Теодор Фонтане. Эффи Брист
страница №6
...ства, а в самом центре — король. Как раз напротив него былоприготовлено место для виновника торжества, то есть для рыцаря ордена
Калатравы. Но он не появлялся, хотя прошло уже много времени; тогда решили
начать пир без него, а его место, место против короля, так и осталось
незанятым.
— Ну и что же?
— Так вот, представьте себе, сударыня. Когда король, этот самый Педро,
хотел подняться, чтобы лицемерно выразить свое сожаление по поводу
отсутствия его "дорогого гостя", на лестнице послышались ужасающие вопли
слуг, и, прежде чем успели опомниться, какое-то существо промчалось мимо
длинного стола, вскочило на пустое кресло и положило на стол перед собой
отрубленную голову. Ролло недвижно уставился на короля, тот сидел как раз
напротив. Пес сопровождал своего господина в последний путь, и в тот момент,
как топор опустился, преданное животное подхватило падающую голову, и вот
теперь он, наш друг Ролло, сидит у длинного праздничного стола и обличает
убийцу — короля.
Эффи притихла, потом сказала:
— Крампас, в своем роде это занимательно, и только поэтому я вам
прощаю. С вашей стороны было бы любезнее рассказывать истории иного рода. И
о Гейне тоже. Гейне писал стихи ведь не только о Вицлипуцли, доне Педро и
вашем Ролло. Мой не способен на это. Подойди ко мне, Ролло! Бедное животное,
теперь я не могу на тебя смотреть, не думая о рыцаре ордена Калатравы,
которого тайно любила сама королева... Позовите, пожалуйста, Крузе, чтобы он
собрал посуду и уложил в сумку. На обратном пути вы обязательно расскажете
мне что-нибудь другое, совсем другое.
Крузе пришел. Но когда он взялся за стаканы, Крампас бросил:
— Крузе, один, вот этот, оставьте. Его я возьму сам.
— Слушаюсь, господин майор.
Эффи, которая слышала это, покачала головой. Затем рассмеялась.
— Крампас, что, собственно, пришло вам в голову? Крузе достаточно
глуп, чтобы не задумываться над подобными вещами, а если и задумается, то
вряд ли к чему придет. Но это не дает вам права этот стакан... этот
тридцатипфенниговый стакан со стекольного завода "Жозефин"..,
— Ваша издевка над ценой стакана тем более подчеркивает для меня его
ценность.
— Он неисправим. В вас много юмора, но юмора весьма своеобразного.
Если я правильно понимаю, вы хотите разыграть роль Фульского короля*.
Он кивнул, хитро улыбаясь. Эффи продолжала: - Ну что ж, положим. Каждый
сходите ума по-своему. И как поступаете вы, вы сами знаете. Я вправе лишь
сказать, что роль, которую вы хотите мне навязать, для меня далеко не
лестна. Я не хочу быть рифмой к вашему Фульскому королю (Рифмой к Tuhle
является Вuhlе, т. е. любовница (нем.)) Оставьте стакан у себя, но не
делайте из этого компрометирующих меня выводов. Я расскажу об этом
Инштеттену.
— Вы не сделаете этого, сударыня.
— Почему?
— Инштеттен не тот человек, чтобы воспринимать вещи такими, какими их
хотят представить.
Эффи пристально посмотрела на него, но через мгновение, смущенно и
почти в замешательстве, опустила глаза.
Глава восемнадцатая
Эффи была недовольна собой и теперь даже радовалась, что наконец решила
прекратить на всю зиму эти совместные прогулки. Обдумывая все, о чем они
говорили, перебирая в уме все прозвучавшие в течение этих недель и дней
намеки, она не находила ничего, что давало бы ей повод упрекнуть себя в
чем-либо. Крампас был умен, обладал большим чувством юмора и жизненным
опытом. Он был свободен от предрассудков, и, если бы она стала держать себя
с ним чопорно и натянуто, это выглядело бы мелочным и жалким. Нет, она не
могла упрекнуть себя в том, что переняла его тон, но все же у нее было
смутное чувство перенесенной опасности. Она поздравляла себя с тем, что все
это уже позади. Частые встречи en famille (В интимном кругу (франц.)) в
будущем вряд ли могли иметь место, они почти исключались по причине домашних
условий Крампаса. Если же и придется встретиться во время визитов к соседним
дворянским семьям — зимой это могло случиться,-- то такие встречи будут
единичны и очень мимолетны. Эффи обдумала все это с растущим удовлетворением
и нашла, что ее отказ от того, чему она обязана благодаря встречам с
майором, не будет для нее слишком тяжелым. К тому же, Инштеттен сообщил, что
в этом году поездок в Варцин у него не будет: князь едет в Фридрихсру*,
который становится ему, по-видимому, милее. С одной стороны, Инштеттен
сожалеет об этом, с другой — доволен, что теперь может всецело посвятить
себя дому, и, если она согласна, они еще раз, по его записям, мысленно
проделают путешествие по Италии. Такое повторение весьма важно, это дает
возможность усвоить все на длительный срок. Даже вещи, которые видел бегло и
о которых теперь хранишь в душе весьма смутное представление, в результате
такого дополнительного изучения полностью восстанавливаются в сознании и
становятся твоим достоянием. Он еще долго развивал эту идею, а затем
добавил, что Гизгюблер, знающий весь "итальянский сапог"* до Палермо, просил
разрешения при этом присутствовать. Эффи, для которой простые, незатейливые
вечера, где можно было бы непринужденно поболтать, оставив "итальянский
сапог" и фотографии, которые собирался демонстрировать Инштеттен, были бы
намного приятнее, согласилась неохотно; между тем Инштеттен, весь во власти
своих планов, ничего не заметил и продолжал:
— Конечно, присутствовать будет не только Гизгюблер. Непременно должна
быть Розвита с Анни. Когда я представляю себе, как мы поднимаемся по Canal
grande* и слышим вдали песни гондольеров, а в трех шагах от нас Розвита
склоняется над Анни и поет "Цыплята из Гальберштадта" или что-нибудь в этом
роде, ты же сидишь и вяжешь мне большую зимнюю шапку, мне кажется, это будут
чудные зимние вечера. Что ты скажешь на это, Эффи?
Подобные вечера не только планировались, но и начинали проводиться в
жизнь. По всей вероятности, они продолжались бы много недель, если бы
невинный, добрейший Гизгюблер, несмотря на свою огромную антипатию к
двуличному поведению, не стал слугой сразу двух господ. Одним из тех, кому
он служил, был Инштеттен, другим — Крампас, и если Гизгюблер уже ради Эффи
с искренней радостью следовал приглашениям Инштетте-на на итальянские
вечера, то радость, с которой он повиновался Крампасу, была еще большей.
Дело в том, что еще до рождества согласно плану Крампаса должен был
ставиться спектакль "Неосмотрительный шаг"*, и накануне третьего
итальянского вечера Гизгюблер воспользовался случаем и заговорил о том, что
роль Эллы собирались поручить Эффи.
Это ее словно наэлектризовало. Никакая Падуя и Виченца не шли с этим в
сравнение! Эффи не любила вспоминать старое. Она стремилась к новому, к
постоянной смене впечатлений. Но как будто тайный голос шепнул ей:
"Берегись!" — и все же она спросила, несмотря на радостное возбуждение:
— Это придумал майор?
— Да. Вы знаете, сударыня, он единогласно избран в Комитет
развлечений. Наконец-то можно надеяться на очень милую зиму в "Ресурсе". Он
словно создан для этого.
— Он тоже будет играть?
— Нет, от этого он отказался. И, я должен сказать, к сожалению. Он
ведь все может и превосходно сыграл бы Артура фон Штетвица. Он же взял на
себя только режиссуру.
— Тем хуже.
— Тем хуже? — удивился Гизгюблер.
— О, не принимайте моих слов всерьез. Это замечание означает, скорее,
еовсем обратное. Конечно, с другой стороны, в майоре есть что-то властное,
он любит навязывать свою волю. И* придется играть, как угодно ему, а не так,
как тебе самой.
Она тараторила, все более запутываясь в противоречиях.
"Неосмотрительный шаг" был действительно поставлен, и именно потому,
что в распоряжении имелось всего четырнадцать дней (последняя неделя перед
рождеством была не в счет), все напрягли свои силы, и результат был
превосходен; участники, и прежде всего Эффи, пожали обильный успех. Крампас
действительно удовлетворился только режиссурой и, насколько строг он был по
отношению ко всем, настолько мало он подсказывал на репетициях Эффи. То ли
Гизгюблер сообщил ему о разговоре с ней, то ли Крампас заметил сам, что она
сторонилась его? Но он был умен и достаточно хорошо знал женщин, чтобы не
мешать естественному ходу событий, который был ему более чем прекрасно
известен из собственного опыта.
Вечером, после спектакля в "Ресурсе", разошлись поздно, и было уже за
полночь, когда Инштеттен и Эффи вернулись домой. Иоганна еще не спала, чтобы
встретить их, и Инштеттен, немало гордившийся своей молодой женой, рассказал
горничной, как очаровательно выглядела госпожа и как хорошо она играла.
Жаль, что он заранее не подумал о том, что и сама Иоганна, и Христель, и
старая Унке, жена Крузе, прекрасно могли бы посмотреть спектакль с галереи
для музыкантов. Там были многие. Затем Иоганна ушла, и усталая Эффи легла в
постель. Но Инштеттен, которому хотелось еще поболтать, пододвинул стул и
сел у кровати жены, нежно глядя на нее и сжимая ее руку в своей.
— Да, Эффи, это был прелестный вечер. Я получил большое удовольствие
от милой пьесы. Подумай только, автор ее — советник судебной палаты, просто
трудно поверить. К тому же — из Кенигсберга. Но чему я радовался больше
всего, так это игре моей восхитительной малютки жены, вскружившей всем
головы.
— Ах, оставь, Геерт. Я и так достаточно тщеславна.
— Пусть тщеславна, согласен. Но далеко не так, как другие. И это в
дополнение к твоим семи добродетелям.
— Семью добродетелями обладают все.
— Просто я оговорился. Помножь их число еще на семь.
— Как ты галантен, Геерт. Если бы я тебя не знала, я бы испугалась. А
может, за этим что кроется?
— У тебя нечистая совесть? Ты сама когда-нибудь подслушивала под
дверьми?
— Ах, Геерт, я действительно боюсь.-- И она села в постели, пристально
глядя на него.-- Может, позвонить Иоганне, чтобы она принесла нам чай? Ты
так охотно пьешь его перед сном.
Он поцеловал ей руку.
— Нет, Эффи. После полуночи даже кайзер не может требовать чашку чая.
Ты же знаешь, что я не люблю заставлять людей делать для себя больше, чем
это необходимо. Нет, я не хочу ничего, только смотреть на тебя и радоваться,
что ты моя. Порой я сильней ощущаю, каким сокровищем обладаю. А ведь ты
могла быть такой, как бедная госпожа Крампас. Она просто ужасна, ко всем
неприветлива, а тебя так готова стереть с лица земли.
— Ах, прошу тебя, Геерт, это тебе показалось. Бедная женщина! Я лично
ничего не заметила.
— Потому что ты не видишь подобных вещей. Но это именно так, как я
тебе говорю. Бедняга Крампас был страшно смущен, он избегал подходить к тебе
и почти не смотрел в твою сторону. А это тем более странно, что он прежде
всего дамский угодник, причем такие дамы, как ты — его слабость. И держу
пари, никто не знает это лучше, чем моя малютка жена. Я ведь помню, какое
поднималось стрекотанье, когда по утрам он приходил к нам на веранду, или
когда мы проезжали вместе по берегу, или гуляли на молу. Все так, как я тебе
говорю, сегодня же майора будто подменили: он боялся своей жены. И я не
осуждаю его. Майорша — подобие нашей Крузе, и, доведись мне выбирать из них
двоих, я не знал бы, на ком остановиться.
— Зато я знаю. Ведь они так различны. Бедная майорша несчастна, а
Крузе — жуткая женщина.
— А ты за кого, за несчастную?
— Конечно.
— Ну, знаешь, это дело вкуса. Сразу видно, что ты еще не была
несчастной. Впрочем, Крампас ловко обводит бедную женщину. Всегда что-нибудь
изобретет, лишь бы оставить ее дома.
— Но ведь сегодня она присутствовала.
— Сегодня да. Иного выхода не было. Но, когда я договаривался с ним
прокатиться к лесничему Рингу (он, Гизгюблер и пастор, на третий день
праздника), ты бы только видела, с какой ловкостью он доказал жене, что ей
следует остаться дома.
— Разве там будут только мужчины?
— Упаси боже. Тогда бы отказался и я. Поедешь ты и еще две-три дамы,
не считая дам из поместий.
— Но это уж мерзко с его стороны, я говорю о Крампасе. Его тоже
постигнет кара.
— Да, когда-нибудь постигнет. Но я считаю, что наш друг относится к
тем людям, кто не ломает себе голову над будущим.
— Ты считаешь его плохим человеком?
— Не то чтобы плохим, пожалуй наоборот. Во всяком случае, у него есть
хорошие стороны. Но он, как бы это сказать, наполовину поляк, и на него ни в
чем нельзя положиться, особенно, если дело касается женщин. Прирожденный
игрок. Но не за игорным столом, он — азартный игрок в жизни, и за ним нужно
следить, как за шулером.
— Хорошо, что ты предупредил. Я буду с ним осторожней.
— Да, постарайся, но не подчеркивай этого: иначе получится хуже.
Непринужденность — это всегда самое лучшее, а еще лучше, конечно, характер,
твердость, но самое главное, чтобы душа была чиста.
Она посмотрела на него с удивлением.
— Да, конечно. Но не говори больше ничего, особенно того, что меня
огорчает. Знаешь, мне кажется, будто наверху танцуют. Странно, что это
повторяется. Я думала, ты только шутил.
— Как сказать! Нужно быть умницей, и тогда не придется бояться.
Эффи кивнула и снова вспомнила, как Крампас называл ее мужа
"воспитателем".
Наступил сочельник и миновал так же быстро, как в прошлом году. Из
Гоген-Креммена пришли подарки и письма. С поздравительными стихами явился
Гизгюблер. Кузен Брист прислал из Берлина открытку — заснеженный ландшафт с
телеграфными столбами, на проводах которых сидела, нахохлившись, птичка, Для
Анни была устроена елка со свечами, девочка так и тянулась ручонками к
.огонькам. Инштеттен, довольный и веселый, радовался своему домашнему
счастью и очень много занимался ребенком. Розвиха диву давалась, видя
господина таким веселым и нежным. Эффи тоже без умолку болтала и много
смеялась, правда не от души: что-то угнетало ее, она только не знала, винить
ли в этом Инштеттена или себя. Крампас, между прочим, не прислал
праздничного поздравления. Что ж, хорошо! Хотя нет, это немного обидно.
Почему его ухаживания внушали ей страх, а его равнодушие задевало ее? Эффи
начинала понимать, что в жизни не всегда бывает так, как следует быть.
— Ты почему-то нервничаешь, — сказал ей однажды Инштеттен.
— Да, ты не ошибся. Ко мне все так хорошо относятся, особенно ты. Мне
кажется, я не заслуживаю этого. И это меня угнетает.
— Не стоит себя этим мучить, Эффи. В конце концов каждый получает по
заслугам.
Эффи внимательно посмотрела на мужа. Ей показалось (ведь совесть ее
была нечиста), что эту двусмысленную фразу он сказал не без умысла.
К вечеру к ним зашел пастор Линдеквист — поздравить с праздником и
справиться относительно поездки в лесничество Увагла. Дело в том, что
Крампас предложил ему место в своих санях, а ни майор, ни денщик, которому
придется править лошадьми, дороги не знают.
Хотелось бы поехать всем вместе под руководством ланд-рата, его сани
пойдут впереди, а за ними последуют сани майора, а может и Гизгюблера. Надо
думать, что его Мирамбо — непонятно почему наш милый Алонзо, обычно такой
осмотрительный, так доверяет ему — знает дорогу не лучше веснушчатого улана
из Трептова.
Инштеттена позабавило это маленькое затруднение, Он согласился помочь,
приняв предложение Линдекви-ста: ровно в два приехать на Рыночную площадь и
немедля взять в свои руки руководство этой поездкой. Так и сделали. Когда
ровно в два Инштеттен проезжал по Рыночной площади, Крампас из своих саней
раскланялся с Эффи и присоединился к Инштеттену. В санях рядом с ним сидел
Линдеквист. За ними последовали сани Гизгюблера, где восседали аптекарь и
доктор, пер^ вый в элегантной кожаной куртке, отделанной мехом: куницы, а
второй в медвежьей шубе, по которой нетрудно было догадаться, что она
служила ему по меньшей мере лет тридцать,-- в молодости Ганнеманн служил
корабельным хирургом на китобое, ходившем в гренландские воды. Мирамбо ерзал
на облучке, он не был искушен в езде на санях, как и предполагал Линдеквист.
Через две минуты миновали мельницу Утпателя. Дальше, между Кессиной и
Уваглой, где, по преданию, некогда был храм вендов*, шел узкой полосой лес,
шириной не более тысячи шагов и мили полторы длиной. Справа за лесом
начиналось море, а слева, насколько мог окинуть глаз, тянулась плодородная,
великолепно возделанная равнина. Здесь-то вдоль опушки леса и мчались теперь
трое саней. На некотором расстоянии от них двигалось несколько старинных
карет, в которых, видимо, сидели остальные гости лесничего. Одна из карет,
на старомодных высоких колесах, была явно папенгагенская. Гюльденклее
прослыл наилучшим оратором округа (он говорил лучше Борка, и даже лучше
самого Гразенабба) и свое присутствие на праздниках считал обязательным.
Ехали быстро: помещичьи кучера подстегивали лошадей и не давали себя
обогнать, так что к трем часам все прикатили к лесничеству. Ринг, статный
мужчина лет пятидесяти пяти, молодцеватый, с военной выправкой',, участник
первого похода в Шлезвиг* еще при Врангеле* и Бонине* и герой при взятии
Даневерка, стоял в дверях и сам принимал гостей. Те раздевались и,
поприветствовав хозяйку, тут же садились за длинный стол, где их ждали горы
пирожных и кофе. Жена лесничего, робкая и застенчивая по природе, стеснялась
своей роли хозяйки, чем явно раздражала безмерно тщеславного лесничего,
которому хотелось, чтобы у него все было щеголевато, с размахом. К счастью,
его неудовольствие не успело прорваться: их дочери, смазливые девочки, одна
четырнадцати, другая тринадцати лет, с лихвой искупали то, что недоставало
матери. Они явно удались в отца. В особенности старшая, Кора. Она сразу же
принялась кокетничать с Инштеттеном и Крампасом, и оба живо откликнулись.
Эффи это рассердило, но она тут же устыдилась того, что это ее раздражает.
Своей соседке Сидо-пии Гразенабб она сказала:
— На удивление, и я была такой же, когда мне было четырнадцать.
Эффи подумала, что Сидония не согласится, по крайней мере возразит:
"Ну, что вы!" А та вместо этого изрекла:
*-- Воображаю себе!
— А как ее балует отец, — ответила, смутившись, Эффи, для того чтобы
хоть что-нибудь сказать.
— Вот именно. Никакого воспитания! Это так характерно для нашего
времени!
Эффи умолкла.
Кофе выпили быстро, — всем хотелось хоть с полчаса покататься по лесу
и, что самое интересное, посмотреть небольшой заповедник, в котором держали
прирученных животных. Кора открыла в решетчатом заборе калитку и вошла. К
ней сейчас же бросились лани. Картинка была, по правде говоря, необычайно
прелестна, прямо сценка из сказки. Но тщеславие этого юного существа, этой
девочки, знавшей, что она сейчас очень эффектна, портило чистоту
впечатления, по крайней мере у Эффи.
"Нет,-- решила она про себя,-- такой я никогда не была. Может быть, мне
тоже не хватало воспитания, на что сейчас намекнула эта ужасная Сидония, а
может и еще чего. Дома все были ко мне слишком добры, меня слишком любили.
Но кажется, я никогда не жеманилась. Этим как раз грешила Гульда Нимейер.
Поэтому она и не понравилась мне, когда я снова увидела ее этим летом".
На обратном пути в лесничество пошел снег. Крампас присоединился к Эффи
и выразил свое сожаление, что не имел возможности поздороваться с ней.
Потом, показав на крупные снежные хлопья, сказал:
— Если так будет продолжаться и дальше, нас совсем занесет.
— Ничего страшного. Со снегопадом у меня связано приятное
представление о защите и помощи.
— Это для меня ново, сударыня.
— Да,-- продолжала Эффи и попыталась засмеяться, — представления --
это нечто своеобразное и возникают они необязательно на почве того, что
человек пережил лично; часто они связаны с тем, что он слыхал или о чем
знает чисто случайно. Вы очень много читали, майор, но одного стихотворения
— это, конечно, не Гейне, не "Морское видение" или "Вицлипуцли" — вы не
знаете. Стихотворение называется "Божья стена"*, я выучила его наизусть в
Гоген-Креммене, у нашего пастора, много лет тому назад, когда была совсем
еще маленькой.
— "Божья стена",-- повторил Крампас. — Красивое название, а как оно
связано с содержанием?
— Это простая история и очень короткая. Где-то была война, в зимнее
время. Одна старая вдова страшно боялась врагов и стала молить господа,
чтобы он окружил ее стеной и защитил от них. Бог послал снегопад, и враги
прошли ее дом, даже не заметив,
Крампас как будто смутился и заговорил о другом. Когда вернулись в
лесничество, было уже темно.
Глава девятнадцатая
После семи гости сели за стол, радуясь, что снова зажгли нарядную елку,
сверху донизу увешанную серебряными шарами. Крампасу еще не приходилось
бывать в доме у Ринга, и все здесь приводило его в изумление. Камчатная
скатерть, великолепное серебро, ведерко для охлаждения вин — все, как
говорится, поставлено на широкую ногу, все гораздо богаче, чем бывает у
лесничего средней руки. А разгадка оказалась простой: жена Ринга, эта
робкая, молчаливая женщина, происходила из богатой семьи — ее отец
занимался в Данциге зернотор-говлей. Оттуда же были и картины на стенах:
зерноторговец с супругой, вид трапезной Мариенбургского замка* и хорошая
копия знаменитой приалтарной иконы Мемлинга* из данцигской церкви девы
Марии; монастырь Олива* был представлен дважды: резьбой по дереву и картиной
маслом. Кроме того, над буфетом висел потемневший от времени портрет
Неттельбека*, случайно сохранившийся от скромной обстановки предшественника
Ринга: на аукционе, устроенном года полтора тому назад после смерти старого
лесничего, вначале никто не хотел покупать эту вещь; тогда, возмущенный
подобным пренебрежением, отозвался Инштеттен. Тут уж и новому лесничему
пришлось настроиться на патриотический лад, и защитник Кольберга занял свое
прежнее место.
По правде говоря, портрет Неттельбека оставлял желать много лучшего,
тогда как вся обстановка говорила о благосостоянии, почти граничащем с
роскошью; не отставал и обед, только что поданный, и все гости с большим или
меньшим пристрастием стали отдавать ему должное. Только Сидония Гразенабб,
сидевшая между Инштеттеном и пастором Линдеквистом, стала ворчать,
оказывается она увидела Кору.
— Опять эта избалованная девчонка, эта несносная Кора. Посмотрите,
Инштеттен, она расставляет маленькие рюмки, словно это невесть какое
искусство. Просто официантка, хоть сейчас в ресторан! Невыносимо смотреть! А
какие взгляды бросает на нее ваш приятель Крампас! Что ж, он нашел
благодатную почву! Я вас спрашиваю, к чему все это приведет?
Собственно говоря, Инштеттен считал, что она во многом права, но тон ее
был так оскорбительно груб, что он не без иронии заметил:
— Да, почтеннейшая, к чему все это приведет? Мне это тоже неизвестно.
А Сидония уже позабыла о нем и обратилась к соседу, сидевшему слева:
— Скажите, пастор, вы уже начали заниматься с этой четырнадцатилетней
кокеткой?
— Да, фрейлейн.
— Простите мне это замечание, но что-то не видно, чтобы вы ее как
следует взяли в работу. В наше время это, правда, не просто, но, к
сожалению, и те, на кого возложена забота о душах подрастающего поколения,
не всегда проявляют должное рвение. А все-таки ответственность несут, я
считаю, родители и воспитатели.
Линдеквист ответил ей не менее насмешливым тоном, чем Инштеттен, что
это верно, но что слишком силен дух времени.
— Дух времени! — сказала Сидония. — Не говорите об этом, я и слушать
не буду, это только признание своей слабости, своего банкротства. Я знаю!
Никто не желает принимать решительных мер, все плывут по течению, стараясь
избежать неприятностей. Ибо долг — это неприятная штука! Поэтому так легко
забывают о том, что когда-нибудь от нас потребуют обратно вверенное нам
добро. Тут необходимо энергичное вмешательство, дорогой пастор, нужна
суровая дисциплина. Конечно, плоть наша слаба, но...
В этот момент на столе появился ростбиф по-английски, и Сидония
принялась щедрою дланью наполнять свою тарелку, не замечая, что Линдеквист
наблюдает за нею с улыбкой. И, поскольку она не заметила этой улыбки, она,
ни мало не смутившись, продолжала:
— Впрочем, в этом доме ничего другого и ждать не приходится, здесь с
самого начала все пошло вкривь и вкось. Ринг, Ринг... Если не ошибаюсь,
кажется, в Швеции, или где-то еще, был какой-то легендарный король с этим
именем. Вы не находите, что наш Ринг держит себя так, словно и в самом деле
ведет свою родословную от этого короля? А мать его — я ведь ее знала --
была гладильщицей в Кеслине.
— В этом я не вижу ничего дурного.
— Ничего дурного? В этом я тоже не вижу ничего дурного! Однако тут
есть кое-что и похуже. Я полагаю, что вы, как служитель церкви, считаетесь с
общественными установлениями? По-моему, старший лесничий самую малость выше
простого лесничего. А у простого лесничего не бывает ни подобных ведер для
охлаждения вин, ни такого серебра. Это выходит из всяких рамок, оттого-то и
детки вырастают такие, как Кора.
Сидония, готовая в любое время предсказывать всякие ужасы, в минуты
подъема изливала свой гнев полными до краев чашами. Похоже было, что и
сейчас она настраивалась окинуть будущее взором Кассандры*. К счастью, в
этот момент на столе появился дымящийся пунш, которым у Рингов неизменно
оканчивался рождественский праздник, и "хворост", искусно положенный
огромной горой, более высокой, чем гора пирожных, несколько часов тому назад
поданных к кофе. Теперь в качестве главного действующего лица на сцену
выступил сам Ринг, который до сих пор держался несколько на заднем плане. С
торжественным видом, словно священнодействуя, он ловко и виртуозно принялся
наполнять стоявшие перед ним старинные граненые бокалы, демонстрируя своего
рода искусство, искусство виночерпия, которое остроумная, к сожалению
сегодня отсутствовавшая госпожа фон Падден метко назвала однажды "круговым
разливом en cascade (Водопадом (франц.)". Струя играла золотисто-красным
цветом, причем Ринг никогда не проливал ни капли. Так было и сегодня. И вот,
когда в руках у каждого, даже у белокурой Коры, присевшей на колени к
"милому дяде Крампасу", был полный бокал, из-за стола поднялся старый
Папенгаген, чтобы произнести, как было принято на такого рода праздниках,
тост в честь дорогого лесничего.
— На свете бывают разные кольца (Ринг (Ring) — по-немецки означает
"кольцо", "круг"), — примерно так начал он,-- годовые кольца на деревьях,
кольца для гардин, обручальные кольца. Что же касается обручальных колец, --
а о них здесь скоро придется завести разговор, — думается, не за горами тот
день, когда обручальное колечко появится тут, в этом доме, и украсит
безымянный пальчик одной маленькой очаровательной ручки...
— Это неслыханно! — буркнула Сидония в сторону пастора.
— Да, друзья мои,-- торжественным тоном продолжал Гюльденклее,-- на
свете имеется много колец, есть даже "История о трех кольцах"* --старая
еврейская легенда, которую все мы прекрасно знаем и которая, однако, не
принесла и не принесет ничего хорошего, кроме раздора и смуты (сохрани нас
от них господь), как, впрочем, и всякое другое либеральное старье. На этом,
дорогие друзья, разрешите мне кончить, дабы не злоупотреблять вашей
снисходительностью и вашим терпением. Итак, я пью не за все три кольца, я
пью только за одно кольцо, за нашего Ринга, который был, есть и будет
настоящим золотым кольцом, как ему и подобает, и который объединил сейчас
все лучшее, что есть в нашем милом Кессинском округе, всех тех, кто с богом
стоит за кайзера и отечество, — а такие, слава богу, еще не перевелись у
нас! (Всеобщее ликование.) Ринг объединил их здесь, за своим гостеприимным
столом! Итак, я пью за этого Ринга! Ваше здоровье!
Со всех сторон раздались приветственные возгласы, все окружили хозяина,
вынужденного во время этого тоста уступить "разлив еп сазсайе" сидевшему
напротив Крампасу, а домашний учитель, находившийся на нижнем конце стола,
бросился к роялю и заиграл первые такты известной прусской песни, после чего
все встали и торжественно подхватили: "Да, я пруссак и пруссаком
останусь..."
— Нет, это действительно прекрасно! — уже после первой строфы сказал
Инштеттену старый Борке. — В других странах этого нет. .
— Естественно, — ответил Инштеттен, не особенно ценивший такого рода
патриотизм, — в других странах есть что-нибудь другое.
Пропели все строфы. Тут кто-то объявил, что сани поданы и стоят у
ворот, все сразу засуетились, никому не хотелось держать своих лошадей на
морозе. Внимание к лошадям и в Кессинском округе было самое главное. А в
сенях уже стояли две хорошенькие служанки, — Ринг держал только смазливых,
— чтобы помогать гостям одеваться. Все были в веселом расположении духа,
иные, быть может, даже несколько больше, чем следует, и посадка прошла
быстро и вроде без недоразумений, как вдруг все разом обнаружили, что не
поданы сани Гизгюблера. Сам Гизгюблер, по свойственной ему деликатности,
беспокойства не проявлял и тревоги не поднял. Тогда спросил Крампас, — ведь
кому-то нужно было спросить:
— Ну, что там случилось?
— Мирамбо не может ехать,-- сказал батрак. — Когда запрягали, его
лягнула в ногу левая пристяжная. Сейчас он лежит на конюшне и стонет.
Разумеется, позвали доктора'Ганнеманна. Он отправился на конюшню,
пробыл там минут пять или шесть и, вернувшись, изрек со спокойствием,
поистине достойным хирурга:
— Да, Мирамбо придется остаться. Сделать пока что ничего нельзя,
сейчас ему нужен покой и холод. Впрочем, ничего страшного нет.
Это было утешительно, однако заставило призадуматься, как же быть с
санями Гизгюблера. Тут вдруг Инштеттен вызвался заменить Мирамбо, обещая в
целости и сохранности доставить до города и доктора и аптекаря, эту
неразлучную медицинскую чету. Предложение было принято под хохот и веселые
шутки в адрес самого любезного в мире ландрата, готового разлучить-, ся даже
с молодой женой, лишь бы помочь ближнему. Между тем, едва доктор и Гизгюблер
оказались в санях, Инштеттен взялся за кнут и стегнул лошадей. Вслед за ним
тронули Крампас и Линдеквист. Когда Крузе подал к воротам сани ландрата,
Эффи заметила Сидонию; та подошла к ней с улыбкой и попросила разрешения
занять освободившееся место Инштеттена.
— В нашей карете так душно, отец это любит. И еще мне хочется
побеседовать с вами. Впрочем, я поеду в ваших санях только до Кваппендорфа,
а потом, у развилки в лесу, где дорога сворачивает на Моргениц, пересяду в
свою колымагу. Ведь папа еще и курит.
Эффи, правда, уже настроилась ехать одна, но выбора, к сожалению, не
было, ей пришлось согласиться, и фрейлейн села к ней в сани. Как только обе
дамы хорошенько устроились, Крузе хлестнул кнутом, и лошади понеслись мимо
дома лесничего (оттуда был прекрасный вид на море) вниз по довольно крутой
дюне, затем вдоль берега по дороге, которая почти целую милю, вплоть до
кессинского отеля, была прямой как стрела и только там через питомник
поворачивала к городу. Снегопад давно прекратился, воздух был свежий, а над
темнеющим морем висел серп луны, подернутый пеленой облаков. Крузе ехал у
самой воды, порой разрезая пену прибоя. Эффи немного знобило, она зябко
куталась в шубу и все еще не без умысла молчала. Она хорошо понимала, что
"душная карета" для Сидонии всего лишь предлог, чтобы сесть к ней и по
дороге сказать что-нибудь неприятное. А это не к спеху. К тому же она в
самом деле устала, вероятно, ее утомила прогулка по лесу, а может, виною был
пунш, которого она выпила несколько больше, чем следует, поддавшись уговорам
сидевшей с ней рядом госпожи фон Флемминг. Эффи закрыла глаза и притворилась
спящей, все больше и больше склоняя голову налево.
— Сударыня, не слишком наклоняйтесь. Можно легко вылететь из саней,
стоит им зацепиться за камень. Не забывайте, что у ваших саней нет кожаного
фартука, и, как я вижу, нет даже крючков для него.
— Да, я не люблю кожаных фартуков; по-моему, в фартукахесть какая-то
проза. А вылететь — это еще интересней, только уж прямо в морские волны. Не
беда, если придется принять холодную ванну... Впрочем, вы ничего ке слышите?
— Нет.
— Разве вы не слышите музыки?
— Какой? Органной?
— Нет, не органной. Это море, хотя нет, то что-то другое. Мне слышится
вдалеке беспредельно нежный звук, почти человеческий голос...
— Обман чувств, больше ничего, — изрекла Сидония, сообразив, что
настал подходящий момент завязать разговор.-- У вас, сударыня, расстроены
нервы. Вам уже чудятся голоса! Молите бога, чтобы это были праведные голоса!
— Я слышала... мне показалось... Пусть это глупо, но мне послышались
голоса морских сирен... А там, что там такое? Взгляните туда, вы видите, как
в небе сверкает. Это, должно быть, северное сияние?
— Ну конечно, — сказала Сидония,-- а вам, сударыня, мерещатся чудеса.
Откуда им быть? А если бы они и были, к чему создавать себе культ природы!
Между прочим, нам повезло, мы унеслись от разглагольствований нашего друга
лесничего, этого тщеславнейшего из смертных, насчет северного сияния. Держу
пари, он сказал бы, что небо специально ниспослало ему эту иллюминацию,
чтобы сделать его праздник более торжественным. Ну и глупец! И Гюльденклее
не нашел ничего лучшего, как славословить ему. А ведь Ринг пытается играть и
на религиозных чувствах — недавно он подарил нашей церкви покров для
алтаря. Вероятно, к вышиванию приложила свою ручку и Кора. Вот почему на
этом свете все идет вкривь и вкось. Всему виною эти нечестивцы, во всем
просвечивают их мирские цели. А ведь вместе с ними страдает и тот, кто всей
душой предан богу.
— Ах, в человеческую душу нелегко заглянуть.
— Так-то оно так. Впрочем, иногда это и не трудно. И она в упор
посмотрела на молодую женщину. Эффи сердито отвернулась, ничего не ответив.
— Да, у некоторых даже очень легко, — повторила Сидония, добившись,
чего ей хотелось, и продолжала с довольной улыбкой. — Вот, скажем к
примеру, наш лесничий. Я виню всех, кто подобным образом воспитывает своих
детей. Но у него есть хоть одна хорошая черта — у него душа нараспашку.
Это, впрочем, относится: и к его дочерям. Кора, уверяю вас, уедет в Америку
и станет миллионершей или проповедницей у методистов. Во всяком случае, она
погибла. Я еще никогда не видела, чтобы четырнадцатилетняя...
В этот момент сани остановились; и когда дамы стали всматриваться,
выясняя причину остановки, то заметили, что справа от них, на расстоянии
примерно тридцати шагов, остановились и двое других саней: слева
остановились сани Крампаса, справа, поодаль, те, которыми правил Инштеттен.
— Что там? — спросила Эффи.
Крузе повернулся вполоборота и сказал:
— Шлон, сударыня.
— Шлон? А что это такое? Я ничего там не вижу.
Крузе покачал головой, словно хотел сказать, что легче задать вопрос,
чем на него ответить. Впрочем, он был прав: объяснить в двух словах, что
такое шлон, не так-то просто. Но ему на помощь пришла Сидония, разбиравшаяся
здесь во всем и уж, во всяком случае, в шлоне.
— Да, сударыня, дело неважное, — сказала она.-- Лично для меня это не
страшно, я-то великолепно проеду. Сейчас подъедут кареты — они у нас на
высоких колесах, да и лошади наши привыкли. Но, а вот с такими санями, как
ваши, дело другое. Им не проехать, они провалятся в шлоне, и вам придется,
хочешь не хочешь, ехать в объезд.
— Провалятся! Но куда же, фрейлейн Сидония? Я ничего здесь не вижу.
Шлон — это, может быть, пропасть?
— Или еще что-нибудь, где пропадешь совсем? Я даже не предполагала,
что в этих местах есть подобные вещи.
— Как видите, есть, хотя и немного. Шлон — это небольшой водосток,
который выходит здесь справа из Го-тенского озера и почти незаметно вьется
по дюнам. Летом он иногда совсем пересыхает, можно проехать, даже не обратив
на него внимания.
— А зимой?
— О, зимой дело другое. — Правда, бывает это не всегда, но частенько.
Зимой он становится зогом.
— Боже мой, что за названия!
— Да, тогда он становится зогом и особенно опасен, если ветер с моря,
потому что он загоняет морскую волну в мелкое русло ручья. Но и это вы не
сразу заметите. В этом и заключается опасность — все ведь происходит под
землей. Дело в том, что прибрежный песок пропитывается на большую глубину
водой, и когда вы едете через эту полосу песка, то неожиданно начинаете
погружаться, словно это болото или топь.
— Теперь понятно, — живо откликнулась Эффи. — Это как у нас дома на
поймах.
И, несмотря на весь страх, у нее на душе сразу стало и радостно и
грустно.
Во время этого разговора Крампас вышел из своих саней и направился к
стоявшим у самого края саням Гизгюблера, чтобы посовещаться с Инштеттеном,
что же теперь предпринять. Он доложил, что Кнут хочет рискнуть, хочет
попытаться проехать, но он дурак и ничего в этом деле не смыслит. Здесь
могут решать только те, кто знаком с этой местностью.
Инштеттен, к великому удивлению Крампаса, тоже пожелал "рискнуть". А
почему бы и нет? Каждый раз в этом месте разыгрывается одна и та же история.
Люди здесь суеверны, с детства напуганы, а на самом деле может ничего и не
быть. Не Кнут: он действительно ничего в этом не смыслит, — пусть попробует
Крузе, а Крампас сядет в сани к дамам (там есть маленькое сиденье сзади),
чтобы помочь им, в случае если сани опрокинутся. Ведь это самое страшное,
что может случиться.
И вот Крампас предстал пред дамами в роли посла Инштеттена; весело
рассказав о данном ему поручении, он сел согласно приказу на маленькое
сиденье, представлявшее собой простую доску, обтянутую сукном, и крикнул
Крузе:
— Ну, Крузе, пошел!
А тот уже отвел лошадей шагов на сто назад, чтобы с разбега проскочить
через это место. Но в тот самый момент, когда лошади въехали в шлон, они
выше лодыжек погрузились в песок, и вывести их оттуда удалось с величайшим
трудом.
— Нет, ничего не получится, — сказал майор, и Крузе в знак согласия
кивнул головой.
В это время подъехали остальные во главе с каретой Гразенабба, и когда
Сидония, наскоро поблагодарив Эффи, попрощалась с ней и заняла -свое место
против отца, курившего, как всегда, большую турецкую трубку, карета
тронулась по направлению к шлону. Ноги лошадей, правда, глубоко увязали в
песке, но колеса легко преодолевали опасность, так что через какие-нибудь
полминуты карета Гразенаббов двинулась дальше. За нею последовали и другие.
Эффи не без зависти смотрела им вслед. Но в это время был найден выход и для
тех, кто ехал в санях, ибо Инштеттен, вместо того чтобы еще раз форсировать
шлон, решил просто-напросто мирно объехать его. Словом, поступил именно так,
как с самого начала предсказала Сидония. С правого края теперь раздавались
указания Инштеттена, предлагавшего ехать через дюны по этому берегу, следуя
за ним в направлении к Боленскому мосту. Пока оба кучера, Кнут и Крузе,
разбирались в том, что от них хочет Инштеттен, майор, сошедший с саней
вместе с фрейлейн Сидонией, чтобы помочь ей, снова вернулся к Эффи и сказал:
— Я не могу вас оставить одну, сударыня. С минуту Эффи колебалась, не зная,
как ей поступить, затем быстро отодвинулась в сторону, и майор занял место
слева от нее.
Крампас мог бы неправильно истолковать ее нерешительность, но он
слишком хорошо знал женщин, чтобы льстить своему тщеславию. Он ясно видел,
что в данной ситуации Эффи избрала единственно правильный выход. Ей просто
нельзя было не принять его предложения. И вот они снова мчались у самого
берега, вслед за двумя другими санями; вдали, на противоположной стороне,
маячили темные верхушки деревьев. Эффи смотрела в сторону леса, и ей
казалось, что сейчас они обогнут его и поедут той же самой дорогой, по
которой сегодня днем ехали к дому лесничего. Но Инштеттен, видимо, решил
иначе; и в тот момент, когда его сани миновали Болен-ский мост, он повернул
не на крайнюю, огибавшую лес дорогу, а на более узкую, проходившую через
самую чащу леса. Эффи вздрогнула. До сих пор перед ней был широкий простор,
залитый светом луны, а теперь все исчезло, и дорогу обступали темные
деревья. Эффи охватила сильная дрожь, которую она старалась сдержать, крепко
сцепив обе руки. В голове понеслись мысли и образы, вспоминалась старая
матушка из стихотворения "Божья, стена", и ей, как и матушке, вдруг
захотелось молиться, попросить господа бога и ее окружить какой-нибудь
крепкой стеной. Два-три раза губы ее прошептали слова этой молитвы, но вдруг
она поняла, что это пустые слова. Ей стало страшно, но чары неведомой силы
были так сладки, что она даже не пыталась противиться им.
— Эффи, — вдруг раздалось возле самого ее уха, и она услышала, что
голос его дрожит. Он взял ее руку и, нежно разжимая все еще сцепленные
пальцы, стал осыпать их горячими поцелуями. Эффи показалось, что силы
покидают ее.
Когда она открыла глаза, лес куда-то исчез, перед ними звенели
колокольчики впереди идущих саней. Они звучали, казалось, все ближе и ближе.
У мельницы Утпателя дюны окончились, еани влетели в город, справа замелькали
запорошенные снегом крыши маленьких домиков.
Не успела Эффи опомниться, как лошади остановились у подъезда дома
ландрата.
Глава двадцатая
Инштеттен, поднимая жену из саней, пристально посмотрел на нее, но не
стал заводить разговор об этой странной поездке вдвоем. На другое утро он
встал очень рано, был еще расстроен, хотя и боролся с собой, стараясь
обрести душевное равновесие.
— Ты хорошо спала? — спросил он Эффи за столом.
— Да.
— Ну и прекрасно. О себе, к сожалению, я этого не мог бы сказать. Мне
снилось, что ты провалилась с санями в шлон и что Крампас пытался спасти
тебя — иначе это назвать трудно, — но увяз вместе с тобой.
— Ты так странно говоришь это, Геерт. Ты хочешь меня упрекнуть, и я,
кажется, знаю за что,
— Неужели?
— Да, тебе не понравилось, что Крампас пришел к нам и предложил свою
помощь.
— Ты говоришь "к нам"?
— Да, к нам — ко мне и к Сидонии. Ты, видимо, совершенно забыл, что
майор пришел по твоему поручению. Ну, а потом, когда он уже сидел в санях на
узком сиденье, где, откровенно говоря, весьма неудобно, что ж, по-твоему,
мне следовало его прогнать, когда подкатила карета Гразенабба и все сразу же
двинулись дальше. Мне не хотелось поставить себя в смешное положение: ты
ведь этого всегда так боишься. Ну подумай, с твоего разрешения мы столько
раз ездили вместе с ним на прогулку верхом, а теперь вдруг нельзя ехать
вместе в санях? Нужно доверять благородному человеку, сказали бы в нашей
семье.
— Благородному человеку? — повторил Инштеттен, делая ударение на
слове "благородный".
— А ты разве не считаешь его таким? Ты же сам называл его кавалером,
даже отменным кавалером.
— Да, — сказал Инштеттен, как-то смягчаясь, хотя в голосе его звучала
ирония.-- Он кавалер, в этом ему отказать нельзя, да еще отменный, это тоже
верно. Но благородный ли? Моя милая Эффи, благородные люди выглядят
несколько иначе. Разве ты заметила в нем хоть сколько-нибудь благородства? Я
лично ни на грош.
Эффи задумчиво смотрела перед собой и молчала.
— Мне кажется, у нас с тобой одинаковое мнение. Впрочем, ты находишь,
что я сам виноват. А раз я сам виноват, то о каком-либо faux pas (Ложный
шаг, ошибка /франц./) я не могу говорить; в данной ситуации это отнюдь не то
слово. Значит, "сам виноват". Ну что ж, постараюсь, насколько это от меня
зависит, чтобы подобные прогулки не повторялись. Но и тебе мой совет — будь
с ним поосторожнее. Он человек не знающий приличий, у него свой взгляд на
молоденьких женщин. Я ведь его знаю давно.
— Твои слова я приму во внимание. Но мне кажется, что ты все-таки не
знаешь его.
— В нем-то я не ошибаюсь.
— А во мне? — сказала она с некоторым усилием и попыталась посмотреть
ему прямо в глаза.
— И в тебе тоже нет, моя милая Эффи. Ты маленькая, очаровательная
женщина, но твердость — это не по твоей части.
И Инштеттен поднялся, чтобы уйти. Но не успел он этого сделать, как в
дверях комнаты появился Фридрих с запиской Гизгюблера, адресованной,
разумеется, госпоже фон Инштеттен.
Эффи с улыбкой приняла ее.
— Тайная переписка с Гизгюблером, — сказала она. — Новый повод для
ревности, не правда ли, мой строгий супруг?
— Не совсем, дорогая Эффи. Льщу себя глупой надеждой, что между
Крампасом и Гизгюблером существует некоторая разница. Они, так сказать, люди
совершенно разной пробы. "Проба" — это мера чистого золота, однако это
слово можно при случае отнести также и к людям. Мне лично белое жабо
Гизгюблера, хотя таких жабо никто не носит, куда приятнее золотистой бородки
Крампаса. Но я не уверен, что женщины разделяют мой
вкус.
— Ты считаешь нас гораздо податливее, чем мы есть
на самом деле.
— Утешение весьма относительное. Но оставим это. Прочти лучше, что
тебе пишет Гизгюблер.
И Эффи стала читать:
"Мне хотелось бы узнать, как вы себя чувствуете, милостивая государыня.
Я знаю, что вы счастливо избегли опасности в шлоне. Но и в лесу, мне
кажется, было достаточно жутко. Только что из Уваглы приехал доктор
Ганнеманн, он успокоил меня относительно Ми-рамбо; вчера ушиб ему казался
опаснее, хотя нам об этом он не хотел говорить. А поездка была изумительная!
Через три дня мы встречаем Новый год. На сей раз нам пришлось отказаться от
пышного торжества, какое было, например, в позапрошлом году, но бал
состоится, и Вы, надеюсь, не откажете в любезности и приедете танцевать,
чтобы осчастливить всех нас, по меньшей мере глубоко преданного Вам Алонзо
Г.",
Эффи рассмеялась.
— Ну, что ты на это скажешь?
— Повторю то же самое: уж лучше Гизгюблер, чем Крампас.
— А не кажется ли тебе, что ты переоцениваешь Крампаса и
недооцениваешь Гизгюблера? Инштеттен в шутку погрозил ей пальцем.
Через три дня был канун Нового года. Эффи приехала в очаровательном
бальном платье, которое нашла у себя на столе в числе других подарков к
рождеству. Однако танцевать она не собиралась. Она села среди пожилых дам,
для которых недалеко от оркестра были поставлены удобные кресла. Из
дворянских семей, с которыми Инштеттены большей частью общались, никого,
собственно, не было, так как незадолго до рождества произошла небольшая
размолвка с городским комитетом по сбору средств, который некоторые, и в
особенности Гюльденклее, снова обвиняли в "разрушительных тенденциях". В
зале находились три-четыре дворянские семьи, не состоявшие членами "Ресурса"
и приглашаемые обычно в качестве гостей. Они приехали по льду Кессины из
поместий, расположенных по ту сторону реки, радуясь возможности весело
провести время. Эффи сидела между старой советницей, госпожой фон Падден, и
более молодой госпожой фон Тицевиц. Советница, очень приятная пожилая дама,
была оригиналкой во всех отношениях и старалась германско-христианской
строгостью в соблюдении веры сгладить все то славянско-языческое, чем так
щедро одарила ее природа, наградив среди прочего большими широкими скулами.
В своем рвении она заходила так далеко, что даже Си-дония фон Гразенабб
казалась рядом с ней своего рода esprit fort (Вольнодумец /франц./),
несмотря на то что первая (видимо, потому, что в ней соединились линии семей
Радегастов и Сван-товитов) славилась широко известным юмором фон Пад-денов,
бывшим испокон веков благословением этой семьи и доставлявшим удовольствие
всем, кто хоть немного общался с ней, даже если это были политические или
религиозные противники.
— Ну, дитя мое,-- сказала советница, — как вы поживаете?
— Хорошо, сударыня, у меня ведь превосходный муж.
— Знаю, знаю. Но это не всегда помогает. У меня ведь тоже был
превосходный муж. Будто уж нет никаких искушений?
Эти слова испугали Эффи, но в то же время и тронули. Было что-то
бесконечно приятное в простом сердечном тоне, каким эта старая дама
разговаривала с ней, а ее всем известное благочестие только увеличивало
прелесть их разговора.
— Ах, сударыня...
— Да, с кем не бывало такого. Это я знаю. Вечно одно и то же. В этом
отношении времена не меняются. И знаете что, это не так уж плохо, скорей
хорошо. Ведь во что все это выливается, дорогая моя юная женушка? Я вам
отвечу — в борьбу! Нам ведь постоянно приходится подавлять в себе
естественного человека. И вот, когда его побеждаешь (а сам чуть не кричишь
от страданий) в небе торжествуют ангелы!
— Ах, сударыня, как это бывает тяжело.
— Конечно не легко. Но чем труднее, тем лучше. Этому следует только
радоваться. Да, плоть есть плоть, от этого никуда не уйдешь. Я имею
возможность наблюдать это чуть ли не каждый день, у меня ведь полно внуков и
внучек. Однако спасение, моя дорогая, заключается в вере, ибо только в вере
скрыта истина. И этому, нужно сказать, нас научил Мартин-Лютер, этот божий
посланник. Надеюсь, вы знаете его застольные речи?
— Нет, сударыня.
— Тогда я их вам пришлю.
В этот момент к Эффи подошел майор Крампас, чтобы справиться об ее
самочувствии. Эффи зарделась, но прежде чем успела ответить, Крампас сказал:
— Разрешите просить вас, сударыня, представить меня вашим
собеседницам?
Эффи представила Крампаса, успевшего разузнать все, что имело отношение
к Падденам и Тицевицам, и он ловко повел разговор. Майор извинился, что еще
не успел нанести визиты семьям, живущим по ту сторону Кессины, и не
представил супруги: поразительно, какой разделяющей силой обладает вода. Та
же история, что с проливом Ламанш.
— Как вы. сказали? — переспросила старая Тицевиц. Но Крампас, видимо,
не счел нужным пускаться в
разъяснения, тем более что они ровно ничего бы не дали, и только
заметил:
— На ...
