Теодор Фонтане. Эффи Брист
страница №2
...настроения часто меняются,особенно перед замужеством и, неизвестностью. А теперь почитай мне письмо,
если нет в нем ничего такого или каких тайн.
— Тайн,-- засмеялась Эффи, настроение у нее внезапно переменилось, и
она снова вскочила.-- Тайны! Да, у него есть такая манера. Но большую часть
этих тайн я могу узнать у сельского старосты, в делах, где всегда имеются
распоряжения ландратов. Ведь Геерт тоже ланд-рат!
— Читай, читай.
— "Милая Эффи!.." Так он всегда начинает, а иногда еще называет меня
своей "маленькой Евой".
— Читай же, читай.
— Итак, "Милая Эффи! Чем ближе день нашей свадьбы, тем реже становятся
твои письма. Когда приходит почта, я всегда ищу взглядом конверт с твоим
почерком, но, как правило, да ты и сама знаешь, тщетно (хотя иного я не
требую). В доме сейчас рабочие, они готовят к твоему приезду комнаты,
которых, кстати, не так много. Но лучше всего будет время, когда мы
отправимся путешествовать. Обойщик Маделувт, что доставляет мне все
необходимое, большой оригинал. Но о нем я расскажу в другой раз. Все мысли о
тебе, моей прелестной, маленькой Эффи. У меня здесь земля горит под ногами,
к тому же в нашем добром маленьком городе становится тихо и безлюдно. Вчера
уехал последний курортник: перед отъездом он купался уже при девяти
градусах, и курортный персонал страшно радовался, когда купальщик вылезал из
воды здоровым. Все боялись, как бы его не хватил паралич, а это подорвало бы
авторитет курорта, словно здешние волны стали бы оттого хуже, чем в других
местах. Радуюсь при мысли, что через каких-то четыре недели мы будем на пути
из Пьяченцы в Лидо или в Муране, где делают бусы и другие украшения. Самые
красивые — для тебя. Большой привет родителям и нежнейший поцелуй от твоего
Геерта".
Эффи сложила письмо, чтобы спрятать в конверт.
— Очень милое письмо,-- сказала госпожа фон Брист,-- и то, что он во
всем знает меру, это его достоинство.
— Да, меру он знает.
— Милая моя Эффи, разреши задать тебе один вопрос: ты бы хотела, чтобы
не во всем соблюдалась мера, чтобы письмо было нежнее, а может и очень
нежным?
— Нет, мама. Честное слово, нет, этого мне не хотелось бы. Так оно
лучше.
— Так оно лучше. Как это звучит. Ты такая странная. И то, что ты
плакала передэтим — тоже странно. О чем ты думаешь? Еще есть время! Ты не
любишь Геерта?
— Почему бы мне его не любить? Я люблю Гульду, люблю Берту, люблю
Герту. А еще люблю старого Ни-мейера. И стоит ли говорить, что я люблю вас.
Я люблю всех, кто хорошо ко мне относится, хорошо обо мне думает и балует
меня. И Геерт, наверно, будет меня баловать. Конечно, по-своему. Он уже
собирается дарить мне в Венеции драгоценности. Он ведь понятия не имеет о
том, что я совсем не ношу украшений. Я больше люблю лазать по деревьям и
качаться на качелях, а еще приятнее, когда есть опасность что-нибудь
разорвать, сломать или сорваться вниз. Не будет же это стоить мне головы!
— Так же, наверное, ты любишь и своего кузена Бриста!
— Да, и очень. Он меня всегда веселит.
— А ты бы вышла за него замуж?
— Замуж? Клянусь богом, что нет. Ведь он еще желторотый юнец. Геерт --
мужчина, красивый мужчина, человек, с которым можно устроить жизнь и выйти в
свет. Как ты думаешь, мама?
— Все это верно, Эффи, и это меня радует. Но у тебя еще что-то на
душе.
— Быть может.
— Так скажи.
— Видишь ли, мама: то, что он старше меня — это ничего, а может, даже
хорошо: он ведь не стар, по-военному подтянут, он здоров и свеж, я бы
сказала, мы подходящая пара, будь он... ну, будь он чуточку иной.
— Какой же, Эффи?
— Да, какой? Только не смейся надо мною. Я поняла это недавно, когда
мы сидели там, в доме пастора. Мы говорили про Инштеттена. Старый пастор
наморщил лоб — это он сделал от уважения и восхищения — и сказал: "Да,
барон! Это — человек характера, человек принципов!"
— Он именно таков, Эффи.
— Конечно. И мне кажется, Нимейер сказал даже, что он человек с
принципами. А это, я полагаю, нечто еще большее. Но у меня... у меня-то нет
никаких принципов. Видишь ли, мама, в этом есть такое, что мучает меня и
пугает. Он мил и добр ко мне и так предупредителен, но... я... я его боюсь.
Глава пятая
Празднества в Гоген-Креммене остались позади. Все разъехались, а
молодые отправились в свое путешествие тем же вечером после свадьбы.
Предсвадебное увеселение доставило радость всем, особенно его
участникам. Гульде удалось вызвать восторг молодых офицеров, как
ратеноверских, так и несколько более привередливых друзей Дагоберта из
Александрийского полка. Да, все прошло хорошо и гладко, даже сверх ожиданий.
Только Берта и Герта рыдали столь бурно, что провинциальных виршей Янке
почти нельзя было расслышать. Но и это мало чему повредило. Некоторые тонкие
знатоки даже остались при мнении, что "...когда обладательницы таких
прелестных рыженьких головок запинаются, всхлипывают и не понимают друг
друга на сцене, то это окончательно покоряет зрителей". Особого триумфа
удостоился кузен Брист в роли, придуманной им самим. Он представлял
коммивояжера из магазина Демута, который, узнав, что юная невеста собирается
сейчас же после свадьбы ехать в Италию, решил сбыть ей дорожный чемодан: в
действительности же этот чемодан представлял собой огромную бонбоньерку,
полную сладостей. Танцы продолжались до трех часов ночи, по случаю чего
старый Брист, все больше и больше приходя в "шампанское настроение", начал
отпускать всякого рода замечания, то по поводу танцев с факелами (они еще
были в ходу при некоторых королевских дворах), то по поводу старинного
обычая танцевать в чулках с подвязками. Эти замечания, которым не было видно
конца и которые становились все фривольнее, зашли наконец так далеко, что
пришло время прервать поток его красноречия.
— Возьми себя в руки, Брист! — заявила супруга в довольно серьезном
тоне, хотя и шепотом.-- Ты здесь не для того, чтобы говорить
двусмысленности, а для того, чтобы поддерживать честь дома. Тут свадьба, а
не охотничий пикник.
На это Брист ответил, что "между тем и другим он не находит особенной
разницы, во всяком случае он счастлив".
Да и день свадьбы тоже прошел хорошо. Нимейер говорил превосходно, а
один из старых берлинских господ, некогда имевший какое-то отношение к
придворным кругам, заметил, возвращаясь из церкви домой:
— Удивительно, как много талантов в нашем государстве! В этом я вижу
триумф наших школ, а быть может, в еще большей мере — нашей философии.
Подумать
только: Нимейер, старый деревенский пастор — он выглядел сначала таким
непрезентабельным... Ну посудите сами, друг мой: разве он не говорил, как
придворный проповедник? Какой такт, какое мастерство антитезы — совсем как
у Кегеля *, а что касается чувства, то и того выше. Кегель слишком холоден
— впрочем, человек с его положением и должен быть холоден. Но что вообще
подогревает в нас дух, как не тепло?
Еще не женатый, но уже в четвертый раз присутствовавший на чужой
свадьбе сановник, к которому были обращены эти слова, разумеется,
согласился.
— Очень правильно, дорогой друг, — сказал он, — слишком много
тепла!.. Превосходно... Кстати, я потом расскажу вам одну историю...
День после свадьбы выпал ясный и тихий. Октябрьское солнце сияло, но
было уже по-осеннему свежо, и Брист, который только что позавтракал вместе с
супругой, поднялся с места, подошел к камину и, заложив руки за спину,
уставился на замирающее пламя. Госпожа фон Брист со своим рукоделием тоже
придвинулась ближе к огню и сказала Вильке, вошедшему в это время, чтобы он
убрал со стола остатки завтрака.
— Послушайте, Вильке, когда вы наведете порядок в зале? Это нужно
сделать в первую очередь. Да позаботьтесь, чтобы торты были доставлены куда
следует: ореховый — к пастору, а блюдо с пирожными — к Янке. Да
поосторожнее будьте со стаканами. Я имею в виду тонкий хрусталь.
Брист раскуривал уже третью сигарету, выглядел очень довольным и
говорил, что "на свете ничего нет приятнее свадьбы, за исключением,
разумеется, своей собственной".
— Не знаю, Брист, к чему ты это говоришь. Я впервые слышу, что тебе в
тягость наше супружество. И непонятно почему.
— Луиза, не отравляй шутку. Я далек от того, чтобы горевать, даже по
поводу этого. А впрочем, что говорить о нас, когда мы с тобой даже не
совершили свадебного путешествия. Твой отец был против. Зато теперь
путешествует Эффи. Есть чему позавидовать. Они отбыли с десятичасовым.
Наверно, сейчас уже где-нибудь под Регенсбургом. Вероятнее всего, что сейчас
он попутно демонстрирует перед нею все сокровища Валгаллы*. Инштеттен --
чудесный малый, но у него есть что-то вроде мании к произведениям искусства,
а Эффи — храни ее господь, наша бедная Эффи — чистое дитя природы! Боюсь,
что он со своим энтузиазмом, со своей страстью к архитектуре и живописи
порядком ее замучает.
— Все вы мучаете своих жен. А страсть к искусству — это еще далеко не
самое худшее.
— Нет, конечно нет! Во всяком случае, не будем об этом спорить: это --
темный лес, да и люди тоже бывают разные. Вот ты, например, на ее месте
чувствовала бы себя куда лучше. И вообще, под стать Инштеттену скорее ты,
чем Эффи. Жаль, что теперь уже ничего не исправишь, правда?
— Чрезвычайно любезно, хотя ни к селу ни к городу,, Во всяком случае,
что было, то было. Теперь Инштет-тен — мой зять, да и вообще какой смысл
без конца напоминать об увлечениях молодости.
— Я хотел лишь поднять тебе настроение.
— Очень мило с твоей стороны. Но, право, весьма некстати: я и так в
приподнятом настроении.
— И, надеюсь, в хорошем?
— Почти, и не след тебе его портить. Ну, что там еще у тебя на душе?
Говори, я ведь вижу,
— Как тебе нравится наша Эффи? Да и вообще вся эта история? Наша дочь
вела себя так странно... То ребячлива, то уж слишком самонадеянна, и далеко
не так скромна, как ей подобает рядом с таким мужем. Это объяснимо разве
тем, что она еще до конца не осознает, что он собой представляет. А может,
она не любит его по-настоящему. Это было бы скверно: несмотря на все свои
достоинства, он не из тех, кто легко завоевывает женскую любовь.
Госпожа фон Брист молчала: она считала стежки на канве. Наконец она
промолвила:
— То, что ты сейчас сказал, Брист,-- самое разумное из всего, что я
слышала от тебя за последние три дня, включая и твою болтовню за столом. У
меня тоже были кой-какие сомнения. И все же нахожу, что серьезных оснований
для беспокойства у нас нет...
— Значит, она открыла тебе сердце?
— Я бы не сказала. Дело в том, что порой у нее есть желание
высказаться, и вместе с тем нет желания открыть душу: она многое переживает
в себе. Эффи и общительна и замкнута одновременно, и даже скрытна. Вообще,
необычайно сложная натура.
— Вполне разделяю твое мнение. Но коли она тебе ничего не сказала,
откуда ты это знаешь?
— Я только сказала, что она не раскрывала мне сердца. Такие серьезные
исповеди вообще не в ее характере. Признание вырвалось у нее так
непроизвольно и неудержимо... А потом вновь прошло. Я придаю этому такое
значение потому, что все произошло вопреки ее желанию и, можно сказать,
исходило из самых глубин ее существа.
— Когда же это было и по какому поводу?
— Это было ровно три недели тому назад. Мы сидели в саду и разбирали
всевозможные мелочи ее приданого, когда Вильке принес письмо от Инштеттена.
Она сунула его в карман, а через четверть часа мне пришлось ей напомнить,
что она получила письмо. Тогда она прочитала его, но без всяких признаков
какого-либо чувства. Признаюсь, мне стало не по себе — настолько не по
себе, что захотелось добраться до сути, насколько это вообще возможно в
подобных делах.
— Совершенно верно, совершенно верно.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я? Этим сказать... Да не все ли равно. Говори дальше. Я весь
внимание.
— Итак, я спросила ее почти напрямик, что она чувствует. Зная характер
Эффи, я постаралась избежать всякой натянутости и сделать наш разговор по
возможности более непринужденным, и потому спросила полушутя: не было бы для
нее приятней видеть в качестве мужа кузена Бриста, который так усердно
ухаживал за нею в Берлине.
— Ну и...
— Посмотрел бы ты на нее в эту минуту! Ее первым ответом был
уничтожающий смех. Кузен для нее — не что иное, как большой кадет в форме
лейтенанта. А полюбить "кадета" она никогда бы не смогла, не говоря уже о
том, чтобы выйти за него замуж. Потом она перевела разговор на Инштеттена,
которого считает воплощением всех мужских достоинств.
— Ну и как же ты все это объясняешь?
— Очень просто. Несмотря на всю свою бойкость, темперамент и даже
страстность, а может, именно в силу этих своих качеств, она не принадлежит к
тем, кто по-настоящему понимает'любовь или по крайней мере то чувство,
которое можно назвать так с чистой совестью. Если она и говорит о любви с
пафосом и большой убежденностью, то лишь потому, что начиталась о ней как о
чем-то возвышенном, прекрасном, великолепном. Весьма вероятно, что
наслышалась о любви от сентиментальной Гульды и подражает ей. Но глубоких
чувств у нее нет. Возможно, они вспыхнут позже; упаси ее, господи, но пока
ничего нет.
— Так что же есть? Какими чувствами она живет?
— И по моему мнению, и по ее собственному признанию-- честолюбием и
страстью к развлечениям.
— Коли так, я спокоен.
— А вот я — нет. Инштеттен — человек карьеры; я не хочу сказать, что
он карьерист, да он действительно не таков: он слишком благороден. Итак,
Инштеттен — человек карьеры, это удовлетворит честолюбие Эффи.
— Ну вот видишь. Это же хорошо!
— Да, конечно хорошо! Но это полдела. Честолюбие удовлетворено. А ее
страсть к играм и приключениям? Вот что будит во мне сомнения. О постоянных
забавах, которые будут развлекать и волновать ее, обо всем, что побеждает
скуку — этого смертельного врага маленькой проказницы,-- об этом Инштеттен
позаботиться не сумеет. Конечно, скучать он ей не даст: для этого в нем
достаточно ума и светскости. Но ублажать ее он не станет. И что еще хуже --
он даже не задастся вопросом, как избегнуть опасности. Некоторое время все
будет идти гладко, без особых потрясений, но настанет момент, когда она это
заметит и обидится. И вот тогда... я не ручаюсь за то, что будет тогда. Как
бы мягка и уступчива она ни была, в ней есть что-то неукротимое, что может
толкнуть на многое.
В этот момент из зала вышел Вильке и доложил, что он все пересчитал и
все нашел в полном порядке, кроме одного хрустального бокала, который
разбился. Но это произошло еще вчера, когда кричали "Виват!" — фрейлейн
Гульда слишком сильно чокалась с лейтенантом Нинкеркеном.
— Понятно, Так уж ведется с былых времен и не изменилось к лучшему...
С милым рай и в шалаше. Несуразная она особа, да и Нинкеркена я не понимаю.
— А я его вполне понимаю.
— Но ведь он на ней не женится...
— Нет.
— Тогда к чему он клонит?
— Это — темный лес, Луиза!
Это происходило на следующий день после свадьбы. А через три дня пришла
маленькая исписанная каракулями открытка из Мюнхена: все имена в ней были
заменены инициалами.
"Милая мама! Сегодня до обеда осматривали пинакотеку*. Геерт хотел меня
вести еще и в другую: я ее здесь не называю, так как не ручаюсь за
правописание, а переспросить его постеснялась. Вообще — все прекрасно,
только утомительно. В Италии, конечно, будет свободнее и лучше. Живем мы в
"Четырех временах года", так что Геерт не упустил случая сказать мне: "На
дворе осень, а в душе у меня — весна". Я нахожу, что это звучит красиво.
Вообще, он очень внимателен. Конечно, и я тоже должна быть такой, особенно
когда он что-нибудь говорит или объясняет. Он так хорошо все знает, что ему
почти не приходится заглядывать в справочники. Он с восхищением отзывается о
вас, особенно — о маме. Гуль-ду он находит немного жеманной, но зато старик
Ни-мейер произвел на него очень хорошее впечатление. Тысяча приветов от
вашей совершенно закружившейся и немного утомленной Эффи".
Такие открытки приходили каждый день — из Инсбрука, из Вероны, из
Виченцы, из Падуи, и каждая начиналась: "Сегодня утром осматривали
знаменитую здешнюю галерею", или если не галерею, то, во всяком случае,
какую-нибудь "арену" или очередную церковь св. Марии. Из Падуи, кроме
открытки, пришло и настоящее письмо:
"Вчера мы побывали в Виченце. Ее стоило осмотреть ради Палладио*. Геерт
сказал, что ему претит все современное: разумеется, это относится только к
архитектуре. Здесь в Падуе, куда мы прибыли нынче утром, он, пока мы в
карете ехали до отеля, несколько раз повторил про себя: "Лежит он в
Падуе..."* — и был весьма удивлен, когда узнал, что я никогда раньше не
слышала этих слов. Но в конце концов сказал, что это даже хорошо и говорит в
мою пользу, если я ничего об этом не знаю. Вообще, он очень справедливый, а
главное — ангельски добр ко мне, ни в чем не проявляет своего
превосходства, и к тому же совсем не стар. У меня все еще болят ноги: я
совершенно разбита от бесконечных прогулок и от долгого стояния перед
картинами. Но так уж повелось. Очень радуюсь, что мы едем в Венецию. Там мы
пробудем дней пять, а может, и целую неделю. Геерт уже рассказывал мне о
голубях на площади св. Марка, о том, как туристы покупают горох и кормят
этих прелестных созданий. Там должны быть и картины. На одной из них
изображается красивая белокурая девушка. "Она похожа на Гульду",
--•сказал Геерт. При этом я вспомнила близнецов Янке. Чего бы я не
отдала сейчас за то, чтобы сидеть с ними на нашем дворе верхом на оглобле
кареты и кормить наших голубей. Венценосных голубей с большими зобами прошу
вас не резать: я хочу их видеть еще раз. Ах, как здесь прекрасно — намного
прекраснее, чем где бы то ни было. Ваша счастливая, хоть и немного
утомленная Эффи".
Прочитав письмо, госпожа фон Брист сказала:
— Бедная девочка! Она тоскует.
— Да,-- согласился Брист,-- она тоскует. Эта проклятая поездка...
— Почему ты говоришь об этом только сейчас? Ты же вполне мог этому
воспрепятствовать. Но такова уж твоя манера: разыгрывать пророка задним
числом. Господа советники приказывают закрыть колодец обычно после того, как
в него упал ребенок.
— Ах, Луиза, к чему все эти разговоры. Эффи — каше дитя, но с
третьего октября она, кроме того, баронесса Инштеттен. И если ее муж и наш
зять соизволил предпринять свадебное путешествие и по сему случаю
пересоставляет каталоги всех музеев и галерей, могу ли я в чем
препятствовать. Ведь это и называется быть замужем.
— Вот видишь! Теперь ты сам в этом признаешься, А ведь раньше ты
никогда не соглашался со мной, когда я говорила, что жена находится в
зависимом положении.
— Да, Луиза. Ты права. Но к чему сейчас вспоминать об этом. Это ведь
тоже темный лес.
Глава шестая
В середине ноября молодожены добрались уже до Капри и Сорренто. Но к
этому времени отпуск Йнштеттена истек, а стремление быть пунктуальным везде
и во всем было главным, если не основным, свойством его характера. Утром
четырнадцатого ноября курьерский поезд доставил барона и его жену в Берлин,
где их встретил кузен Брист. До отхода поезда на Штеттин оставалось еще два
часа, и кузен предложил использовать это время для легкого завтрака и
посещения Сен-Приватской панорамы*. Эффи и Инштеттен с благодарностью
приняли его предложение. В полдень они снова были на вокзале, где после
сердечных рукопожатий и обычных, к счастью никогда не принимаемых всерьез
слов: "Приезжайте и вы к нам", — расстались со своим провожатым. Когда
поезд тронулся, Эффи еще раз помахала кузену рукой из окна купе. Потом она
устроилась поудобней и закрыла глаза. В пути она время от времени
просыпалась и протягивала руку Инштеттену.
Дорога была приятной. Поезд точно по расписанию прибыл на станцию Малый
Тантов, откуда до Кессина было два часа езды по шоссе. В летние месяцы или,
точнее говоря, в курортный сезон все обычно предпочитали водный путь и плыли
на старом колесном пароходе по реке Кессине, которой и был обязан своим
именем город Кессин. Однако с первого октября пароход "Феникс"*, которому
многие уже давно и напрасно желали оправдать свое имя и сгореть — конечно,
без пассажиров,-- прекратил регулярные рейсы, вследствие чего Инштеттен еще
из Штеттина послал своему кучеру Крузе телеграмму: "Пять часов станция Малый
Тантов. При хорошей погоде открытый экипаж".
Погода была хорошая, и Крузе, сидя в открытом экипаже у вокзала, по
всем правилам, предписанным господскому кучеру, приветствовал прибывших.
— Ну, Крузе, все в порядке?
— Так точно, господин ландрат!
— Тогда, Эффи, прошу тебя садиться.
Пока Эффи усаживалась в коляску, а один из вокзальных служащих
укладывал под кучерское сиденье маленький ручной саквояж, Инштеттен приказал
весь остальной багаж переслать с омнибусом. Потом сел рядом с женой,
попросил у одного из стоящих вокруг прикурить, чем сразу снискал у всех
популярность, и крикнул:
— Пошел, Крузе!
Коляска миновала железнодорожный переезд, пересекла многочисленные
рельсы запасных путей и выехала на шоссе, возле гостиницы "Князь Бисмарк".
Как раз в этом месте путь разветвлялся. Направо шла дорога на Кессин, налево
— на Варцин*. У дверей гостиницы стоял широкоплечий среднего роста человек
в меховой шубе и такой же шапке, которую почтительно снял, увидев
проезжающего мимо господина ландрата.
— Кто этот человек? — спросила Эффи. Ее интересовало все, что она
видела вокруг, и уже по одной этой причине была в прекрасном настроении. --
Настоящий староста, хотя,-по правде говоря, я ни одного старосты в глаза не
видела.
— Это не так уж плохо, Эффи. Все же ты верно подметила. Он в самом
деле похож на старосту, да он и в действительности нечто в этом роде. Зовут
его Голхов-ский: он наполовину поляк; во время здешних выборов и на охоте он
всегда на высоте положения. Говоря откровенно, это весьма ненадежный
субъект, которому я не рискнул бы встать поперек дороги. Но разыгрывает из
себя вполне лояльного человека и, когда сюда приезжают господа из Варцина,
готов разорваться перед их каретами на части. Я знаю, князь* его не любит,
но что делать? Мы не можем портить с ним отношения. Он числится зажиточным
человеком, весь здешний край у него в кармане, и никто другой не умеет
проводить выборы так, как он. Помимо всего прочего, Голховский одалживает
деньги под проценты, чего обычно поляки не делают. Как правило, бывает
наоборот — они сами любят брать в долг.
— У него приятная внешность.
— Да, внешность у него приятная. Здесь многие обладают этим
достоинством. Красивая порода людей. Но это единственно хорошее, что можно о
них сказать. Ваши бранденбуржцы угрюмы и менее привлекательны. В их осанке
не хватает внешнего лоска, пожалуй даже нет вовсе, но их "да" — это "да", а
"нет" — "нет". На них можно положиться. А здесь все ненадежны.
— Зачем ты так говоришь? Ведь мне предстоит жить среди этих людей.
— Нет, тебе не часто придется их видеть и даже слышать о них. Здешние
города и деревни резко отличаются друг от друга, ты же будешь иметь дело с
горожанами, С нашими добрыми кессинцами.
— Нашими добрыми кессинцами? Это шутка, или они в самом деле добрые?
— Ну, не буду утверждать, что кессинцы действительно добры. Однако они
ничуть не похожи на этих деревенских. Между теми и другими нет ничего
общего.
— Как же это получается?
— Видишь ли, они и по происхождению и по воспитанию совсем иные люди.
Народ, который ты встретишь здесь, в деревнях, принадлежит к так называемым
кашубам, славянскому племени, о котором ты, вероятно, слышала и которое
живет в этих местах уже тысячу лет, а может, и того больше. Что же до
жителей прибрежных торговых городков, то все они переселенцы, ничем не
связаны с коренным кашубским населением области и отнюдь не стремятся к
установлению такой связи. Их интересует лишь тот, с кем они торгуют, а так
как торгуют они чуть ли не с целым светом, ты найдешь среди них людей из
самых отдаленных уголков мира. И в нашем Кессине тоже, хотя он всего-навсего
захолустный городишко.
— Но ведь это же восхитительно, Геерт! Ты все время твердишь о
захолустье, а по-моему, если ты не преувеличиваешь, здесь совсем новый мир.
Мир, полный экзотики. Не правда ли, ты это имел в виду?
Он кивнул головой.
— Я и говорю, это — совсем новый мир. Здесь можно увидеть негра,
турка или даже китайца.
— Да, и китайца. Как хорошо ты умеешь угадывать. Очень может быть, что
у нас действительно еще есть китаец, во всяком случае был таковой. Теперь он
умер и похоронен на маленьком, обнесенном решеткой клочке земли, рядом с
кладбищем. Если не боишься, я при случае покажу тебе его могилу. Она между
дюнами, там, где ни на секунду не умолкает р§кот моря. Вокруг все голо и
пустынно, и лишь кое-где пробиваются стебельки иммортелей. Очень красиво и
вместе с тем страшно.
— Так страшно, что мне захотелось знать об этом немножко больше. Хотя
лучше не надо. А то, чего доброго, меня будут преследовать разные призраки и
кошмары. Мало удовольствия сегодня же ночью пробудиться от крепкого и,
надеюсь, приятного сна и увидеть китайца, которому вздумается подойти к моей
кровати.
— Этого он делать не станет.
— Не станет? Ты не находишь, что это звучит странно? Будто это
возможно! Тебе хочется заинтересовать меня .своим Кессином, но ты явно
пересаливаешь. И много таких иностранцев у вас в городе?
— Очень много. Все население Кессина состоит из людей иностранного
происхождения или тех, чьи родители или деды сюда приехали.
— Это удивительно. Пожалуйста, расскажи мне о них еще. Только ничего
страшного. Китайцы всегда казались мне жутковатыми,
— Пожалуй, в этом есть доля правды,-- засмеялся Инштеттен.-- Зато
остальные наши жители, слаза богу, другого сорта. Они вполне воспитанные
люди. Быть может, они слишком много занимаются торговлей, обменом и разными
сомнительными сделками. Поэтому-то с ними надо держать ухо востро. Но в
остальном они весьма добродушны. А для того чтобы тебе не казалось, будто я
ввожу тебя в заблуждение, я перечислю некоторых из них. Составляю нечто
вроде регистра или поименной переписи.
— Хорошо, Геерт, я слушаю.
— Ну, вот, например, не далее чем в пятидесяти шагах от нас — наши
сады граничат между собой — живет механик и специалист по землечерпалкам,
некто Макферсон, настоящий шотландец и горец.
— Он и ведет себя как горец?
— Слава богу, нет. Это сухощавый человечек, без особой гордости за
свой клан и своего Вальтера Скотта. В одйом доме с ним проживает некий
старый хирург — или, вернее, цирюльник — по имени Беца. Родом он из
Лиссабона, как раз оттуда, откуда происходил знаменитый генерал Меца*. Меца,
Беца, — ты чувствуешь национальное родство в звучании этих двух имен. А
выше по реке, у бальверка,-- это наша пристань, у которой стоят суда, --
живет ювелир Штендинг, из старинного шведского рода. По-моему, есть даже
графы с такой фамилией. И, наконец, чтобы скорее закончить свой список,
упомяну еще нашего доброго доктора Ганнеманна. Само собой, он датчанин,
довольно долго жил в Исландии и даже написал книжонку о последнем извержении
Геклы или Краблы*.
— Но ведь это же восхитительно, Геерт. Это целых шесть романов,
которые едва ли успеешь прочитать до конца. Пусть их герои — обыватели,
зато у каждого необыкновенная история. Но раз ваш город приморский, в нем
должны проживать не только хирурги, цирюльники и подобные им, но и капитаны.
Какие-нибудь летучие голландцы или...
— Ты совершенно права. Есть у нас и капитан, раньше он был пиратом и
плавал под черным флагом.
— Не понимаю. Что значит "плавал под черным флагом"?
— Бывают такие люди, далеко отсюда, в Тонкине и в южных морях... Но, с
тех пор как наш капитан поселился здесь, среди людей, у него снова появились
прекрасные манеры, и он стал вполне приличным человеком.
— И все же я стану его бояться.
— Бояться тебе здесь нечего, даже когда я буду в разъездах или на
чашке чая у князя. Помимо всего прочего, у нас, слава богу, есть Ролло *8
— Ролло?
— Да, Ролло. Ты невольно вспоминаешь, что слышала от Нимейера или от
Янке о таком норманском герцоге. В нашем Ролло тоже есть что-то норманское.
Это — обыкновенный ньюфаундленд, прекрасное животное, любит меня и тебя
тоже полюбит. Ролло тонкий знаток людей. Пока он с тобой, можешь не
беспокоиться, тебя не тронет ни живой, ни мертвый. Однако взгляни на луну.
Разве она не прекрасна?
Погруженная в свои мысли, Эффи с интересом и страхом вслушивалась в
каждое слово мужа. Теперь она приподнялась и посмотрела направо, где из-за
белоснежных, стремительно бегущих облаков только что вынырнула луна. Большим
медно-красным диском висела она над ольшаником, проливая свет на широкую
водную гладь Кессины.. Или, может быть, это была уже не Кессина, а один из
многочисленных морских заливов.
Эффи была словно во сне.
— Ты прав, Геерт. Она прекрасна, но ее свечение внушает жуть. В Италии
она никогда не производила на меня такого впечатления, даже когда мы ехали
из Местры в Венецию, Там тоже нас окружали болота, вода, лунный свет, и я
боялась, что мост вот-вот провалится, но там не было ничего призрачного. Чем
это объяснить? Может, влиянием севера? Инштеттен рассмеялся.
— Мы всего на пятнадцать миль севернее Гоген-Креммена, и тебе придется
долго ждать, пока здесь появится первый белый медведь. Мне кажется, ты
просто разнервничалась от долгой дороги. А тут еще Сен-Приватская панорама и
история про китайца.
— Никакой истории ты мне вовсе не рассказывал.
— Не рассказывал? Значит, я только упомянул о китайце; любой из них
уже сам по себе история.
— Это верно,-- рассмеялась Эффи.
— Во всяком случае, ты скоро ко всему привыкнешь. Видишь, впереди
маленький домик, а в нем горит огонек. Это кузница. Там дорога делает
поворот. А за поворотом появится кессинская колокольня или, вернее, две
колокольни.
— У вас две колокольни?
— Да, Кессин растет. Теперь у нас есть и католическая церковь.
Через полчаса экипаж остановился на противоположном конце города, у
дома ландрата, сравнительно простого, немного старомодного здания. Его фасад
выходил на главную улицу города — она вела к пляжу, — а из задних окон
открывался вид на небольшой лес между городом и дюнами, который называли
"питомником". Старомодное здание было частным домом Инштеттена, а окружная
управа располагалась немного наискосок от него на другой сторое улицы.
Крузе не пришлось возвещать о прибытии троекратным щелканием кнута. Из
всех окон и дверей дома уже давно следили за появлением господ, и прежде чем
экипаж успел остановиться, на тротуар высыпали все обитатели дома, и Ролло
запрыгал вокруг коляски. Инштеттен сошел сам, помог выйти из экипажа своей
жене, после чего молодые под приветственные возгласы слуг проследовали рука
об руку в прихожую, обставленную роскошными старинными стенными шкафами.
Горничная, хорошенькая, хотя и не очень молодая особа, умевшая со вкусом
оттенять полноту своей статной фигуры, с изящной шапочкой на белокурых
волосах, помогла Эффи снять пальто и муфту и нагнулась, чтобы расстегнуть ее
отороченные мехом резиновые боты. Не успела она подняться, как Инштеттен
сказал:
— Пожалуй, Эффи, я тебе сейчас же представлю всех домашних, всех,
кроме госпожи Крузе. Она вообще неохотно показывается на людях и,
подозреваю, пребывает в обществе своей неизменной черной курицы.
Все улыбнулись.
— Но оставим госпожу Крузе. Вот мой старый Фридрих. Он при мне еще с
того времени, когда я учился в университете. Прекрасные были деньки, не
правда ли, Фридрих? А вот Иоганна, твоя землячка, если бранден-буржцев ты
считаешь своими земляками. Это — Хри-стель, которой мы и днем и вечером
доверяем заботу о поддержании нашего земного существования и которая, смею
тебя уверить, отлично стряпает. А это Ролло. Ну, Ролло, как дела?
Ролло, казалось, только и ждал этого персонального обращения. Услышав
свое имя, он радостно залаял и, подскочив, положил лапы на плечи хозяина.
— Ладно, Ролло, ладно! Посмотри-ка сюда. Вот твоя хозяйка. Я уже
говорил ей, что ты прекрасный пес и будешь ее охранять.
Ролло опустился на пол и сел перед Инштеттеном, с любопытством
поглядывая на молодую женщину. Когда же она протянула ему руку, он ласково
лизнул ее.
Пока шла сцена представления, Эффи успела оглядеться. Она была
очарована всем увиденным и вдобавок ослеплена обилием света. В передней
горели четыре или пять бра, очень примитивных, из блестящей белой жести,
что, однако, усиливало их свет. Еще две лампы с красными абажурами,
свадебный подарок Нимейера, стояли на этажерке между двумя дубовыми шкафами.
Напротив них находился столик с чайным прибором. Горелки под котелком с
водой были уже зажжены. Тут было много других, новых для нее .и порою даже
странных предметов. Потолок прихожей поддерживали три резные балки. К первой
из них был подвешен парусный корабль, полностью оснащенный, с орудийными
люками и высокой кормой. На второй балке висела огромная рыба, которая,
казалось, плавала в воздухе. Эффи тронула ее своим зонтиком, и чудовище
медленно стало поворачиваться.
— Что это, Геерт? — спросила она.
— Это акула.
— А там, дальше? Похожее на огромную сигару с витрины табачного
магазина.
— Молодой крокодил. Но все это лучше и подробнее ты рассмотришь завтра
утром. А теперь пойдем и выпьем по чашке чаю. Несмотря на плед и одеяла, ты,
наверное, озябла. В конце пути было довольно холодно.
И он предложил Эффи руку. Обе девушки удалились, Фридрих и Ролло
последовали за ними. Свернув налево, молодожены оказались в кабинете
Инштеттена. Здесь Эффи ожидало новое удивление, ничуть не меньшее, чем в
прихожей, но, прежде чем она успела его выразить, Инштеттен откинул
портьеру, за ней открылась вторая, большая комната с окнами в сад и во двор.
— Это твоя комната, Эффи. Фридрих и Иоганна сделали все возможное,
чтобы обставить ее согласно моим указаниям. Я лично нахожу ее вполне сносной
и буду очень рад, если она тебе тоже придется по вкусу.
Эффи выдернула свою руку из мужниной и поднялась на цыпочки, чтобы
наградить его горячим поцелуем.
— Я бедное, маленькое существо, ты так меня балуешь. Этот рояль,
ковер, — по-моему, он даже турецкий, — аквариум с рыбками, да еще столик с
цветами. Куда ни посмотришь — баловство.
— Да, моя дорогая Эффи, ты должна мне это позволить, потому что ты
молода, хороша собой и очень любезна, о чем наши кессеинцы, наверное, тоже
узнали бог весть откуда. К этому цветочному столику я лично не имею никакого
отношения. Фридрих, кто прислал сюда цветочный столик?
— Аптекарь Гизгюблер. Там лежит его карточка.
— Ах, Гизгюблер! Алонзо Гизгюблер! — рассмеялся Инштеттен и
полуигриво протянул Эффи визитную карточку с этим несколько экзотическим
именем.-- О Гиз-гюблере я совсем забыл тебе рассказать. Кстати, у него
звание доктора, но он страшно не. любит, когда его так называют. Боится, что
это обидит настоящих докторов, и, пожалуй, прав. Ну, я надеюсь, ты с ним
познакомишься, и даже скоро. Он здесь лучше всех. Человек с художественным
вкусом и оригинал, но прежде всего человек с душой, что всегда самое
главное. Однако оставим это, давай лучше пить чай. Только где? Здесь, у
тебя, или там, в моем кабинете. Иного выбора нет. Моя хижина мала и тесна.
Эффи, не раздумывая, уселась на диван.
— Сегодня мы останемся здесь, и ты будешь моим гостем. Или сделаем
лучше так. Чай мы всегда будем пить в моей комнате, а завтракать в твоей,
тогда никто не будет в обиде, А я посмотрю, где мне больше понравится.
— Итак, в первую очередь вопросы, связанные с утром и вечером.
— Конечно. Все будет зависеть от того, как они решатся, или, вернее,
как мы их разрешим.
Она рассмеялась, прижалась к мужу и хотела поцеловать у него руку.
— Нет, Эффи, ради бога, не делай этого. Я не хочу быть для тебя столь
важной персоной, как для кессинцев. Для тебя я...
— Ну, кто?
— Ах, полно. Я боюсь даже произнести
Глава седьмая
Когда на следующее утро Эффи проснулась, было уже совсем светло. С
трудом она пыталась понять, где находится. Ах, да, в Кессине, в доме
ландрата фон Инштеттена, и она его супруга, баронесса фон Инштеттен.
Приподнявшись, Эффи с любопытством огляделась вокруг. Накануне вечером она
была слишком утомлена, чтобы всматриваться в окружающее; тогда все
показалось ей чужим и старомодным. Две колонны поддерживали потолочные
балки. Тяжелые зеленые портьеры, свешиваясь до полу, отделяли альков с
кроватью от остальной части комнаты. Посредине одна из портьер была немного
отдернута, так что, даже лежа на кровати, можно было обозревать всю комнату.
Между двумя окнами возвышалось до самого потолка роскошное узкое трюмо.
Направо от него, у стены прихожей выступала большая черная изразцовая печь,
которую (как она уже успела заметить накануне вечером) топили здесь, по
старинному обычаю, снаружи. Теперь она чувствовала, как до нее доносится
тепло печи. Все же как хорошо находиться в собственном доме! Такого
удовольствия она не испытывала ни разу во время путешествия, даже в
Сорренто.
Но где же Инштеттен? Вокруг тишина, и никого нет.
Она слышала лишь тиканье маленьких ходиков и приглушенные звуки в печи,
словно в нее подбрасывали новые чурки. Постепенно приходя в себя, Эффи
вспомнила; что вчера вечером Геерт говорил об электрическом звонке. Ей не
пришлось долго искать: рядом с подушкой находилась белая кнопка из слоновой
кости. Эффи тихонько нажала.
Тотчас же появилась Иоганна.
— Что прикажете, госпожа?
— Ах, Иоганна, кажется, я проспала. Должно быть, уже поздно.
— Только девять.
— А господин...-- ей не удалось так сразу произнести слово "муж", --
господин, наверно, встал очень рано. Я ничего не слышала.
— Разумеется. А госпожа, должно, крепко спали от долгой дороги...
— Да, крепко. Господин всегда так рано встает?
— Всегда, госпожа. В этом он очень строг. И терпеть не может спать
долго, а когда идет в кабинет, печь уже затоплена и кофе подан.
— Так он уже позавтракал?
— О, не совсем так, госпожа... господин...
Эффи почувствовала, что ей не стоило задавать этого вопроса, так же как
не стоило высказывать предположения, что Инштеттен мог позавтракать, не
дожидаясь ее, Следовало загладить ошибку, Эффи поднялась, села против трюмо
и, возобновляя разговор, сказала:
— Впрочем, господин прав. Вставать рано — всегда было правилом и в
доме моего отца. Где поздно встают, там весь день кувырком. Но господин не
осудит меня строго на этот раз. Я плохо спала всю ночь, мне даже было
немного страшно.
— Что я слышу, госпожа! Отчего же?
— Надо мной, на потолке, слышались удивительные звуки, не громко, но
вполне отчетливо. Сначала будто шорох длинного шлейфа по полу, и мне при
моем возбуждении даже почудились белые атласные туфельки. Словно кто танцует
наверху, но совсем тихо.
Во время этого разговора Иоганна смотрела через плечо молодой женщины в
высокое, узкое зеркало, чтобы лучше наблюдать за выражением лица своей
госпожи. Потом сказала:
— Да, это наверху, в зале. Раньше нам слышалось это над кухней. Но
теперь мы не слышим — привыкли.
— Здесь что-то странное?
— Упаси бог, вовсе нет. Одно время мы не знали, откуда этот шорох, и
господин священник был очень смущен, а доктор Гизгюблер, тот посмеялся над
нами. Но теперь мы знаем, что это гардины. Зал немного отсырел и
заплесневел, и поэтому в хорошую погоду окна в нем всегда открыты. Вот
сквозняк и колышет там, наверху, старые белые гардины. Они слишком длинные и
волочатся по полу. И, как вы уже сами заметили, госпожа, это напоминает
шелест шелкового платья или атласных туфель.
— Совершенно верно. Тогда непонятно, почему не снимут портьеры или не
укоротят их. Этот странный шорох действует на нервы. А теперь, Иоганна,
подайте, пожалуйста, носовой платок и приложите мне ко лбу. Или лучше
возьмите из саквояжа одеколон... Он приятен и освежает меня. Ну вот, теперь
я пойду. Геерт еще у себя или уже ушел?
— Господин уходил, верно, по служебным делам. Но вот уже четверть часа
как вернулся. Я скажу Фридриху, чтобы он подал завтрак.
С этими словами Иоганна покинула комнату, а Эффи, еще раз взглянув на
себя в зеркало, прошла через переднюю, которая при дневном освещении многое
утратила от своего вечернего очарования, и вошла в кабинет Геерта.
Он сидел за письменным столом, несколько тяжеловесным бюро
цилиндрической формы, родительским наследием, без которого не мог обойтись.
Эффи подошла к мужу сзади, обняла и поцеловала, прежде чем он успел
подняться со своего места.
— Уже?
— Уже, говоришь ты. Конечно, чтобы посмеяться надо мной.
Инштеттен отрицательно покачал головой.
— Ну как я мог?
Однако Эффи, с явным удовольствием подтрунивая над Геертом, не хотела и
слышать что его "уже" сказано вполне искренне.
— Еще со времени нашего путешествия пора бы тебе знать, что по утрам я
не заставляю себя ждать. Днем дРУгое дело. Здесь действительно я
не совсем пунктуальна. Зато я не соня. В этом отношении, думаю, родители
хорошо меня воспитали.
— В этом отношении? Во всех, моя милая Эффи!
— Ты говоришь так, потому что у нас медовый месяц... впрочем, нет, он
уже прошел. Боже мой, Геерт, я совсем забыла,-- ведь целых шесть недель, как
мы женаты. Шесть недель и один день. Да, это уже другое дело. Тогда принимаю
твои слова не как лесть, а как искреннее заявление.
В этот момент вошел Фридрих и принес кофе. Столик для завтрака стоял
наискосок перед маленьким прямоугольным диваном, занимавшим угол комнаты.
Здесь и уселись они вдвоем.
— Кофе превосходен,-- сказала Эффи, одновременно рассматривая комнату
и ее обстановку.-- Совсем как в отеле с видом на собор, или как у
Боттенгоне... помнишь, во Флоренции,-- продолжала она.-- Об этом я
обязательно напишу маме! Такого кофе у нас, в Гоген-Креммене, нет. Вообще,
Геерт, только теперь я сознаю, как посчастливилось мне в замужестве. А ведь
у наших, откровенно говоря, не все было так.
— Глупости, Эффи! Я нигде не встречал хозяйства лучше, чем у вас дома.
— И вообще, как ты живешь! Когда мой отец приобрел новый шкаф для
оружия и повесил над своим письменным столом голову буйвола, а под ним
портрет старого Врангеля * (отец был адъютантом у старика), он думал, что
сотворил чудо. Когда же я осмотрела здешнюю обстановку, то все великолепие
нашего Гоген-Крем-мена показалось мне убогим и будничным. Еще вчера вечером,
при беглом осмотре, мне пришли в голову всякие мысли.
— Позволь мне спросить, какие?
— Да так... пустяки. Ты только не смейся надо мной. В детстве был у
меня альбом с изображением не то персидского, не то индийского князя, он
сидел в тюрбане и с поджатыми ногами на красной шелковой подушке. Справа и
слева от него лежали красные, обтянутые шелком валики, они выглядели совсем
выпуклыми, а стена позади него была вся увешана мечами, кинжалами,
леопардовыми шкурами, щитами и длинными турецкими гладкоствольными ружьями.
Так вот у тебя точно так же, и, подожми ты еще ноги, сходство было бы
полным.
— Эффи, ты прелестное, милое созданье! Ты даже представить себе не
можешь, что я нашел в тебе. Вот так бы и говорил об этом.
— Ну, для этого у нас еще так много времени! Мне ведь только
семнадцать, и я не собираюсь умирать.
— Во всяком случае, не раньше меня. И если бы пришла ко мне смерть, я
взял бы тебя с собой. Не оставил бы другому. Что ты на это скажешь?
— Об этом я подумаю. Но оставим этот разговор. Не люблю я говорить о
смерти, я люблю жизнь. Как мы будем здесь жить? Когда мы ехали сюда, ты
много рассказывал о городе, о провинции, а вот о нашей жизни, о том, как мы
будем жить сами,-- об этом ни слова. Что здесь все не так, как в
Гоген-Креммене и Швантикове,-- это я хорошо вижу, но ведь и в "добром
Кессине", как ты его называешь, не мешает иметь знакомых и бывать в
обществе. Есть ли в городе люди знатных фамилий?
— Нет, моя дорогая Эффи; в этом отношении тебя ждет большое
разочарование. Есть тут несколько знатных семейств, с которыми ты
познакомишься, но не в самом городе.
— Не может того быть! Просто не верится. Три тысячи жителей! Не все же
такие, как цирюльник Беца (так, что ли, его называют), должны же быть люди
высшего общества, почетные граждане или кто-нибудь в этом роде.
Инштеттен засмеялся.
— Да, почетные граждане у нас есть. Но если внимательно присмотреться,
их немного. Конечно, у нас имеются проповедник, судья, ректор, лоцман...
Таких чиновных лиц можно отыскать с дюжину. В большинстве своем это хорошие
люди, но не такой уж клад. А кроме них, нет никого, разве что консулы.
— "Разве что консулы"! Как можешь ты так говорить? "Разве что
консулы"... Консулы — это что-то величественное*, я бы сказала --
устрашающее. Консулы представляются мне с пучками прутьев, из которых
выглядывают топоры.
— Не совсем так, Эффи. Люди с пучками прутьев и топорами зовутся
ликторами.
— Правильно, они зовутся ликторами. Но консул — это все-таки нечто
почтенное и величественное. Ведь Брут* тоже был консулом.
— Да, Брут был консулом. Но наши консулы на него не похожи. Они
довольствуются тем, что торгуют сахаром и кофе или вскрывают ящики с
апельсинами, чтобы затем продать их тебе по десять пфеннигов за штуку.
— Невероятно!
— Но это так. Хитроумные торгаши. Когда прибывает иностранное судно,
экипаж которого не осведомлен в каком-либо торговом вопросе, эти господа тут
как тут со своими советами. А дав такие советы и сослужив некоторую службу,
скажем, голландскому или португальскому кораблю, они становятся доверенными
людьми этих государств. В Кессине столько же консулов, сколько послов и
посланников в Берлине, и в дни торжеств, а их у нас довольно много, все они
вывешивают флаги, своих стран. На праздники, ярким солнечным утром, можно
видеть на наших крышах национальные флаги всей Европы, а также с полосами и
звездами и с изображением китайского дракона.
— Ты настроен иронически, Геерт, может ты и прав. Но мою
незначительную особу все это бесконечно увлекает. Наши провинциальные города
меркнут рядом с Кессином. Даже в день рождения императора на их домах
развеваются обыкновенные черно-белые знамена с красной полоской. Разве это
сравнишь с тем морем флагов, о котором ты рассказываешь. Но из всей здешней
экзотики меня ничто так не удивляет, как удивили вчера вечером --
замечательный корабль в прихожей, акула, крокодил и, наконец, твоя комната.
У тебя все такое роскошное, в восточном стиле,-- одним словом, все,
повторяю, как у индийского князя...
— Пусть будет так. Поздравляю, княгиня...
— И наверху зал с длинными портьерами, которые шуршат по полу.
— А что тебе известно об этом зале, Эффи?
— Ничего, кроме того, что я уже сказала. Ночью, когда я проснулась,
мне долго чудилось шарканье туфель, танцы и как будто музыка. Но словно в
отдалении. Обо всем я рассказала утром Иоганне, желая извиниться за то, что
так долго спала. И тогда она пояснила, что шум этот производят длинные
портьеры в зале наверху. Я думаю, их надо укоротить или по крайней мере
закрыть окна. Тем более что погода скоро испортится. Да и пора, уже середина
ноября.
Инштеттен с нерешительным видом смотрел прямо перед собой, словно о
чем-то умалчивая. Потом сказал:
— Ты абсолютно права, Эффи. Мы укоротим длинные портьеры в зале
наверху. Но не будем торопиться, тем более что неизвестно, поможет ли это.
Может, тут что-нибудь другое. Эти звуки могут раздаваться в дымоходе, их
могут производить жуки-точильщики или, наконец, хорек. Ведь у нас здесь
завелись хорьки. Во всяком случае, прежде осмотри дом, конечно, под моим
руководством; это займет у нас не более четверти часа. Потом сменишь туалет,
— впрочем, ты прелестна и так,-- и мы встретим нашего друга Гизгюблера. Уже
давно десять, и меня очень огорчит, если он не будет здесь в одиннадцать или
немного позднее, ближе к обеду, чтобы засвидетельствовать, как он
выражается, свое почтение. Я тебе уже говорил, что это солидный человек и,
насколько я вас обоих знаю, вы подружитесь.
Глава восьмая
Одиннадцать часов давно уже пробило, а Гизпоблер все не появлялся.
— Я не могу больше ждать,-- сказал Ннштеттен, спешивший в контору.--
Когда придет Гизгюблер, обойдись с ним полюбезнее, и все пойдет превосходно.
Он такой стеснительный. Когда он робеет, то лишается дара речи или начинает
говорить всякие глупости. Но если ты завоюешь его доверие и подбодришь, он
заговорит как по писаному. Ну да тебе это удастся. Не жди меня раньше трех
часов: у меня масса дел. А что касается зала наверху, то мы еще обсудим этот
вопрос. Но, по-моему, лучше сохранить все, как было.
С этими словами Инштеттен ушел, и его молодая жена осталась одна. Она
сидела в уютном уголке возле окна, слегка откинувшись назад, и смотрела на
улицу. Левой рукой она опиралась на маленькую полочку, выдвинутую из
цилиндрического бюро. Улица вела к пляжу, поэтому на ней царило оживление
даже в самые жаркие летние дни. Но теперь, в середине ноября, кругом было
тихо и пустынно. Лишь изредка мимо пробегали, стуча деревянными башмаками,
дети из бедных семей, обитавших в домах под соломенной крышей у самого
питомник...
