,-- сказал я, стремясь оправдать
перед самим собой то, что я сделал.-- Но я иностранец, а это ваша война, и
вам решать.
— Но вы-то с нами!
— Всецело и навсегда. Но это не означает, что я могу доносить на
старых друзей.
— Ну, а я?
— Это совсем другое дело.
Я понимал, что все это так, и ничего другого не оставалось сказать ему,
но я предпочел бы ничего о...
