Теодор Фонтане. Эффи Брист
страница №3
...а. Но Эффи не чувствовала одиночества. Ее мысли все еще виталивокруг тех удивительных предметов, которые она видела недавно, при осмотре
дома.
Осмотр этот начался с кухни. Плита была вполне современного образца. По
потолку до самой комнаты горничных был протянут шнур электрического звонка,
И то и другое недавнего происхождения. Эффи осталась довольна, когда
Инштеттен обратил на это ее внимание. Затем они снова вернулись в прихожую и
оттуда прошли во двор. В первой своей половине двор представлял собою
довольно узкий проход между двумя боковыми флигелями. В этих флигелях
размещалось все, что обычно относится к домоводству и хозяйству: направо --
комната горничных, комната слуги, прачечная с катком для белья; налево --
между конюшней и каретным сараем — квартира кучера; ее занимала семья
Крузе. Над ней, в чулане, помещались куры. Люк в крыше конюшни был лазейкой
для голубей. Все это Эффи рассматривала с большим любопытством. Но это
любопытство значительно возросло, когда она снова вернулась в дом. Инштеттен
повел ее по лестнице наверх. Лестница была слегка перекошенной, ветхой и
темной. Зато передняя, в которую она вела, выглядела веселой,-- здесь было
много света и из окон открывался прекрасный вид: по одну сторону за крышами
предместья и питомником высилась на дюнах голландская мельница, по другую --
струилась Кессина, в устье довольно широкая, что производило премилое
впечатление. От этого вида невозможно было оторваться, и Эффи тут же
выразила свое восхищение.
— Да, очень красиво, очень живописно, — коротко ответил Инштеттен и
быстро открыл немного покосившуюся двухстворчатую дверь, что вела направо, в
так называемый зал. Зал тянулся через весь этаж. Окна были распахнуты, и
длинные занавеси колыхались на сильном сквозняке. В середине одной из
продольных стен высился камин с большой каменной плитой, на противоположной
стене висела пара оловянных подсвечников, по две свечи каждый, так же как и
внизу, в прихожей. Но здесь царили запустение и беспорядок. Эффи явно
разочаровалась и высказала это, заметив, что ей интереснее осмотреть комнаты
на другом конце прихожей, чем взирать на этот пустой, убогий зал..
— Там, собственно говоря, решительно ничего нет, — ответил Инштеттен,
но все же открыл дверь.
— Здесь оказалось четыре комнатушки, каждая с одним окном. Их стены
были выкрашены в желтый цвет, как стены зала, и они также пустовали. Только
в одной из них стояли три тростниковых стула с продавленными сиденьями. На
спинке одного оказалась наклеена картинка размером в полпальца, китаец в
синем сюртуке, желтых шароварах и с плоской шляпой на голове. Увидев ее,
Эффи спросила:
— К чему здесь китаец?
Инштеттен, казалось, сам поразился картинке и уверял, что не знает.
— Это наклеила Христель или Иоганна. Забавляются! Можешь убедиться,
она вырезана из букваря.
Эффи согласилась, но ее удивило, что Инштеттен так серьезно отнесся к
этому пустяку, точно вкладывал в него глубокий смысл. Она еще раз окинула
взглядом зал и выразила сожаление, что все помещения пустуют.
— У нас внизу всего три комнаты, и, если кто приедет, мы будем очень
стеснены. Не кажется ли тебе, что из этого зала выйдут две красивые комнаты
для гостей? И на случай приезда мамы. В одной комнате она могла бы спать;
оттуда открывается вид на реку и на оба мола. А из окон другой — любовалась
бы видом на город и голландскую мельницу. В Гоген-Креммене стоит
обыкновенный ветряк. Ну скажи, как твое мнение? Возможно, в мае приедет
мама.
Инштеттен соглашался со всем и только в заключение сказал:
— Все это мило. Но лучше поместить маму в доме, где моя контора. Там
пустует целый этаж, совсем как здесь, там ей будет спокойнее.
Таков был результат первого осмотра дома. Затем Эффи переоделась, хотя
и не так быстро, как хотел бы Инштеттен. Сейчас она сидела в комнате своего
супруга и думала то о маленьком китайце наверху, то о Гизгюблере, который
все еще не приходил. Правда, по ту сторону улицы вот уже четверть часа
прогуливался некий господин невысокого роста, одно плечо ниже другого — что
заметно уродовало его, — в коротком элегантном меховом пиджаке и в высоком
ярко начищенном цилиндре. Он то и дело посматривал на их окна. Не мог же это
быть Гизгюблер! Нет, этот кривоплечий, но изысканный господин производил
впечатление по меньшей мере председателя суда. Эффи вспомнила, что однажды у
тетки Терезы она видела подобного господина. Но вдруг ей пришло в голову,
что в Кессине всего лишь окружной судья.
Пока она занималась своими мыслями, человек, который явно совершал
утреннюю прогулку, а может быть, просто набирался храбрости, появился снова.
Через минуту вошел Фридрих и доложил об аптекаре Гизгюблере.
— Просите!
Сердце бедной молодой женщины усиленно забилось. Она впервые выступала
в роли хозяйки дома и первой дамы в городе.
Фридрих помог Гизгюблеру снять меховой пиджак и растворил перед ним
дверь. Эффи протянула смущенному посетителю руку, которую тот порывисто
поцеловал. Казалось, молодая женщина сразу произвела на него большое
впечатление.
— Муж говорил мне... Я принимаю вас здесь, в комнате мужа... Он сейчас
в конторе напротив и скоро вернется... Могу я просить вас пройти ко мне?
Гизгюблер последовал за Эффи в соседнюю комнату. Она предложила ему
одно из кресел, а сама села на диван.
— Трудно передать, сколько радости вы доставили мне вчера своими
прекрасными цветами. Я перестала чувствовать себя чужой в этом городке, а
когда сказала об этом Инштеттену, он ответил, что мы с вами вообще будем
добрыми друзьями.
— Он так сказал? О, славный господин ландрат! Господин ландрат и вы,
милостивая сударыня, являетесь, позвольте мне заметить, такой дивной четой.
Потому что я знаю, каков ваш супруг, и вижу вас, милостивая сударыня.
— Вы относитесь ко мне слишком пристрастно.
Я ведь так молода, а молодость...
— Ах, милостивая сударыня, ни слова о молодости. Молодость даже со
своими ошибками прекрасна и очаровательна, а старость даже со своими
добродетелями не многого стоит. Я лично не могу судить об этих вопросах; о
старости — могу, а о юности — нет. Потому что я, в сущности, никогда не
был молод. Личности моего склада не знают юности. И я имею право сказать,
что это самое печальное. У таких людей нет настоящего мужества, нет веры в
собственные силы, они едва решаются пригласить даму на танец, боясь
поставить ее в неловкое положение. Так проходят годы, человек старится, и
прожитая жизнь кажется бедной и пустой. Эффи подала ему руку.
— Ах, вы не имеете права так говорить. Мы, женщины, вовсе не так
плохи.
— О нет, конечно, нет...
— А когда я вспоминаю, — продолжала Эффи, — о том, что пережила...
правда не так уж много, потому что я мало выезжала в свет и почти всегда
жила в деревне.... Но, вспоминая прошлое, я прихожу к заключению, что мы
всегда любим то, что достойно любви. А потом, сразу видно, что вы совсем не
такой, как другие. На это у нас, женщин, острый глаз. Может, тут оказывает
свое действие ваше имя. Любимым повседневным изречением нашего старого
пастора Немейера было: "Имя, прежде всего имя, данное при крещении, таит в
себе нечто предопределяющее". Алонзо Гизгюблер... Мне кажется, это имя
открывает целый мир. Ведь Алонзо — имя романтическое и, я бы сказала,
прециозное.
Гизгюблер улыбался с необычайным удовольствием. Он нашел в себе
мужество отложить в сторону свой непропорционально высокий цилиндр, который
до сих пор вертел в руках.
— Да, милостивая сударыня, вы совершенно правы.
— О, я понимаю. Я наслышалась о консулах, которых так много в Кессине.
Вероятно, в доме испанского консула ваш отец познакомился с дочерью морского
капитана, полагаю, с прекрасной андалузкой. Анадалузки всегда прекрасны.
— Совершенно верно, сударыня. Моя мать была действительно прекрасной,
хотя мне лично и не подобает об этом говорить. Однако, когда ваш супруг три
года тому назад приехал сюда, она еще была жива, и в глазах у нее все еще
горел огонь. Ваш супруг подтвердит мои слова. Во мне лично больше от
Гизгюблеров, людей с невзрачной внешностью, но в общем неплохих людей. Мы
здесь уже в четвертом поколении — целое столетие. И если бы существовало
аптекарское дворянство...
— ...то вы имели бы право на него претендовать. И я, со своей стороны,
считаю ваши права безусловно доказанными. Мы, представители старинных
фамилий, считаем это естественным, потому что приветствуем хороший образ
мыслей, откуда бы он ни шел. Так по крайней мере меня воспитали отец и мать.
Я урожденная Брист и происхожу от того самого Бриста, который в канун
Фербеллинского сражения* штурмовал Ратенов, о чем вы, должно быть, слышали.
— О, разумеется, сударыня, как не слышать.
— Итак, я из рода Брист. И мой отец повторял мне сотни раз: "Эффи (так
меня зовут), Эффи, — в этом все дело. Когда Фробен сменил лошадь*, Брист
уже был дворянином. А когда Лютер сказал "На этом я стою"*, так уж
наверняка. И думаю, господин Гизгюблер, Инштеттен был совершенно прав, когда
уверял меня, что мы с вами будем добрыми друзьями.
Гизгюблер испытывал желание тут же объясниться в любви и просить
разрешения, как Сид или еще какой славный герой, сражаться и умереть за нее.
Но так как это было невозможно, а его сердце не могло больше выдержать, он
встал, отыскал свою шляпу, к счастью оказавшуюся тут же, поцеловал даме руку
и, не говоря ни слова, поспешно удалился.
Глава девятая
Так прошел для Эффи первый день в Кессине. Инштеттен дал ей еще
полнедели на устройство хозяйства и сочинение многочисленных писем. Письма
были отправлены в Гоген-Креммен — маме, Гульде, близнецам. Затем начались
визиты. Все это время шли такие дожди, что по гостям часто приходилось
ездить в крытом экипаже. Когда'с городом было покончено, настала очередь
поместного дворянства. Большие расстояния требовали больше времени. За день
можно было делать не более одного визита. Сперва они посетили Борков в
Ротенморе, затем направились в Моргнитц, Даберготц и Крошентин, где побывали
у Алеманов, Ячковых и Гразенаббов. Позднее нанесли еще несколько визитов, в
том числе старому барону фон Гюльденклее в Папенгагене. Все, кого ей
довелось увидеть, произвели на Эффи одинаковое впечатление: посредственные
люди с весьма сомнительным радушием. Разговаривая с ней о Бисмарке и
кронпринцессе, они, в сущности, были заняты лишь тем, что разглядывали ее
туалеты. Некоторые считали их слишком претенциозными для такой юной дамы,
другие — слишком скромными для дамы с таким положением в обществе. Во всех
них проглядывала берлинская школа: склонность к внешнему лоску и
поразительная неуверенность в решении серьезных вопросов.
В Ротенморе у Борков, а также в Моргнитце и Даберготце было решено, что
Эффи "заражена рационализмом", а у Гразенаббов в Крошентине ее
безапелляционно объявили "атеисткой". Старая госпожа фон Гразенабб,
урожденная Штифель фон Штифельштейн, происходящая из южной Германии, сделала
робкую попытку зачислить Эффи в "деистки", но Сидония фон Гразенабб,
сорокатрехлетняя старая дева, резко вмешалась: "Я говорю тебе, мать, она
просто атеистка, ни больше ни меньше". На что старуха, трепетавшая перед
дочерью, благоразумно промолчала.
Все турне длилось примерно две недели, и второго декабря поздно вечером
Инштеттены вернулись в Кессин из своей последней поездки. С этим, последним,
визитом они были у Гюльденклее в Папенгагене, где Инштеттену пришлось
выслушивать рассуждения старого Гюльденклее о политике.
— Да, дражайший ландрат, как меняются времена! Прошло всего одно
поколение или около этого. Да, тогда тоже было второе декабря, и славный
Луи, племянник Наполеона* (если только он действительно был племянником
Наполеона, а не происходил из совсем другой семьи),-- стрелял картечью в эту
парижскую чернь. - Да, это можно было ему простить, здесь он знал свое
место. Я придерживаюсь той точки зрения, что каждый получает по заслугам. Но
когда потом он потерял к нам всякое уважение и в 1870 году вздумал ни с того
ни с сего затеять ссору, это, скажу я вам, барон, это нахальство. Ну и
всыпали ему за это. Наш старик никому не позволит насмехаться над собою, уж
он за нас постоит.
— Да,-- вторил Инштеттен. Он был достаточно умен,
чтобы на словах соглашаться с такими филистерскими взглядами.-- Герой и
завоеватель Саарбрюккена не ведал, что творил. Но не следует судить его так
строго. Кто, в конце концов, господин в своем доме? Никто! Я тоже собираюсь
передать бразды правления в другие руки. А Луи Наполеон просто оказался
куском воска в руках своей католички, или, лучше сказать, иезуитки-жены.
— Воском в руках своей жены, которая ему потом натянула нос. Конечно,
Инштеттен, таким он и был. Но неужели из-за этого вы станете его
оправдывать? Он осужден и должен быть осужден. Впрочем, еще совсем не
доказано,-- при этих словах взгляд старика не без страха обратился к его
"дражайшей половине",--• что господство женщины не является благом; но,
конечно, женщина должна быть женой. А кем была эта женщина? Она вообще не
была женой. В лучшем случае была "дамой". А этим все сказано, потому что
слово "дама" почти всегда имеет этакий привкус. Я не хочу говорить о ее
связи с еврейским банкиром, ибо я чужд ханжеской добродетели. Но все же у
этой Евгении есть что-то от дамы из Вавилона. И если город, в котором она
жила, был большим притоном, то и ее можно считать дамой из притона. Я не
могу выразиться яснее,-- тут он поклонился Эффи, — так как уважаю немецких
женщин. Прошу прощения, что вообще затронул при вас этот вопрос.
Разговор продолжался в том же духе. Говорили еще о выборах, Нобилинге *
и о сельском хозяйстве, И вот наконец Инштеттен и Эффи снова были дома.
Перед сном они поболтали с полчаса. Обе служанки спали, потому что было
около полуночи.
Инштеттен в коротком домашнем сюртуке и сафьяновых туфлях ходил взад и
вперед по комнате. Эффи еще не раздевалась. Веер и перчатки лежали около
нее.
— Да,-- сказал Инштеттен, прерывая свое хождение. — Этот день нам
следовало бы хорошенько отпраздновать, только не знаю как. Сыграть мне, что
ли, торжественный марш для тебя, или раскачать акулу под потолком, а может
пронести тебя с триумфом через вестибюль? Что-нибудь да надо сделать, ведь
сегодня был наш последний визит.
— Слава богу, если это так,-- сказала Эффи.-- Одно сознание, что мы
обрели наконец покой, само по себе праздник. Мне достаточно и поцелуя. Но ты
об этом и думать забыл, всю дорогу даже не пошевельнулся и был холоден, как
снеговик. И всегда — с неразлучной сигарой!
— Погоди, исправлюсь. Но прежде мне хочется знать, как ты относишься
ко всем этим знакомствам и общественным связям. Кто тебе больше всех
понравился? Получили ли в твоих глазах Борки перевес над Гразенаббами или
наоборот, а может, тебе больше нравится старый Гюльденклее? Ведь все то, что
он говорил нам о Евгении, было так благородно и скромно.
— О господин Инштеттен, да вы насмешник! Я узнаю вас с новой стороны.
— Ну если наше поместное дворянство не производит на тебя
благоприятного впечатления, то как тебе нравится кессинская городская знать?
Как обстоит дело с клубом? Это вопрос жизни и смерти. Я видел недавно, как
ты разговаривала с нашим лейтенантом запаса, окружным судьей, маленьким
изящным человечком. Этот был бы сносен, откажись он от своего убеждения,
будто он одним своим появлением на фланге отбил Ле Бурже*! А его жена! Она
считается лучшим игроком в бостон и всегда имеет лучшие фишки. Да, Эффи,
как-то пойдут наши дела в Кессине? Приживешься ли ты? Приобретешь ли
популярность и обеспечишь ли мне большинство голосов, когда я задумаю
попасть в рейхстаг? Или ты стоишь за уединение и хочешь отгородиться от
всего кес-синского общества — как городского, так и сельского?
— Я с удовольствием избрала бы уединение, не привлекай меня
мавританская аптека. Правда, в глазах Си-донии я паду еще ниже, но будь что
будет, этот бой надо выстоять. Я с Гизгюблером, до победного конца. Пусть
это звучит комично, но он здесь поистине единственный человек, с которым
можно обменяться словом, единственный настоящий человек.
— Совершенно верно,-- улыбнулся Инштеттен.-- Ты хорошо разбираешься в
людях!
— А иначе была бы я с тобой? — проговорила Эффи и повисла на его
руке.
Это происходило второго декабря. А через неделю в Варцин приехал
Бисмарк, и Инштеттену стало ясно, что до рождества, а может быть и дольше,
нечего и думать о покое. Князь еще со времен Версаля * чувствовал
расположение к Инштеттену и, когда бывал в Варцине, частенько приглашал его
к столу. Но приглашал одного, так как молодой ландрат, отличавшийся и
манерами и умом, был в милости и у княгини.
Четырнадцатого декабря последовало первое приглашение. Лежал снег,
поэтому Инштеттен собирался совершить почти двухчасовую поездку до вокзала в
санях, оттуда было еще час по железной дороге.
— Не жди меня, Эффи. Раньше полуночи я вряд ли вернусь. Приеду часа в
два, а то и позже. Я тебе не помешаю. Будь здорова, до завтра! — с этими
словами он сел в сани. Пара светло-гнедых рысаков стремглав понесла его
через город и дальше по дороге к вокзалу.
Это была первая длительная разлука почти на двенадцать часов. Бедная
Эффи! Как ей провести этот вечер? Лечь рано спать рискованно, она проснулась
бы ночью, не смогла бы заснуть и все прислушивалась бы к шорохам. Оно и
верно: чтобы крепко заснуть, надо хорошенько утомиться. Это лучше всего.
Эффи написала письмо маме, а затем отправилась к госпоже Крузе, которая
страдала глубоким душевным расстройством. Часто она сидела до поздней ночи,
держа на коленях черную курицу. Состояние здоровья Крузе внушало Эффи
глубокое сочувствие.
Однако ее приветливость не встретила должного ответа со стороны
больной, та сидела в жарко натопленной комнате, погруженная в свои мысли.
Поняв, что ее посещение доставляет скорее беспокойство, чем радость, Эффи
ушла, спросив лишь об одном, не нужно ли чего. Та, однако, отказалась от
всякой помощи.
Между тем настал вечер. Лампа была уже зажжена. Эффи стояла у окна и
смотрела на деревья, на ветвях которых лежал сверкающий снег. Она
погрузилась в созерцание этой картины и не замечала, что делается в комнате
за ее спиной. Когда же обернулась, то увидела Фридриха: он бесшумно ставил
прибор на столике у дивана.
— Ах, да... ужин. Пожалуй, надо поужинать.
Но ужин показался ей невкусным. Она встала из-за стола и снова
перечитала свое письмо. Если и прежде она чувствовала себя одинокой, то
теперь это чувство удвоилось. Чего бы она ни дала за то, чтобы сейчас к ней
вошли обе рыженькие дочери Янке или даже Гульда! Правда, последняя была
слишком сентиментальной и вечно думала о своих "победах". Но как бы ни были
сомнительны и спорны эти "победы", Эффи с удовольствием послушала бы о них
сегодня.
Наконец она раскрыла рояль, но с игрой не ладилось.
— Нет, от музыки я и вовсе затоскую, лучше почитать.
Она поискала книгу. Первая попавшаяся ей под руку книга оказалась
толстым красным справочником-путеводителем старого издания, возможно той
поры, когда Инштеттен был еще лейтенантом.
— Да, вот это и почитаю, нет ничего успокоительнее таких книг.
Неприятны только карты, их я не выношу, но от этой напасти я уберегусь
как-нибудь.
Она открыла наудачу: страница 153. Рядом тикали часы, а за дверью
возился Ролло. Каждый вечер, когда сгущались сумерки, он покидал свой пост у
сарая и растягивался на большой плетеной циновке, у дверей спальни. Сознание
его присутствия смягчило чувство одиночества. Эффи успокоилась и принялась
за чтение. На раскрытой странице речь шла об Эрмитаже — известном
увеселительном маркграфском замке недалеко от Бай-рейта. Это увлекло ее:
Байрейт, Рихард Вагнер *... Она прочитала: "Среди картин Эрмитажа мы отметим
еще одну, которая интересна не столько своей красотой, сколько древностью,
и, кроме того, изображенной на ней личностью. Это — потемневший женский
портрет, небольшая головка с суровыми, немного зловещими чертами лица и
обрамленная жабо. Одни думают, что это — старая маркграфиня конца XV века,
другие придерживаются мнения, что это — графиня фон Орламюнде; но обе
стороны сходятся на том, что это изображение той женщины, которая известна в
хронике Гогенцоллернов под именем "белой дамы".
"Удачно же я выбрала! — подумала Эффи, отодвигая книгу в сторону. --
Хочу успокоиться, и первое, о чем читаю, история о "белой даме", которой
боялась с тех самых пор, как научилась думать. Но если уж мне все равно
страшно, дочитаю до конца".
Она снова раскрыла книгу и стала читать дальше: "...этот же старый
портрет, оригинал которого играет такую роль в истории семьи Гогенцоллернов,
вошел и в историю замка Эрмитаж. Отметим, что он скрывает потайную дверь, за
которой вьется лестница из подвального этажа. Говорят, будто, когда здесь
ночевал Наполеон, "белая дама" вышла из рамы и подошла к его кровати.
Император в ужасе вскочил, позвал своего адъютанта и до конца своих дней с
гневом говорил об этом "maudit ch teau" (Проклятом замке (франц.)).
"Нечего и думать, чтобы успокоиться чтением, — размышляла Эффи. --Если
я буду читать дальше, то доберусь, пожалуй, и до погреба, где черт оседлал
бочку с вином. В Германии много подобных мест, и в справочнике-путеводителе
все это собрано воедино. Закрою-ка я глаза и попытаюсь представить себе
вечер накануне нашей свадьбы, близнецов, утопавших в слезах, и кузена
Бриста. Когда все выглядели такими расстроенными, он с удивительным апломбом
утверждал, что другому эти слезы открывают рай. Он всегда был так
очарователен и так весел. И вот я здесь! Ах, не гожусь я быть "важной
дамой". Мама была бы здесь больше у места, она задавала бы тон, как и
подобает жене ландрата. А Сидония Гразенабб преклонялась бы перед ней и не
очень беспокоилась, во что она верит и во что не верит.-- А я — я ребенок,
и останусь им навсегда. Я как-то слышала, что это счастье, но не уверена,
так ли это. Всегда надо подходить для роли, которую определяет судьба".
В этот момент вошел Фридрих, чтобы убрать со стола.
— Который час, Фридрих?
— Начало девятого, госпожа.
— Ну вот и хорошо. Пришлите ко мне Иоганну.
— Госпожа звали?
— Да, Иоганна. Я хочу спать. Правда, еще рано. Но я так одинока.
Пожалуйста, опустите сперва это письмо, а когда вернетесь, будет как раз
пора ложиться. И даже если не пора.
Эффи взяла лампу и пошла в свою спальню. Действительно, на циновке
лежал Ролло. Увидев Эффи, он поднялся, чтобы дать ей дорогу, и ласково
потерся ухом о ее руку. Затем снова улегся.
Тем временем Иоганна направилась в контору ландрата, чтобы опустить
письмо. Она не очень торопилась, предпочитая лишнюю минутку поболтать с
госпожой Паашен, женой служителя конторы. Само собой, речь зашла о молодой
госпоже.
— Какая она?---спросила Паашен. — Она очень молода.
— Ну, это еще не беда. Даже наоборот. Молодые — в этом-то и добро --
всегда вертятся перед зеркалом, причесываются, наряжаются и ничего не слышат
и не видят. Они не считают огарки от свечей и не завидуют тому, кто
перехватит поцелуй, как те, кому их уже не перепадает.
— Да,-- сказала Иоганна,-- так поступала моя прежняя хозяйка, к тому
же без всяких оснований. Наша госпожа совсем не такая.
— Он с ней очень нежен?
— О да! Можете себе представить.
— Но ведь он оставляет ее одну.
— Ах, дорогая Паашен. Вы не должны забывать, князь. И, потом, он ведь
только ландрат. А может, он хочет стать еще выше?
— Понятно, хочет. И своего добьется. В нем есть что-то такое... Мой
Паашен всегда это говорит, а уж он хорошо разбирается в людях.
Пока Иоганна ходила в контору, прошло четверть часа, и когда вернулась,
Эффи уже сидела перед трюмо и ждала.
— Долго вы ходите, Иоганна.
— Да, госпожа... Извините, госпожа, я встретила некую Паашен и
немножко поболтала с ней. Здесь такая глушь. Всегда рад встретить человека,
с кем можно словом перекинуться. Христель — очень добрая, но она
неразговорчива, а Фридрих сонный и осторожный. Из него слова не выжмешь.
Конечно, нужно уметь и молчать. Паашен такая любопытная. Мне она вовсе не по
вкусу, но все же приятно, если видишь или слышишь что-нибудь новенькое.
Эффи вздохнула.
— Да, Иоганна, это — самое лучшее.
— У госпожи такие прекрасные волосы, такие длинные и мягкие, будто
шелк.
— Да, очень мягкие. Но это нехорошо, Иоганна. Каковы волосы, таков и
характер.
— Конечно, госпожа. Но мягкий характер лучше жесткого. У меня тоже
мягкие волосы.
— Да, Иоганна. У вас белокурые волосы. Такие волосы особенно нравятся
мужчинам.
— Ах, ведь это как придется, госпожа. Многим больше нравятся черные.
— Конечно,-- рассмеялась Эффи,-- в этом я уже убедилась. Тут дело в
другом. У блондинок всегда нежный цвет лица, в том числе и у вас, Иоганна.
Готова держать пари, что у вас много поклонников. Я очень молода, но в этом
разбираюсь. Кроме того, у меня подруга тоже блондинка; волосы у нее совсем
льняные, светлее, чем у вас... Она дочь пастора...
— Ну и...
— Что вы хотите сказать, Иоганна? Это звучит двусмысленно. Вы ведь
ничего не имеете против дочери пастора. Она очень мила, так всегда считали
офицеры,-- неподалеку от нашего поместья стоял полк гусар, и к тому же
красных. У нее был очень хороший вкус в выборе туалетов: черный бархатный
корсаж и цветок — роза или гелиотроп. Если бы не ее глазищи,-- ах, вы
посмотрели бы на них, Иоганна, — вот такие огромные (и Эффи со смехом
потянула себя за правое веко), — если бы не это, она была бы писаной
красавицей. Звали ее Гульдой, Гульдой Нимейер. Не то чтобы мы с ней дружили,
но, будь она со мной и сиди вот здесь, на уголке дивана, мы болтали бы до
полуночи, а то и дольше. Я так тоскую и... — она прижала к себе голову
Иоганны,-- я так боюсь.
— Ах, полно, госпожа. Все мы боялись.
— Все вы боялись? Что это значит, Иоганна?
— Но если госпожа действительно так боятся, то я постелю себе здесь.
Возьму соломенную циновку, переверну стул для изголовья и буду спать здесь
до утра или пока не вернутся господин.
— Он мне не помешает. Это он мне сам обещал.
— Или присяду на уголок дивана.
— Да, пожалуй, так будет лучше. Впрочем, нет, это не годится. Господин
не должен знать, что мне страшно: он этого не любит. Он хочет, чтобы я
всегда была храброй и решительной, как он сам. А я не могу. Я всегда была
немного впечатлительной. Но, конечно, сознаю, что должна заставить себя,
должна подчиниться его воле в этом, как и во всем другом... А потом, у меня
есть Ролло. Он ведь лежит у порога.
Иоганна утвердительно кивала головой при каждом слове Эффи, затем
зажгла свечу, стоявшую на ночном столике, и взяла лампу.
— Госпожа еще что-нибудь прикажут?
— Нет, Иоганна. Ставни ведь крепко закрыты?
— Только притворены, госпожа. А то больно темно и душно.
— Хорошо, хорошо.
Иоганна удалилась, и Эффи легла в кровать и завернулась в одеяло.
Она не потушила свечу, потому что не собиралась засыпать сразу. Она
хотела восстановить в памяти свадебное путешествие, подобно тому как недавно
вспоминала канун свадьбы. Но случилось иначе: едва она вновь очутилась в
Вероне и разыскала дом Джульетты Капулетти, как веки ее сомкнулись. Огарок
свечи в маленьком серебряном подсвечнике понемногу догорал, затем огонек
вспыхнул и погас.
Некоторое время Эффи спала очень крепко. Но вдруг вскрикнула и
проснулась. Да, она отчетливо слышала свой крик и лай Ролло: гав, гав,-- лай
отдался в передней глухо и решительно. Ей казалось, что сердце у нее
останавливается, и не хватало сил позвать на помощь. В этот момент что-то
шмыгнуло мимо, и дверь в вестибюль распахнулась. Но этот наиболее страшный
миг принес ей облегчение, вместо чего-то неведомого и ужасного к ней подошел
-Ролло, отыскал своей головой руку Эффи и, найдя ее, улегся на коврик,
разостланный у кровати. Эффи другой рукой три раза нажала кнопку звонка, и
через полминуты явилась Иоганна, босая, с платьем в руках, в большом
клетчатом платке, накинутом на голову и плечи.
— Слава богу, Иоганна, что вы пришли.
— Что случилось, госпожа? Госпоже что-нибудь приснилось?
— Да, приснилось. Наверно, приснилось. Но было и другое.
— Что же, госпожа?
— Я спала очень крепко, но вдруг вскрикнула и проснулась... Может
быть, от удушья... Удушье бывает у членов нашей семьи, в том числе и у моего
папы, он часто пугает нас этим. Мама всегда говорит, чтобы он не доводил
себя до этого. Легко сказать... Так вот я вскрикнула и проснулась, а когда
огляделась, насколько это было возможно в темноте, то увидела, как что-то
шмыгнуло мимо моей кровати, в том самом месте, где вы сейчас сидите,
Иоганна, и исчезло. И когда я спрашиваю себя, что это было...
— Что, госпожа?
— И когда я спрашиваю себя... я не смею это произнести, Иоганна... но
мне кажется — китаец.
— Тот, что наверху? — Иоганна вроде как засмеялась. — Наш маленький
китаец, которого мы с Христель приклеили к спинке стула. Ах, госпожа, вам
все это приснилось, и когда вы проснулись, то продолжали грезить.
— Я бы этому поверила. Но как раз в этот момент Ролло залаял. Значит,
он тоже видел. А затем дверь распахнулась, и милый, верный пес кинулся ко
мне, словно хотел меня спасти. Ах, дорогая Иоганна, это ужасно. Я так молода
и так одинока. Ах, если бы у меня был здесь кто-нибудь, с кем я могла бы
поплакать. Но я так далеко от дома... Ах, от дома...
— Господин могут прийти в любой час,
— Нет, он не должен приходить, он не должен видеть меня в таком
состоянии. А если он поднимет меня на смех, я никогда ему этого не прощу.
Ведь было так страшно, Иоганна... Останьтесь здесь... Но Христель пусть
спит, и Фридрих тоже. Никто не должен знать, что случилось.
•-- Может, привести госпожу Крузе; она ведь не спит, сидит всю
ночь напролет.
— Нет, нет, она сама какая-то не такая. А эта черная курица. Тут тоже,
знаете ли... Пусть она не приходит. Нет, Иоганна, вы одна здесь останетесь.
Как хорошо, что ставни вы только прикрыли. Распахните их как можно шире,
чтобы я слышала человеческие голоса. Человеческие голоса... я говорю так
потому, что это странно звучит... А потом приоткройте окно, чтобы в комнату
проникали свет и воздух.
Иоганна выполнила все распоряжения, а Эффи снова упала на подушку и
вскоре погрузилась в крепкий, словно летаргический сон.
Глава десятая
Инштеттен вернулся из Варцина только в шесть утра. Защищаясь от бурных
ласк Ролло, он потихоньку прошел в свою комнату. Здесь он улегся поудобней и
приказал Фридриху, который накрывал его пледом:
— Разбуди меня в девять.
Ровно в девять часов его разбудили. Инштеттен быстро поднялся и
распорядился подавать завтрак.
— Госпожа еще спит.
— Как спит? Ведь уже поздно! Что-нибудь случилось?
— Не знаю, мне известно только, что Иоганна всю ночь провела в комнате
госпожи.
— Пришли ко мне Иоганну.
Та не замедлила явиться. На ее лице играл румянец, как обычно, и
события ночи, казалось, не произвели на нее особого впечатления.
— Что с госпожой? Фридрих сказал мне, будто что-то случилось, и вы
спали в ее комнате.
— Да, господин барон. Госпожа позвонили три раза. Звонки следовали
быстро один за другим. Я сразу подумала, что дело неладно. Так оно и
оказалось. Ей что-то приснилось, а может, это было и другое...
— Что другое?
— Ах, господин барон, ведь вы знаете...
— Я ничего не знаю. Во всяком случае, пора положить этому конец. В
каком состоянии вы застали госпожу?
— Она была вне себя. Она держала за ошейник Ролло, который стоял,
плотно прижавшись к кровати госпожи. Пес тоже был испуган.
— Что же ей приснилось или, если хотите, что она слышала или видела?
Что она говорит?
— Будто что-то прошмыгнуло, совсем близко от нее.
— Что? Кто?
— Тот, что наверху. Из зала или из маленькой комнаты.
— Чепуха,, говорю я. Опять тот же вздор. Я не желаю слышать об этом...
И вы остались с женой?
— Да; господин барон. Я постелила себе на полу совсем рядом с ней и
держала ее за руку. Только тогда она уснула.
— И она еще спит?
— Очень крепко.
— Это меня пугает, Иоганна. Сон может быть признаком не только
здоровья, но и болезни. Нужно разбудить ее, осторожно, конечно, чтобы она
снова не испугалась. Скажите Фридриху, пусть он пока не приносит завтрака. Я
подожду госпожу. Ну, действуйте, только осторожно.
Эффи пришла через полчаса. Она была очаровательна, но очень бледна и
опиралась на руку Иоганны. Увидев Инштеттена, она бросилась к нему, обняла и
поцеловала. Слезы градом катились по ее лицу.
— Ах, Геерт, слава богу, что ты здесь. Теперь все снова будет хорошо.
Не уезжай больше, не оставляй меня одну!
— Моя дорогая Эффи... Поставь блюдо туда, Фридрих, я все сделаю сам...
Моя дорогая Эффи, ведь я оставляю тебя одну не из жестокости или каприза, я
вынужден это делать. У меня нет другого выбора. Я на службе. Не могу же я
сказать князю или княгине: "Ваша светлость, я не приеду, моя жена так
одинока без меня. Или — моя жена боится". Скажи я так, мы оба оказались бы
в довольно смешном положении, я, конечно, в первую очередь, да и ты тоже...
Но прежде выпей чашку кофе.
Эффи выпила кофе. Это явно оживило ее. Она снова порывисто взяла руку
мужа.
— Ты прав, я понимаю, что так не годится. Мы ведь займем еще более
высокое положение. Я говорю "мы", потому что я стремлюсь к этому даже больше
тебя.
— Таковы все женщины! — рассмеялся Инштеттен.
— Итак, решено. Ты, как прежде, будешь принимать приглашения, а я буду
ждать своего "высокородного господина", как Гульда под бузиной. Как там она
сейчас поживает?
— Дамам вроде Гульды всегда хорошо живется. Но что ты еще хотела
сказать?
— Я хотела сказать, что буду ждать тебя, и даже одна, если это нужно.
Но только не в этом доме. Переменим квартиру. Так много красивых домов на
бастионе: один между домами консула Мартенса и консула Грютц-махера,
другой--на рынке, как раз напротив Гизгюб-лера; почему бы нам не поселиться
там? Почему жить обязательно здесь? Я часто слышала от друзей и родных, что
в Берлине семьи переезжают на другую квартиру только из-за того, что их
стесняют звуки рояля, тараканы или неприветливая привратница. Если это
делают по таким пустякам...
— По пустякам? Из-за привратницы? Не говори так...
— Если это возможно там, то это возможно и здесь. Ведь ты — ландрат,
люди тебе подчиняются, многие из них обязаны тебе благодарностью. Гизгюблер
нам, конечно, поможет, хотя бы ради меня, потому что он меня пожалеет. Ну
скажи, Геерт, что мы избавимся от этого дома, над которым тяготеет
проклятие, от этого дома с...
— ...с китайцем, хочешь ты сказать? Вот видишь, Эффи: можно-таки
произнести это ужасное слово, и он не появляется. То, что ты видела, или то,
что, как тебе показалось, прошмыгнуло мимо твоей кровати — был, несомненно,
маленький китаец, которого девушки приклеили там, наверху, к спинке стула.
Держу пари, что у него синий Сюртук и совершенно плоская шляпа с блестящей
пуговкой наверху.
Эффи кивнула головой.
— Ну вот, видишь, все это сон, обман чувств. А потом, наверно, Иоганна
рассказала тебе вчера вечером о свадьбе, которая состоялась здесь,
наверху...
— Нет.
— Тем лучше.
— Она мне ничего не рассказывала. Но по всему видно, что здесь
творится неладное. А потом — крокодил... Здесь все так жутко.
— Когда ты в первый раз увидела крокодила, он показался тебе
сказочным.
— Да, в то время!..
— Но, Эффи, не могу же я съехать отсюда, даже если бы мы продали или
обменяли этот дом. Для меня это равносильно отказу от поездки в Варцин.
Нельзя позволить людям говорить, что ландрат Инштеттен продает свой дом
потому, что его жена приняла за привидение маленького приклеенного к стулу
китайчонка. Если все будут об этом болтать — я погиб, Эффи. Из такого
глупого положения нет выхода.
— Но, Геерт, ты твердо уверен, что здесь нет ничего такого?..
— Не стану этого утверждать, но есть вещи, в которые можно верить, а
еще лучше не верить. Ну, положим, здесь есть что-нибудь в этом роде. Какой
это приносит вред? Ты знаешь, что в воздухе носятся бациллы. Это гораздо
хуже и опаснее, чем вся эта история с блуждающими призраками. Допустим, что
призраки действительно бродят здесь, что все это — сущая правда. Даже в
этом случае я крайне удивлен, что нахожу такой страх и отвращение именно в
тебе, представительнице рода Брист. Это было бы еще допустимо, происходи ты
из простой мещанской семьи. Призрак — это привилегия, как родословное древо
и тому подобное, и я знаю семьи, для которых одинаково дороги — и
дворянский их герб и фамильный их призрак, будь это "белая дама" или даже
"черная дама". Эффи молчала.
— Ну, Эффи! Ты не отвечаешь?
— Что мне ответить? Я сдалась и согласилась с тобою. Но все же нахожу,
что и ты, со своей стороны, мог бы принять во мне участие. Если бы ты знал,
как мне это необходимо. Я очень много пережила, очень много... И когда вновь
увидела тебя, то подумала: теперь я избавлюсь от своего страха. А ты мне
твердишь, что не хочешь показаться смешным ни в глазах князя, ни в глазах
города. Это — слабое утешение. Тем более слабое, что ты в конце концов
противоречишь самому себе. Ты как будто не только сам веришь в эти вещи, но
еще требуешь от меня фамильной гордости по отношению к привидениям. Ну,
такой фамильной гордости у меня нет. А если ты говоришь о семьях, для
которых привидение так же дорого, как их дворянский герб, то это — дело
вкуса. Мне мой герб дороже. Слава богу, мы, Бристы, не имеем призраков.
Бристы всегда были хорошими людьми, а привидения бывают только у плохих.
Спор между супругами длился бы еще долго, а то и повлек бы первую
серьезную размолвку, не войди Фридрих. Он передал письмо.
— От господина Гизгюблера, Посыльный ждет ответа.
Все следы неудовольствия тут же исчезли с лица Эффи. Ей было приятно
уже одно имя Гизгюблера. Хорошее настроение молодой женщины росло, пока она
разглядывала письмо. В сущности, это было даже не письмо, а просто билетик с
адресом: "Госпоже баронессе фон Инштеттен, урожденной фон Брист". Адрес был
написан чудесным почерком, а вместо печати была приклеена облатка с лирой и
втиснутой в нее палочкой. Впрочем, эта палочка могла представлять собой
стрелу. Зффи протянула билетик мужу. Он также полюбовался им.
— Ну, читай!
Эффи сорвала облатку и прочла: "Милостивая государыня, высокоуважаемая
госпожа баронесса! Разрешите мне присовокупить к моему почтительнейшему
приветствию также самую смиренную мою просьбу. В полдень сюда прибывает
поездом моя многолетняя добрая приятельница, уроженка нашего славного города
Кесси-на — фрейлейн Мариэтта Триппелли. Она пробудет здесь до утра.
Семнадцатого она должна быть в Петербурге, чтобы давать там концерты до
середины января. Князь Кочуков снова растворяет перед нею двери своего
гостеприимного дома. В своей неизменной благосклонности ко мне Триппелли
дала мне согласие провести сегодняшний вечер у меня и исполнить несколько
песен исключительно по моему выбору (для нее это не представляет
затруднений). Не смогли бы Вы, госпожа баронесса, снизойти к моей просьбе
пожаловать на этот музыкальный вечер? В семь часов. Ваш господин супруг, на
согласие коего я твердо уповаю, поддержит мою почтительнейшую просьбу. На
вечере будут присутствовать только пастор Линдеквист, который будет
аккомпанировать, и, конечно, вдовствующая госпожа пасторша Триппель. С
совершенным почтением. А. Гизгюблер".
— Ну как?..-- спросил Инштеттен.-- Да или нет?
— Конечно да! Это меня развлечет. И к тому же я не могу отказать моему
милому Гизгюблеру в его первом приглашении.
— Согласен. Итак, Фридрих, скажите Мирамбо (ведь билет принес он?),
что мы будем иметь честь прийти.
Когда Фридрих вышел, Эффи спросила:
— Кто это Мирамбо?
— Настоящий Мирамбо — это главарь шайки разбойников в Африке... на
озере Танганьика, если ты помнишь по географии. А наш Мирамбо просто
собиратель сплетен и управляющий Гизгюблера. Он, по всей вероятности, будет
прислуживать сегодня вечером во фраке и перчатках.
Было заметно, что небольшой эпизод с приглашением Гизгюблера
благотворно подействовал на Эффи. К ней вернулась значительная часть ее
беззаботности. Инштет-тен, со своей стороны, хотел сделать все от него
зависящее, чтобы способствовать этой перемене к лучшему в настроении Эффи.
— Я очень рад, что ты так быстро и не раздумывая согласилась со мною.
Хочу внести еще одно предложение, чтобы ты совсем успокоилась. У тебя, как
мне кажется, еще остался осадок от сегодняшней ночи и от всего, что
совершенно излишне для моей Эффи, и ему следует бесследно исчезнуть. Лучшим
лекарством против подобных вещей является свежий воздух. Погода сейчас
великолепная, бодрящая и в то же время мягкая, ни ветерка. Как ты считаешь,
не совершить ли нам прогулку, но не по аллее, а на большое расстояние по
снегу, в санях, с бубенцами. В четыре часа мы вернемся. Ты сперва отдохнешь,
а затем в семь мы отправимся к Гизгюблеру и послушаем Триппелли.
Эффи взяла его за руку.
— Как ты добр, Геерт, и как снисходителен ко мне! Ведь я вела себя как
ребенок; сперва с этим глупым страхом, потом со своим требованием продать
дом и, что еще хуже — со своими выдумками по отношению к князю. Ты должен
выставить его за дверь — вот смешно! Ведь от него, в конце концов, зависим
мы оба, не только ты, но и я. Ты совсем не знаешь, как я честолюбива. Я ведь
вышла за тебя замуж из честолюбия. Ну, не делай такое серьезное лицо! Я ведь
люблю тебя... Как это говорят, когда, обломав ветку, срывают листья: "От
сердца, до боли, превыше всего".
И она радостно рассмеялась.
— Ну а теперь скажи мне,-- продолжала она,-- куда мы отправимся?
— Я думаю-- на вокзал, только окольной дорогой, а затем обратно по
шоссе. Там и пообедаем, а еще лучше у Голховского в гостинице "Князь
Бисмарк". Помнишь, мы проезжали мимо в день нашего приезда. Подобные визиты
никогда не вредны, а потом с позволения Эффи я побеседую со старостой. Он
лично не многого стоит. Но хозяйство свое ведет хорошо, а кухню и того
лучше. Здесь люди знают толк в еде и напитках!
Разговор этот происходил около одиннадцати часов. А уже в двенадцать
Крузе с санями остановился у двери. Эффи уселась в сани. Иоганна хотела
принести мех для ног, но Эффи, после всех событий, настолько испытывала
потребность в свежем воздухе, что отказалась от всего и прикрылась только
двойным пледом.
— Крузе, — сказал Инштеттен, — едем на станцию, где мы с тобой
сегодня утром уже были. Пусть люди удивляются, ничего страшного. Мне
думается, сначала вот здесь, вдоль аллеи, а потом — налево, к церкви.
Пусти-ка лошадей, чтобы к часу дня быть на вокзале.
И они поехали. Над белыми крышами города стояли столбы дыма: ветра
почти не было. Крылья мельницы Утпателя медленно вращались. Сани пролетели
мимо нее к самому кладбищу. Кусты барбариса, свешиваясь через ограду,
задевали Эффи и засыпали снегом ее плед. На другой стороне-дороги виднелось
отгороженное место размером не более садовой грядки; в середине его стояла
молодая сосна.
— Здесь тоже кто-нибудь погребен? — спросила Эффи.
— Да. Китаец.
Эффи вздрогнула. Она почувствовала словно укол в сердце. Впрочем, у нее
хватило сил овладеть собою, и она спросила с притворным спокойствием:
— Наш?
— Да, наш. На приходском кладбище его, конечно, не могли похоронить.
Поэтому капитан Томсен, который был как бы его другом, купил этот участок и
похоронил его здесь. На могиле поставлен камень с надписью. Все это
произошло до моего приезда сюда, но разговоры продолжаются по сей день.
— Значит, что-нибудь с этим связано. Какая-нибудь история. Сегодня
утром ты уже намекал на нее. И, в конце концов, лучше, если ты мне все
расскажешь. Пока она мне не известна, я, при всех добрых побуждениях, буду
жертвой собственной фантазии. Расскажи мне всю правду. Действительность не
будет для меня такой мучительной, как моя фантазия.
— Браво, Эффи! Я не хотел об этом говорить. Но все вышло само собой, и
— к лучшему. По сути дела, ничего особенного и нет.
— Мне все равно: нет ничего особенного или есть, и в каком
количестве... Начинай же.
— Да, легко сказать. Начало всегда трудно, даже начало рассказа. Начну
с капитана Томсена.
— Хорошо, хорошо.
— Ну так вот. Томсен, о котором я тебе уже говорил, в течение многих
лет плавал в Китай. Его постоянный рейс был Шанхай — Сингапур. Когда он
приехал сюда, ему было уже под шестьдесят лет. Не знаю, был ли он уроженцем
этой местности или имел здесь какие связи. Короче говоря, он приехал сюда и
продал свой корабль. Вряд ли он выручил много денег за этот старый ящик. Но
так как за время своих странствий за границей он сделался богатым человеком,
то купил себе дом,-- тот самый, в котором мы обитаем. К этому же времени
относятся и крокодил, и акула, и судно... Итак, Томсен поселился здесь. Это
был очень ловкий человек (так по крайней мере о нем говорят). Его хорошо
приняли в обществе — у бургомистра Кирштейна и особенно у тогдашнего
пастора в Кессине, берлинца, также прибывшего сюда незадолго до Томсена.
Пастор имел здесь много врагов.
— Этому я охотно верю. Я тоже замечаю, что к пасторам в Кессине
относятся недружелюбно: они здесь так строги и властолюбивы. Я думаю, это в
духе уроженцев Померании.
— И да и нет, смотря по обстоятельствам. Имеются вопросы, в которых
они вовсе не строги и где все идет кое-как... Но, смотри, Эффи, — сейчас
как раз перед нами колокольня церкви в Крошентине. Может быть, нам
отказаться от поездки на вокзал, а заехать лучше к старухе фон Гразенабб?
Сидонии, насколько мне известно, нет дома. Поэтому мы могли бы осмелиться...
— Прошу тебя, Геерт! Что тебе вздумалось? Ведь это божественно, так
лететь вперед. Мне легко, и я чувствую, что мои страхи покидают меня. И от
всего этого отказаться только ради визита старикам. Причем, очень вероятно,
что этим мы поставили бы их в затруднительное положение. Ради бога, не надо!
А потом, мне прежде хочется услышать до конца всю историю. Итак, мы
остановились на капитане Томсене, которого я себе представляю датчанином или
англичанином, очень опрятным, с белым стоячим воротничком и белоснежным
бельем...
— Совершенно верно. Таким он, наверное, и был. С ним была молодая
особа лет двадцати. Одни говорили, что она его племянница, другие — этих
было больше, — что его внучка. Впрочем, судя по летам, это мало вероятно.
Кроме внучки или племянницы, там был еще китаец, тот самый, который лежит
между дюнами и мимо могилы которого мы только что проехали. — Дальше,
дальше.
— Этот китаец прислуживал Томсену, и Томсен так ценил его, что смотрел
скорее как на друга, чем как на слугу. Так продолжалось долгое время. И вот
однажды разнесся слух, что внучка Томсена, которую звали, кажется, Ниной, по
воле старика, выходит замуж за одного капитана. Действительно, эти слухи
подтвердились. В доме стали готовиться к свадьбе. Берлинский пастор соединил
новобрачных. На свадьбу были приглашены также мельник Утпатель, хотя он и
был противником церкви, и Гизгюблер, хотя ему и не особенно доверяли в
церковных делах. Присутствовало также много капитанов с женами и дочерьми.
Разумеется, все происходило очень торжественно. Вечером были танцы, и
невеста танцевала со всеми. Последним из танцевавших с ней был китаец. Вдруг
разнеслись слухи, что невеста исчезла. И она действительно куда-то исчезла,
до сих пор неизвестно куда. А через четырнадцать дней умер китаец. Томсен
купил место, которое я тебе показал, там он и погребен. Говорят, берлинский
пастор сказал, что его спокойно могли бы похоронить на христианском
кладбище, потому что он был славным человеком, таким же, как и другие. Кого
именно он разумел под словом "другие", осталось, по словам Гизгюблера,
неизвестным.
— Ну, в этом деле я всецело против пастора; так нельзя говорить; это и
рискованно и неуместно. Этого бы не сказал даже Нимейер.
— И действительно, на бедного пастора, которого звали Триппель, пало
такое подозрение, и счастье, что он умер, не то потерял бы свое место. Весь
город, хотя сам в свое время выбирал его, восстал против своего избранника,
совсем как ты, а консистория и подавно.
— Триппель, говоришь ты? Может быть, он в родстве с госпожой пасторшей
Триппель, которую мы увидим сегодня?
— Конечно. Он был ее мужем. Он же — отец Триппелли.
Эффи рассмеялась.
— Отец Триппелли! — Ну, теперь мне все ясно. Гиз-гюблер писал, что
она родилась в Кессине, но я думала, что она — дочь итальянского консула.
Ведь здесь так много иностранных имен. Но, оказывается, она чистокровная
немка, и фамилия ее происходит от Триппель. Разве она настолько выдающаяся
певица, что отважилась превратиться в итальянку?
— Смелость города берет. Впрочем, она обладает всеми необходимыми
качествами. Пару лет жила в Париже у знаменитой Виардо*, где и познакомилась
с русским князем, ибо русские князья достаточно осведомлены о маленьких
сословных предрассудках. И Кочуков, и Гизгюблер, которого она, впрочем,
называет "дядей" и о котором можно сказать, он и действительно ей словно
родной дядя — оба они, собственно говоря, являются ее друзьями,
превратившими маленькую Марию Триппель в то, чем она является сейчас.
Благодаря Гизгюблеру она оказалась в Париже, а Кочуков перевоплотил ее в
Три...
