Уильям Фолкнер. Шум и ярость
страница №7
...ня, точно двадцатьшестого числа, потому что тогда ровно месяц исполнился, как отец ездил к ним
и чадо нам привез, и не захотел даже сказать ни где она, ни как она, а мать
плача спрашивает: "И ты с ним даже и не виделся? И не попытался заставить
его обеспечить младенчика? — а отец ей: "Нет уж, она н. к центу его денег
не притронется". А матушка: "Его по суду можно заставить. Он ничего не может
доказать, если только... Джейсон Компсон! Неужели вы были настолько глупы,
что..."
"Помолчи, Кэролайн", — отец ей и послал меня, чтобы помог Дилси старую
колыбель притащить с чердака. Я и говорю Дилсп:
— Вот и должность моя — с доставкой на дом. — Мы ведь все время
надеялись, что у них как-то уладится и он не станет ее гнать, и мать все
говорит, бывало, что уж мою-то карьеру она просто не вправе подвергать
опасности, после того как семья столько сделала для нее и для Квентина.
— А где ей место, как не дома, — Дилси мне. — Кому ее растить, когда
не мне? Кто ж, как не я, всех вас вырастила?
— Да уж, хвалиться есть чем, — говорю. — Ну теперь матушке, по
крайней мере, будет чем терзаться. — Снесли мы колыбель с чердака, и Дилсн
поставила ее в бывшей Кэддиной комнате. Того только матушка и ждала.
— Тш-ш, мис Кэлайн, — Дилси ей. — Вы же дитя разбудите.
— В эту комнату? — говорит матушка. — В эту зараженную атмосферу? Не
предстоит ли мне и так тяжелая борьба с тем, что она унаследовала?
— Полно тебе, — говорит отец. — Не глупи.
— Где ж ей быть, как не здесь, — говорит Дилси. — В той самой
спаленке, где я ее маму каждый божий вечер укладывала с тех самых пор, как
она подросла и стала у себя спать.
— Тебе не понять, — говорит матушка. — Чтобы моя родная дочь была
брошена собственным мужем. Бедный невинный младенчик, — говорит и смотрит
на Квентину. — Ты не узнаешь никогда, сколько ты горя причинила.
— Полно тебе, Кэролайн, — отец говорит.
— Зачем вы такое при Джейсоне, — говорит Дилси.
— Я ли не ограждала Джейсона, — говорит мамаша. — Как только могла
ограждала. И уж все, что в моих слабых силах, сделаю, но ее защищу от
заразы.
— Хотела бы я знать, какой ей вред от спанья в этой комнате, --
говорит Дилси.
— Уж вы как хотите, — говорит матушка. — Я знаю, что я всего-навсего
беспокойная старая женщина. Но я знаю, что нельзя безнаказанно попирать
установления господни.
— Сущий вздор, — говорит отец. — Что ж, Дилси, тогда поставь ее в
спальню миссис Кэролайн.
— Пусть, по-твоему, вздор, — говорит матушка. — Но она и узнать
никогда не должна. Ни разу не должна услышать это имя. Дилси, я запрещаю
тебе произносить это имя при ней. Я вознесла бы хвалу господу, если бы она
могла вырасти и не знать даже, что у нее есть мать.
— Ты говоришь как дурочка, — отец ей.
— Я никогда не вмешивалась в то, как ты воспитывал их, — говорит
матушка. — Но теперь я уже больше не могу. Мы должны решить это сейчас же,
нынче же вечером. Либо это имя никогда не будет произнесено в ее
присутствии, либо увозите ее прочь, либо же уйду я. Выбирайте.
— Ну, полно, — говорит отец. — Просто ты расстроена. Кроватка здесь
пусть и останется, Дилси.
— Как бы вы сами не слегли, — говорит Дилси. — Вид у вас — будто с
того света. Идите-ка в постель, я вам стаканчик пунша сделаю, и спите себе.
Небось за все эти разъезды ни разу не выспались.
— Никаких стаканчиков, — говорит матушка. — Разве ты не знаешь, что
доктор не велит? Зачем ты потворствуешь ему? Вся его болезнь в этих
стаканчиках. Ты на меня взгляни, я тоже ведь страдаю, но я не так
слабохарактерна, и я не пью, не свожу себя в могилу этим виски.
— Чепуха, — говорит отец. — Ни аза эти врачи не знают! Зарабатывают
себе на жизнь никчемными предписаниями: делай, пациент, чего сейчас не
делаешь, принимай, чего не принимаешь, — и в этом весь предел наших
познаний в устройстве выродившейся двуногой обезьяны. Сегодня врача, а
завтра ты еще духовника мне приведешь. — Матушка в слезы, а он вышел из
комнаты. Сошел вниз и — слышу — скрипнул дверцей буфета. А ночью я
проснулся и опять слышу, как он сходит к буфету. Матушка уснула, что ли,
потому что в доме стало тихо наконец. И он старается, чтобы не зашуметь,
отворил дверцу неслышно, только видно подол ночной рубашки и босые ноги у
буфета.
Дилси постелила Квентине, раздела, уложила. Как отец внес ее в дом, так
она и не просыпалась еще.
— Скоро уж, гляди, из люльки вырастет, — говорит Дилси. — Ну вот и
ладно теперь. Постелю себе тюфяк тут же рядом через коридор, чтоб вам ночью
не вставать к ней.
— Я все равно не усну, — говорит мамаша. — Ты ступай домой. Я
обойдусь. Я буду счастлива остаток своей жизни посвятить ей, если только
смогу оградить ее...
— Тш-ш! — Дилси ей. — Мы уж о ней позаботимся. А ты иди-ка тоже
спать, — говорит она мне. — Тебе завтра в школу вставать.
Я пошел, но матушка обратно позвала и поплакала надо мной.
— Ты моя единственная надежда, — говорит. — Ежевечерне я благодарю
за тебя господа.
Сидим с ней ждем, пока скажут "готово", и она мне: "Если уж и мужа я
лишилась, то хоть за то благодарение господу, что ты мне оставлен, а не
Квентин. Слава богу, что ты не Компсон, ибо все, что у меня теперь осталось,
— ты и Мори", а я и говорю: "Ну, я лично мог бы обойтись без дяди Мори". А
он знай гладит руку ей своей перчаткой черной и бубнит невнятно. Перчатки
снял, только когда очередь дошла кинуть ком земли лопатой. Он почти самый
первый стоял, где над ними держали зонтики, и могильщики то и дело ногами
топали, стучали заступами, чтоб налипшую грязь сковырнуть, и комья глухо
шлепались на крышку, а когда потом я отошел к карете, то увидел, как он за
чьим-то могильным камнем тянет из бутылки. Я думал, он навеки присосался, а
на мне мой новый костюм, но хорошо, что на колесах еще не так много было
грязи, только все равно матушка увидела и говорит: "Нескоро теперь у тебя
будет новый", а дядя Мори ей: "Ну, ну, ну. Не волнуйся ни о чем. Ты всегда
можешь на меня рассчитывать".
Что верно, то верно. Всегда можем. Четвертое письмо сегодняшнее — от
него, но я и не вскрывая знаю, о чем там. Я его письма уже сам писать бы мог
или читать мамаше наизусть, набавив десять долларов для верности. Но то,
третье, меня так и подмывало проверить. Прямо чувство такое, что уже надо
ждать от нее очередной каверзы. С того первого раза она поумнела все же. Я
тогда ей быстро дал понять, что со мной — это не с отцом иметь дело. Стали
засыпать могилу, матушка расплакалась, конечно, и дядя Мори усадил ее в
карету и укатил с ней. "А ты, — говорит, — сядешь в любой другой экипаж;
тебя, говорит, каждый с удовольствием подвезет. А мне придется сейчас
сопровождать матушку". Я хотел ему сказать: "Да-да, оплошность ваша,
конечно. Вам надо было две бутылки взять, а не одну". Но вспомнил, где мы, и
промолчал. Им что, пускай я мокну, зато мамаша хоть всласть набеспокоится,
что я воспаление легких схвачу.
Подумал я про все это, посмотрел, как они туда землю валят, шлепают
грязь заступами, вроде раствор для кирпичей готовят или забор ставят, и
стало не по себе как-то так, и я решил пройтись, что ли. Но если пойду по
дороге в город, то они нагонят в экипажах, сажать к себе станут, и я подался
от дороги к негритянскому погосту. Встал от дождя под деревьями, где слегка
только покапывало и откуда видно будет, когда кончат и уедут. Скоро все
уехали, я еще чуть подождал, потом пошел оттуда.
Трава вся мокрая, и я иду по тропке — и только у самой уже почти
могилы увидал ее: стоит в черной дождевой накидке и на цветы глядит. Я сразу
понял, кто это, — еще прежде чем она обернулась, посмотрела, подняла вуаль.
— Здравствуй, Джейсон, — говорит и руку подает. Поздоровались мы с
ней.
— Ты зачем здесь? — говорю. — Ты же как будто дала обещание не
ездить к нам. Я думал, у тебя хватит ума не приезжать.
— Да? — говорит. Отвернулась, смотрит на цветы. Их там было долларов
на пятьдесят, не меньше. И Квентину на плиту кто-то положил букетик. — Ума,
говоришь?
— Впрочем, меня это не удивляет, — говорю. — Ты же на все способна.
Ты ни о ком не думаешь. Тебе на всех плевать.
— А, — говорит. — Ты про свою должность. — Смотрит на могилу. --
Мне жаль, Джейсон, что так получилось.
— Сильно тебе жаль, — говорю. — Теперь, значит, кроткие речи в ход
пущены. Только напрасно приехала. Наследства нету ни гроша. Мне не веришь --
спроси дядю Мори.
— Да никакого мне не нужно наследства, — говорит. Смотрит на могилу.
— Почему не сообщили мне? — говорит. — Я случайно увидела в газете. На
последней странице. Совсем случайно.
Молчу. Стоим, смотрим на могилу, и мне вспомнилось, как мы маленькие
были и всякое такое, и опять стало не по себе, и досада какая-то давит, что
теперь дядя Мори все время будет торчать у нас и распоряжаться, как вот
сейчас оставил меня под дождем одного добираться домой.
— Да, много ты о нас думаешь, — говорю. — Только умер — сразу шмыг
обратно сюда. Но впустую ты хлопочешь. Не думай, что тебе удастся под шумок
домой вернуться. Не усидела в седле — пешком ходи, — говорю. — У нас в
доме даже имя твое под запретом, — говорю. — Понятно? Мы знать вас не
знаем, тебя, его и Квентина, — говорю. — Понятно тебе?
— Понятно, — говорит. — Джейсон, — говорит и смотрит на могилу. --
Если ты устроишь, чтобы я ее на минутку увидела, я дам тебе пятьдесят
долларов.
— Да у тебя их нету, — говорю.
— А сделаешь? — говорит и на меня не смотрит.
— Сперва деньги покажи, — говорю. — Не верю, чтоб у тебя было
пятьдесят долларов.
Смотрю, задвигала руками под накидкой, потом показала руку. А в руке,
будь ты неладно, полно денег. Две или три желтенькие бумажки светят.
— Разве он до сих пор шлет тебе деньги? — говорю. — Сколько в месяц?
— Не пятьдесят — сто дам, — говорит. — Сделаешь?
— Но только на минуту, — говорю. — И чтобы все, как я скажу. Я и за
тысячу долларов не соглашусь, чтобы она узнала.
— Да, да, — говорит. — Все, как ты скажешь. Только дай мне увидеть
ее на минутку. Я ни просить, ни делать ничего больше не стану. Сразу же
уеду.
— Давай деньги, — говорю.
— Ты их после получишь, — говорит.
— Не веришь мне? — говорю.
— Не верю, — говорит. — Я слишком тебя знаю. Мы ведь вместе росли.
— Уж кому бы говорить насчет доверия. Ну что же, — говорю. — Под
дождем мне стоять здесь нечего. Прощай, — говорю и вроде ухожу.
— Джейсон, — говорит. Я остановился.
— Что — Джейсон? — говорю. — Скорее только. Льет ведь.
— Ладно, — говорит. — Бери. — Вокруг никого. Я вернулся, беру
деньги. А она еще не выпускает их. — Но ты сделаешь? — говорит, глядя на
меня из-под вуали. — Обещаешь?
— Пусти деньги, — говорю, — пока никого нет. Хочешь, чтоб нас увидел
кто-нибудь?
Разжала пальцы. Я спрятал в карман деньги.
— Но сделаешь, Джейсон? — говорит. — Я бы тебя не просила, если бы
иначе как-нибудь могла устроить.
— Вот это ты права, что иначе никак не можешь, — говорю. — Обещал --
значит, сделаю. Или, может, я не обещал? Но только чтобы все, как я тебе
сейчас скажу.
— Хорошо, — говорит, — согласна. — Я сказал ей, где ждать, а сам в
городскую конюшню. Прибежал — они как раз выпрягают из кареты. Я к хозяину
— заплачено, спрашиваю, уже за карету, он говорит — нет, тогда я говорю,
что миссис Компсон забыла одно дело и ей опять нужна карета, — и мне дали.
Править сел Минк. Я купил ему сигару, и мы до сумерек ездили по разным
улочкам подальше от глаз. Потом Минк сказал, что лошадям пора в конюшню, но
я пообещал еще сигару, подъехали мы переулком, и я прошел к дому задним
двором. Постоял в передней, определил по голосам, что мать и дядя Мори
наверху, и — на кухню. Там Дилси с ней и с Беном. Я взял ее у Дилси,
сказал, что матушке потребовалось, — и обратно в дом с ней. Там с вешалки
снял дяди Морин макинтош, завернул ее, взял на руки — ив переулок с ней, в
карету. Велел Минку ехать на вокзал. Мимо конюшни он боялся, пришлось нам
взять в объезд, а потом смотрю — стоит на углу под фонарем, и я говорю
Минку, чтобы ехал вдоль тротуарной кромки, а когда скажу: "Гони", чтобы
хлестнул лошадей. Я раскутал макинтош, поднес ее к окошку, и Кэдди как
увидела, прямо рванулась навстречу.
— Наддай, Минк! — говорю, Минк их кнутом, и мы пронеслись мимо не
хуже пожарной бригады. — А теперь, как обещала, — кричу ей, — садись на
поезд! — Вижу в заднее стекло — бежит следом. — Хлестни-ка еще разок, --
говорю. — Нас дома ждут.
Заворачиваем за угол, а она все бежит.
Вечером пересчитал деньги, спрятал, и настроение стало нормальное. Это
тебе наука будет, приговариваю про себя. Лишила человека должности и думала,
что это тебе так сойдет. Мне же и в мысль не приходило, что она не сдержит
обещания, не уедет тем поездом. Я тогда их еще мало знал, как дурачок им
верил. А на следующее утро — пропади ты пропадом — является прямо в
магазин, хорошо еще, вуаль опущена и ни с кем ни слова. День субботний, так
что с утра Эрла не было, я сижу за столом в задней комнате, и она прямо ко
мне быстрым шагом.
— Лгун, — говорит. — Лгун.
— Ты что, с ума сошла? — говорю. — Ты что это? Да как ты смеешь сюда
со скандалом? — Осадил ее тут же, не дал и рта раскрыть. — Ты уже стоила
мне одной должности, а теперь хочешь, чтоб и эту потерял? Если у тебя есть
что сказать мне, то встретимся, когда стемнеет, гденибудь. Только о чем у
нас может идти разговор? — говорю. — Что я, не выполнил все до точки?
Уговор был на одну минутку, так или нет? Минуту ты и получила. — Стоит и
только смотрит на меня, трясет ее как в лихорадке? руки стиснула, ломает
себе пальцы. — Я-то, — говорю, — сделал все по уговору. Это ты солгала.
Ты ведь обещала сразу же на поезд. Ну что? Не обещала, скажешь? Или денежки
обратно захотелось? Дудки, — говорю. — Я на такой риск шел, что тысячу
долларов если бы взял, и тогда бы ты мне еще должна осталась. Семнадцатый
пройдет — если не сядешь на него и не уедешь, я скажу матери и дяде Мори,
— говорю. — А тогда можешь крест поставить на своих свиданиях.
Стоит смотрит только и сжимает руки.
— Будь проклят, — говорит. — Будь проклят.
— Правильно, — говорю. — Давай, давай. Только учти мои слова. Не
уедешь семнадцатым поездом — и я им все расскажу.
Ушла она, и у меня настроение опять стало нормальное. Теперь-то, говорю
себе, ты дважды подумаешь, прежде чем лишать человека обещанной должности. В
то время я ведь еще зеленый был. Верил на слово. С тех пор поумнел Притом я
как-нибудь уж без чужой поддержки в люди выйду, с детства привык стоять на
собственных ногах. Но тут я вдруг вспомнил про Дилси и про дядю Мори. Дилси
она улестит без труда, а дядя Мори отца родного продаст за десять долларов.
А я сижу как прикованный, не могу уйти из магазина, чтобы оградить родную
мать от посягательств. Если уж суждено, говорит матушка, было мне лишиться
сына, то хвала господу, что оставил мне тебя, а не его: в тебе моя опора
верная. Да, говорю, дальше прилавка, видно, мне от вас действительно не
уйти. Должен же кто-то поддерживать своим горбом то немногое, что у нас
осталось.
Ну, как только я пришел домой, тут же взял Дилси в работу. У нее
проказа, говорю, достал Библию и прочел, как человек гниет заживо.
Достаточно ей, говорю, на тебя взглянуть, или на Бена, или на Квентину, как
проказа и вам передастся. Ну, думаю, теперь дело в шляпе. Но возвращаюсь я
потом со службы — Бен мычит на весь дом. И никак его не успокоят. Матушка
говорит, ступай принеси уж ему туфельку. Дилси как будто не слышит. Матушка
повторно, а я говорю, сам пойду принесу, чтоб только прекратился этот
треклятый шум. Я так скажу, человек я терпеливый, многого от них не ожидаю,
но, проработав целый день в дрянной лавке, заслуживаю, кажется, немного
тишины, чтобы спокойно поесть свой ужин. Говорю, что я сам схожу, а Дилси
быстренько так:
— Джейсон! Ну, я мигом смекнул, в чем тут дело, но, просто чтобы
убедиться, пошел принес ему туфлю, и как я и думал: только он ее
увидел-завопил, как будто его режут. Я за Дилси, заставил сознаться, потом
сказал матери. Пришлось тут же вести ее наверх в постель, а когда тарарам
поутих, я взял Дилси в оборот, нагнал на нее страху божьего. То есть
насколько это с черномазыми возможно. В том-то и горе со слугами-нигерами,
что если они у вас долгое время, то начинают так важничать, прямо хоть
выкидывай на свалку. Воображают, что они в доме главные.
— Хотела бы я знать, — говорит, — кому какой вред от того, что она,
бедняжка, со своим родным дитем свиделась. При мистере Джейсоне было б оно
по-другому.
— Беда только, что он в гробу, — говорю. — Меня ты, я вижу, не
ставишь ни в грош, но матушкин запрет для тебя, надеюсь, что-то значит. Вот
погоди, доволнуешь ее до того, что тоже в гроб сведешь, а тогда уже хоть
полон дом напусти подонков и всякого отребья. Но зачем ты еще идиоту этому
несчастному дала с ней увидеться?
— Холодный вы человек, Джейсон, если вы человек вообще, — говорит. --
Пускай я черная, но, слава богу, сердцем я теплее вашего.
— Холодный или какой, а только интересно, чей вы все тут хлеб едите,
— говорю — Но посмей хоть раз еще такое сделать, и больше тебе у меня его
есть не придется.
Так что когда она в следующий раз явилась, я ей сказал, что если опять
стакнется с Дилси, то матушка выгонит Дилси в шею, Бена отправит в Джексон,
а сама с Квентиной уедет отсюда. Она смотрит так на меня. Мы стоим от фонаря
поодаль, и лица мне ее почти не видно. Но я чувствую, как она смотрит. В
детстве она, бывало, когда разозлится, а поделать ничего не может, то
верхняя губа у нее так и запрыгает. Дерг, дерг, и зубы с каждым разом все
видней, а сама стоит как столб, ни мускулом не дрогнет, и лишь губа скачет
над оскалом все выше и выше. Однако промолчала. Говорит только:
— Ладно. Сколько платить?
— Ну, если один показ через каретное окошко стоит сотню... — говорю.
Так что после этого она заметно посмирнела, раз только как-то захотела
посмотреть книжку с банковским счетом.
— Я знаю, мать их получает, — говорит. — Но я хочу видеть банковский
отчет. Хочу сама убедиться, куда эти чеки идут.
— Это личное дело матери, — говорю. — Если ты считаешь себя вправе
вмешиваться в ее личные дела, то я так и скажу ей, что, по-твоему, деньги по
этим чекам незаконно присваиваются и ты требуешь проверки счетов, поскольку
не доверяешь ей.
Молчит, не шевельнется. Только слышно, как шепчет: "Будь ты проклят, о,
будь проклят, о, будь проклят".
— Говори вслух, — говорю. — Это ведь для нас не секрет, что мы друг
о друге думаем. Может, захотелось денежки назад? — говорю.
— Послушай, Джейсон, — говорит — Обещай мне, только без лганья.
Относительно нее. Я не стану проверять счета. Если мало, больше буду каждый
месяц слать. Обещай мне только, что она... что ей... Тебе же нетрудно это.
Бывает, ей что нужно. Чтобы поласковее с ней. Всякие мелочи, которые я не
могу ей, не дают мне... Но тебя же не упросишь. В тебе капли теплой крови
нет и не было. Тогда вот что, — говорит. — Уговори ты маму, чтобы вернула
мне ее, и я дам тебе тысячу долларов.
— Ну уж тысячи у тебя нет, — говорю. — Это ты врешь, я чувствую.
— Нет, есть. Будет. Я могу добыть.
— А я знаю, каким способом, — говорю. — Тем же самым, каким и дочку
свою. А подрастет — и она... — Тут я решил, что она на меня сейчас
бросится с кулаками, но потом непонятно стало, что она хочет делать. С
минуту она была как игрушка, которую слишком туго завели и вот-вот ее
разнесет на куски.
— Ох, я с ума сошла, — говорит, — я не в своем уме. Не могу я взять
ее. Нельзя мне с ней. И думать об этом нельзя мне. Джейсон, — говорит и за
руку мою хватается. А руки у нее горячие, как жар. — Ты должен обещать, что
будешь заботиться о ней, что... Она ведь не чужая, она родная тебе. Обещай
мне, Джейсон. Ты носишь отцовское имя; как по-твоему, пришлось бы мне папу
просить об этом дважды? Или хотя бы раз?
— Что верно, то верно, — говорю. — Он меня не вовсе обделил, имя мне
свое оставил. Ну и чего ты хочешь от меня? — говорю. — Чтобы я себе
передник повязал и коляску катал? Я, что ли, втравил тебя в это, — говорю
— Я и так многим рискую в этом деле, не то что ты. Тебе-то терять нечего. И
если еще думаешь...
— Конечно, — говорит, и засмеялась вдруг, и в то же время старается
сдержать смех. — Конечно. Мне терять нечего, — говорит, и хохочет, и руки
ко рту поднесла. — Н-не-н-не-чего...
— Ну-ка, — говорю, — прекрати шум.
— Се-сейчас, — говорит, зажимая себе рот руками. — О господи. О
господи.
— Я пошел, — говорю. — Не хватает еще, чтобы увидели меня с тобой. А
ты уезжай сейчас же, слышишь?
— Подожди, — говорит и за руку схватила. — Я уже перестала. Не буду
больше. Так обещаешь, Джейсон? — говорит и глазами прямо жжет мне лицо. --
Обещаешь? Если у нее нужда в чем будет... Те чеки, что я маме... Если я тебе
еще вдобавок к ним присылать стану, будешь ей сам покупать? Не скажешь
матери? Будешь заботиться, чтобы у нее все, как у других девочек, было?
— Разумеется, — говорю. — Если ты будешь делать все, как я скажу, и
не строить каверз.
Тут Эрл выходит из задней комнаты в шляпе своей и говорит мне:
— Я пошел в закусочную Роджерса, перехвачу чегонибудь. Домой идти
обедать у нас, пожалуй, времени сегодня не будет.
— Это почему же? — говорю.
— Да из-за артистов этих, — говорит. — Сегодня они и дневное
представление дают, и народ, который понаехал, захочет до начала покончить
со всеми покупками. Так что давай обойдемся сегодня закусочной
— Что ж, — говорю — Желаете себе отравлять желудок, в раба своей
торговли обращаться — дело ваше личное
— Уж ты-то, я вижу, не собираешься быть рабом торговли, — говорит.
— Не собираюсь, кроме как под вывеской "Джейсон Компсон", — говорю.
Так что когда я пошел в заднюю комнату и вскрыл конверт, то удивило
меня одно только — что там не чек, а почтовый перевод. Это уж так. Им
верить нельзя ни одной. На такой риск идти приходится, родной матери лгать,
чтобы не узнала, что она ездит сюда ежегодно, а то и по два раза в год И
после всего — вот тебе благодарность С нее станется и на почту написать,
чтоб не выдавали никому, кроме Квентины Подростку-девчонке хлоп пятьдесят
долларов Да я пятьдесят долларов в руках не держал до двадцати одного года
Все парни с обеда гуляют, а в субботу — весь день, а я в магазине гни
спину. Что я и говорю: как может кто-нибудь с ней справиться, если она ей за
спиной у нас шлет деньги. Дом, говорю, у нее тот же самый, в котором ты
росла, и воспитание даем не хуже А о нуждах ее, я считаю, матери нашей лучше
знать, чем тебе, бездомной. "Желаешь давать ей деньги, — говорю, — так
матушке их посылай, а не ей в руки. Если уж я на такой риск иду чуть не
ежеквартально, то делай как велят, иначе скажу матушке".
А кстати, время заняться тем чеком, потому что если Эрл думает, что я
побегу к Роджерсу, чтоб на его счет наглотаться несварения желудка на
несчастный четвертак, то он крепко ошибается. Пускай я не сижу, задрав ноги
на стол красного дерева, но мне здесь платят за то, что я за прилавком
делаю, а не обедаю где И если мне и за пределами этого сарая не дадут жить
по культурному, то я могу найти другое место. Я на собственных ногах привык
стоять, мне их не надо упирать ни в какие чужие столы красного дерева. Но
только достану из пиджака, как приходится бросать все и бежать отпускать
вахлакам гвоздей на десять центов и тому подобное, а Эрл уже сжевал,
наверно, бутербродик и, того гляди, сейчас назад вернется И вдруг вижу:
бланков нет, кончились. Тут-то я вспомнил, что собирался раздобыть еще, но
поздновато хватился. В это время на тебе — Квентина входит. Со двора.
Хорошо, я услыхал, как она у Джоба спрашивала, где я. Еле успел сунуть все в
стол и задвинуть ящик.
Подходит к столу. Я на часы глянул.
— Уже отобедала? — говорю. — Двенадцать всего, сейчас только било.
Ты по воздуху, видно, слетала домой и обратно.
— Я не пойду домой обедать, — говорит. — Письма мне не было сегодня?
— А ты разве ждешь от кого? — говорю. — Среди твоих дружков завелись
и грамотные даже?
— От мамы жду, — говорит — Есть мне письмо от мамы? — спрашивает и
на меня смотрит.
— Тут есть, на матушкино имя, — говорю — Я не читал. Придется тебе
обождать, пока она вскроет. Возможно, она даст тебе прочесть.
— Пожалуйста, Джейсон, — даже не слушает, опять свое. — Есть мне
письмо?
— А что случилось? — говорю. — Прежде я не замечал, чтобы ты о
ком-нибудь так беспокоилась. Не иначе, денег ждешь от нее.
— Она сказала, что... — говорит. — Ну пожалуйста, Джейсон. Ведь есть
мне письмо?
— А ты, я вижу, действительно провела утро в школе, — говорю. --
Научили тебя даже говорить "пожалуйста". Обожди минуту, пока я клиента
обслужу.
Вышел к нему, обслужил. Повернулся, чтоб идти обратно, а ее не видать,
за стол зашла. Я бегом туда. На горячем поймал — она только руку из ящика
дерг. Я хвать и руку эту пальцами об стол, об стол, пока не выпустила
конверта.
— Так вот ты как, — говорю.
— Отдайте, — говорит. — Вы уже вскрыли. Дайте его мне. Пожалуйста,
Джейсон. Оно мне ведь Я видела адрес.
— Я тебе дам сейчас, — говорю. — Вожжой. Как ты смеешь рыться в моих
бумагах?
— Там же деньги должны быть, — говорит и тянется рукой. — Она
говорила, что пришлет. Обещала мне. Отдайте.
— А для чего тебе деньги? — говорю.
— Она сказала, что пришлет, — говорит. — Отдайте. Ну пожалуйста,
Джейсон Если теперь отдадите, то я никогда ничего больше не попрошу у вас.
— Дам, только без нахрапа, — говорю. Вынул письмо и перевод, отдаю ей
письмо. А она на письмо даже не взглянула, за переводом тянется.
— Распишись тут сперва, — говорю.
— На сколько он? — спрашивает.
— А ты прочти, — говорю. — В письме, надо думать, все сказано.
Пробежала вскользь, в два счета.
— Здесь об этом ничего, — говорит, поднявши глаза от письма. Уронила
его на пол. — Сколько там?
— Десять долларов, — говорю
— Десять? — говорит, уставясь на меня.
— Да ты и этому должна быть жутко рада, — говорю — Ты же еще
малолетняя. Зачем тебе вдруг так понадобились деньги?
— Десять долларов? — бормочет, как во сне. — Всегонавсего десять?..
— И цап — чуть было не выхватила у меня перевод. — Врете вы, — говорит.
— Вор, — говорит. — Вор!
— Ах, ты так? — говорю и рукой ее на расстоянии от себя держу.
— Отдайте! — говорит. — Он мой. Он мне послан. Все равно прочту,
сколько там. Все равно.
— Неужели? — говорю и подальше ее от себя отодвигаю. — Это каким же
способом?
— Дайте только взгляну, Джейсон. Ну пожалуйста. Больше я у вас никогда
ничего не буду просить.
— По-твоему, выходит, я лгу? — говорю. — Вот в наказание за это и не
дам.
— Но как же так, десять долларов только, — говорит. — Она же сказала
мне, что... сказала... Джейсон, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Мне
очень надо. Очень-очень. Отдайте мне, Джейсон. Я все сделаю, только отдайте.
— Скажи, зачем тебе деньги, — говорю.
— Они мне обязательно нужны, — говорит. Смотрит на меня. Потом раз --
и перестала смотреть, хотя и не отвела глаз. Понятно, сейчас врать начнет.
— Я в долг брала, — говорит. — И мне надо отдать. И обязательно сегодня.
— Брала — где? — говорю. Она пальцами этак задвигала. Прямо видно,
как старается испечь ложь. — Опять в магазинах? — говорю. — И не трудись,
не поверю. Если найдется в городе торговец, который продаст тебе в долг
после того, как я их всех предупредил, то пускай это мой убыток будет.
— У девочки брала, — говорит, — у девочки. Заняла у нее деньги. И
надо вернуть. Отдайте мне, Джейсон. Пожалуйста. Я все сделаю. Мне надо
обязательно. Мама вам заплатит. Я напишу ей, чтобы заплатила и что больше я
никогда у нее ничего не попрошу. Напишу и письмо вам покажу. Ну пожалуйста,
Джейсон. Мне без них никак нельзя.
— Признайся, зачем тебе, а тогда посмотрим, — говорю. — Признавайся.
— Стоит, платье теребит. — Ну, что ж, — говорю. — Если десять долларов
тебя не устраивают, то я этот перевод доставлю домой матушке, и сама знаешь,
что с ним тогда будет. Конечно, если ты такая богачка, что десять долларов
для тебя не деньги...
Стоит, опустила глаза, бормочет словно про себя;
— Она сказала, что пришлет мне денег. Сказала, что все время сюда шлет
деньги, а вы говорите, что нет. Сказала, что прислала уже очень много. На
мое содержание. И что часть их я могу брать себе. А вы говорите, никаких
денег нет.
— Ты сама не хуже меня знаешь, — говорю. — Сама видела, что матушка
с этими чеками делает.
— Да, — говорит. — Десять долларов, — говорит. — Десять долларов.
— Благодари еще судьбу, что десять, — говорю. — Нука, — говорю.
Положил перевод оборотной стороной кверху и рукой придерживаю. — Распишись
вот тут.
— Но дайте же взглянуть! — говорит. — Я просто взгляну. Все равно,
на сколько б ни был, я возьму только десять долларов. А остальное берите. Я
хочу только взглянуть.
— Нет уж, — говорю, — раз ты действовала нахрапом.
Придется тебе усвоить одну вещь, а именно — что если я тебе чего велю,
то надо выполнять беспрекословно. Вот на этой черте распишись.
Взяла перо, но не расписывается, а стоит понурясь и перо в руке держит.
В точности как мать ее.
— О господи, — говорит. — О господи.
— Вот так-то, — говорю. — Если ничего другого, то уж это ты
наверняка усвоишь у меня. Расписывайся и ступай отсюда.
Расписалась.
— Где деньги? — говорит. Я взял перевод, промокнул, спрятал в карман.
Потом дал ей десятку.
— После обеда чтоб обратно в школу, слышишь ты? — говорю. Молчит,
Скомкала деньги в кулаке, как тряпку какую-нибудь, и вон из лавки. А тут как
раз Эрл входит и ведет к прилавку покупателя. Я собрал свои бумаги, надел
шляпу, вышел к ним.
— Ну как, народу густо было? — спрашивает Эрл.
— Не слишком, — говорю. Он выглянул на улицу.
— Это твоя машина там стоит? — говорит. — Не ездил бы ты сегодня
обедать домой Перед самым представлением опять надо ждать наплыва. Поешь у
Роджерса, а чек мне в стол положишь.
— Покорнейше благодарю, — говорю. — Уж как-нибудь сами прокормимся.
И вот так он и будет торчать, глаз не спускать с двери, пока я не войду
в нее обратно. Что ж, придется ему подзапастись терпением — я разорваться
не могу. Еще в прошлый раз говорю себе: заметь, последний бланк расходуешь;
не откладывая, надо новых раздобыть. Но кто может что-нибудь упомнить в этом
тарараме. А теперь, плюс ко всем домашним заботам, гоняй по городу, ищи в
последний момент бланки чеков, а тут еще сегодня этот балаган проклятый в
городе и Эрл зыркает, как ястреб.
Заехал в типографию и говорю хозяину, что хочу подшутить над одним
парнем, но у него не нашлось ничего. Посоветовал заглянуть в бывший театр,
там полно бумаг свалено и рухляди, что остались от прогоревшего
Коммерческо-сельского банка. Я дал крюку переулками, чтоб не попасться Эрлу
на глаза, разыскал старика Симмонса и взял у него ключ. Рылся там, рылся,
нашел книжку чеков на какой-то банк в Сент-Луисе. И, уж конечно, именно
сегодня ей взбредет в голову поближе приглядеться к чеку. А, ладно, сойдут и
эти. Больше времени терять я не могу.
Я вернулся в магазин. "Кой-что забыл тут из бумаг. Мать хочет сегодня в
банк идти", — говорю. Сел к столу, заполнил чек. Все наспех делается.
Хорошо хоть, у нее зрение стало сдавать, а тут еще эта потаскушка в доме --
каково все это матушке. Действительно, можно сказать, христианка
многотерпеливая. Говорю ей, сами знаете не хуже моего, кем она станет, когда
вырастет, но, говорю, дело ваше, если желаете держать и воспитывать ее у
себя в доме потому, что отец так хотел. Тут она в слезы: мол, родная плоть и
кровь, а я на это: ладно. Пускай повашему. Вам терпится — и я могу терпеть.
Вложил письмо обратно, заклеил опять, выхожу.
— Постарайся не задерживаться, — говорит Эрл.
— Постараюсь, — говорю. Зашел на телеграф. А там все эти умники в
полном сборе.
— Ну как, ребята, — говорю, — кого поздравить с миллионом?
— Как можно сделать что-нибудь при такой конъюнктуре? — говорит Док.
— А сколько теперь? — говорю Вошел, посмотрел. На три пункта ниже
начального. — Да ну, ребята, — говорю, — неужели вы дадите этим
маклеришкам — хлопковикам вас нагреть? Вам же ума не занимать.
— Ага, не занимать, — говорит Док. — В полдень на двенадцать пунктов
было понижение. Как липку меня ободрали.
— На двенадцать пунктов? — говорю. — Какого же дьявола меня не
известили? Почему вы мне не сообщили? — спрашиваю телеграфиста.
— Мое дело принять сводку, — говорит. — У меня не подпольная
биржевая контора.
— Смотри ты, какой умник, — говорю. — Я тут плачу столько денег, а у
него и сообщить мне нет, видите ли, времени. Или, может, ваша чертова
компания в одной шайке с этими проклятыми нью-йоркскими акулами?
Молчит. Делает вид, будто занят.
— Много на себя берете, — говорю. — Избаловались вы легких хлебах,
как бы вы их не лишились.
— А чего ты горячишься? — Док мне — у тебя и сейчас еще три пункта в
запасе.
— Да, говорю. — Это если б я продавал. А я пока вроде не говорил, что
продаю. Так, значит, вас, ребята, всех обчистили?
— Меня дважды, — говорит Док, — и отключился.
— Что же, — говорит Ай. О. Сноупс. — Так и положено Не все ж мне их
уделывать, надо, чтоб иногда и они меня.
Ушел я, а они остались продавать — покупать меж собой по пять центов
за пункт. Я подозвал Нигера, послал за моей машиной, сам стою на углу, жду.
Эрл там обязательно торчит в дверях, одним глазом на часы, а другим Пеня
высматривает, и если я его не вижу, то лишь потому, что отсюда дверей не
видно. Часов примерно через сто подъехал тот нигер в машине.
— Ты где околачивался? — говорю. — Перед черномазыми шлюхами ездил
покрасоваться?
— Я никак быстрей не мог, — говорит. — Там все фургонами забито,
пришлось в объезд площади.
Я еще не встречал такого черномазого, у которого бы не было припасено
железной отговорки на все случаи жизни. Но ты только дай ему машину,
обязательно форсить покатит перед бабами. Я сел, взял в объезд. На той
стороне мельком Эрла в дверях заметил.
Дома я прошел прямо на кухню и велел Дилси поскорей накрывать на стол.
— Квентины еще нету, — отвечает.
— Ну и что? — говорю. — Скоро ты мне еще скажешь, что Ластера
придется подождать. Квентине известно, в котором часу здесь обед.
Поторапливайся.
Матушка была у себя в комнате. Я дал ей то письмо. Распечатала, вынула
чек и сидит, держит его в руке. Я пошел, взял в углу совок, подаю ей спичку.
— Давайте, — говорю, — кончайте. А то сейчас плакать начнете.
Взяла спичку, но не зажигает. Сидит, смотрит на чек. Так я и знал.
— Я с великой неохотой это делаю, — говорит. — Добавлять к твоему
бремени еще и содержание Квентины...
— Как-нибудь проживем, — говорю. — Ну давайте же. Кончайте.
Сидит, как сидела, и держит чек в руке.
— Этот чек на другой банк, — говорит. — Прежние были на
индианаполисский.
— Да, — говорю. — Женщинам это тоже разрешается.
— Что разрешается? — спрашивает.
— Держать деньги в двух разных банках.
— А, — говорит. Еще поглядела на чек. — Я рада, что она так... что у
нее столько... Господь не допустит, чтобы я поступала неправильно, --
говорит.
— Давайте же, — говорю. — Кончайте забаву.
— Забаву? — говорит. — Каково мне думать...
— А я думал, вы для забавы каждый месяц жжете двести долларов, --
говорю. — Ну, давайте же. Хотите, я вам зажгу спичку.
— Я бы сумела переломить себя и принимать их, — говорит. — Ради
детей моих. Я лишена гордыни.
— Вы же навсегда бы покой потеряли, — говорю. — Сами знаете. Один
раз решили, так и оставайтесь при своем решении. Проживем как-нибудь.
— Воля твоя, — говорит. — Но временами я начинаю опасаться, что,
поступая так, лишаю вас средств, принадлежащих вам по праву. Возможно, я
буду за это покараран. Если ты желаешь, я подавлю в себе гордость и стану
принимать их.
— Какой смысл начинать сейчас, после того как вы пятнадцать лет их
жгли? — говорю. — Если вы и дальше будете уничтожать их, то вы не потеряли
ничего. Но если начнете принимать эти чеки, то вы потеряли пятьдесят тысяч
долларов. До сих пор мы вроде жили как-то, — говорю. — Вы пока еще не в
богадельне.
— Да-да, — говорит. — Мы, Бэскомы, не принимаем ничьей милостыни. А
от падшей женщины — и подавно.
Чиркнула спичкой, зажгла чек, бросила в совок, следом бросила конверт и
смотрит, как горит.
— Тебе не понять этого, — говорит. — И слава богу, тебе не дано
испытать материнских терзаний.
— На свете есть сколько угодно женщин таких же, как она, — говорю.
— Но они не дочери мои, — говорит. — Я не ради себя, — говорит. --
Я бы с радостью приняла ее в дом, со всеми ее грехами, ибо она моя плоть и
кровь. Я ради Квентины.
Ну, тут я мог бы ответить, что уж Квентину этим черта с два вгонишь в
краску, но как я всегда говорю: многого я не хочу, но хочу хоть спокойно
есть и спать, без бабьих ссор и плача в доме.
— И ради тебя, — говорит. — Я ведь знаю, как она оскорбляет твои
чувства.
— По мне, пусть возвращается хоть завтра, — говорю.
— Нет уж, — говорит. — Это мой долг перед памятью покойного отца
твоего.
— Да ведь он вас уговаривал все время, он хотел, чтобы она домой
вернулась, когда Герберт ее выгнал, — говорю.
— Тебе не понять, — говорит. — Я знаю, ты вовсе не хочешь усугубить
мои огорчения. Но кому и страдать за детей, как не матери, — говорит. — И
я приемлю свой тяжелый крест.
— Думается, вы еще и сами от себя центнер-другой тяжести накидываете,
— говорю. Бумага догорела. Я отнес совок к камину, сунул за решетку. --
Жалко все же полноценные деньги зря жечь, — говорю.
— Да не доживу я до дня, когда дети мои примут эту мзду греха, --
говорит. — Да увижу я прежде тебя неживого в гробу.
— Будь по-вашему, — говорю. — Так скоро мы сядем обедать? — говорю.
— Мне обратно надо ехать. Сегодня у нас денек жаркий. — Встала с постели.
— Я уже сказал ей раз, — говорю. — Но она ждет, что ли, Квентину, или
Ластера, или еще кого. Погодите, я сам позову.
Но она подошла уже к перилам, зовет Дилси.
— Квентины еще нету, — откликается Дилси.
— Что ж, мне пора, — говорю. — Куплю себе в городе бутерброд. Не
стану вмешиваться в Дилсины распорядки, — говорю. Ну, матушке скажи только.
Тут уж Дилси заковыляла взад-вперед, ворчит:
— Ладно уж, ладно, сейчас подаю.
— Я всем вам угодить стараюсь, — говорит мамаша. --
Стараюсь вас как можно меньше обременять собой.
— Я как будто не жалуюсь, — говорю. — Сказал я хоть слово, кроме что
мне пора?
— Знаю я, — говорит, — знаю, что у тебя не было тех возможностей,
какие даны были им, что тебе приходится прозябать в захолустной лавчонке. А
я так мечтала о твоем преуспеянии. Я знала, отцу твоему не понять, что ты
единственный из них всех, обладающий здравым практическим умом. И когда все
остальное рухнуло, я надеялась, что хоть она, выйдя замуж за Герберта... он
обещал ведь...
— Ну, он и солгать мог вполне, — говорю. — Возможно, у него и банка
никакого не было. А и был, так не думаю, чтобы ему понадобилось везти
работника через всю страну из Миссисипи.
Сидим обедаем. Из кухни Бен голос подает, его там
Ластер кормит. Что я и говорю, если уж у нас прибавился едок, а деньги
за нее принимать не хотите, то почему бы не отправить Бена в Джексон. Ему
там веселее будет среди таких, как он. Где уж нам, говорю, в нашей семье
заводить речь о гордости, но какая же это гордость, если неприятно видеть,
как тридцатилетний остолоп по двору мотается на пару с негритенком, бегает
вдоль забора и мычит коровой, стоит им только начать партию в гольф. Если
бы, говорю, с самого начала поместили его в Джексон, мы все бы теперь были в
выигрыше. Вы, говорю, и так свой долг перед ним выполнили, совершили все,
что можно от вас ожидать, редкая мать на такое способна, — так почему бы не
поместить его туда и хоть эту выгоду иметь от налогов, что мы платим. А она
мне: "Скоро уж я уйду от вас. Я знаю, что я только в тягость тебе", на что я
ей: "Я столько раз уже слыхал это ваше насчет тягости, что, того и гляди, вы
меня в этом убедите". Только, говорю, когда уйдете, то так, чтоб я не знал,
а то я его как Миленького в тот же вечер отправлю семнадцатым поездом.
Притом, говорю, я, кажется, знаю местечко, куда и ее можно определить, и
помещается оно никак не на Молочной улице и не на Медвяном проспекте. Тут
она в слезы, а я: "Ладно вам, ладно. Я за свою родню не хуже всякого другого
— пусть даже я не про всех родственников знаю, откуда они взялись".
Обедаем дальше. Мать опять посылает Дилси на парадное крыльцо: не идет
ли Квентина.
— Сколько вам твердить, что она не придет нынче обедать, — говорю.
— Как так не придет? — мамаша свое. — Она ведь знает, что я не
разрешаю ей бегать по улицам и что надо удивляться к обеду домой. Ты
хорошенько там глядела, Дилси?
— Надо — так заставьте, — говорю.
— Что же я могу, — говорит. — Вы все воспитаны в неуважении ко мне.
Всегда не слушались.
— Если бы вы не вмешивались, я б ее живо заставил слушаться, --
говорю. — В течение одного дня бы приструнил.
— Ты слишком был бы груб с ней, — говорит. — У тебя тот же горячий
нрав, что у твоего дяди Мори.
При этих словах я вспомнил про письмо. Достал его, даю ей.
— Можете и не вскрывать, — говорю. — Банк известит вас, сколько он в
этот раз возьмет.
— Оно адресовано тебе, — говорит.
— Ничего, читайте, — говорю. Вскрыла, прочла и протянула мне. Читаю:
Дорогой племянничек!
Тебе приятно будет узнать, что я располагаю в настоящее время
возможностью, относительно которой — по причинам, весомость которых
уяснится из последующего, — я не стану вдаваться в подробности, пока не
представится случай снестись с тобой по этому вопросу более надежным
образом. Деловой опыт научил меня избегать сообщения сведений
конфиденциальных всяким иным более конкретным способом, нежели изустный;
сугубые предосторожности, к каким я прибегаю, дадут тебе намек на ценность
упомянутой возможности. Излишне присовокуплять, что мною уже завершено самое
исчерпывающее рассмотрение всех ее фаз и аспектов, и не побоюсь сказать, что
предо мною — тот золотой шанс, какой представляется нам в жизни лишь
однажды, и что я ныне ясно различаю цель, к которой стремился долго и
неутомимо, — то есть ту окончательную консолидацию моих дел и финансов,
каковая позволит роду, коего я имею честь быть последним представителем
мужеского пола, вновь занять подобающее общественное положение; к роду же
этому я всегда сопричислял не только твою уважаемую матушку, но равно и
детей ее.
Нынешние, однако, мои обстоятельства не позволяют мне в надлежащей и
наиполнейшей мере воспользоваться представившейся мне возможностью, и, не
желая выходить за пределы семейного круга, я прибегаю к заимствованию с
банковского счета твоей матушки незначительной суммы, необходимой для
восполнения моего начального взноса, и в этой связи прилагаю, в порядке
чистой формальности, свой вексель из расчета восьми процентов годовых. Нужно
ли говорить, что формальность эта соблюдена мною единственно затем, чтобы
обеспечить твою матушку на тот прискорбнейший исход и случай, игралищем
которого являемся все мы. Ибо я, разумеется, употреблю эту сумму, как если
бы она была моя собственная, и тем позволю и матушке твоей вкусить от выгод
упомянутой возможности, которую мое исчерпывающее изучение явило мне как
чистейшей воды и ярчайшей игры бриллиант и лакомый кусочек, — да простится
мне этот вульгаризм.
Все вышеизложенное прошу рассматривать как доверительную информацию,
направленную одним деловым человеком другому. Огласка-враг успеха, не так
ли? А зная хрупкое здоровье твоей матушки и эту робость, натурально
свойственную таким, как она, деликатно воспитанным дамам-южанкам в отношении
материй деловых, равно как их очаровательную склонность нечаянным образом
разглашать таковые в ходе своих разговоров, я, пожалуй, просил бы тебя и не
сообщать ей совсем. По зрелом же раздумий, я даже настоятельно советую тебе
воздержаться от такого сообщения. Не лучше ли, если по прошествии времени я
попросту возвращу эту сумму на ее банковский счет купно, скажем, с другими
небольшими, мною ранее заимствованными, суммами, а она ничего о том и знать
не будет. Ведь ограждать ее по мере сил от грубого материального мира — не
что иное, как долг наш.
Твой любящий дядя
Мори Л. Бэском.
— Ну и как, дадите? — спрашиваю и щелчком переправляю письмо ей
обратно через стол.
— Я знаю, тебе жаль их, — говорит.
— Деньги ваши, — говорю. — Захотите птичкам их бросать — тоже никто
вам запретить не сможет.
— Он ведь родной брат мне, — говорит мамаша. — Последний из
Бэскомов. С нами и род наш угаснет.
— То-то потеря будет, — говорю. — Ну, ладно вам, ладно, — говорю.
— Деньги ваши, как вам угодно, так и тратьте. Значит, оформить в банке,
чтоб перевели?
— Я знаю, что тебе их жаль, — говорит. — Я понимаю, нкакое на плечах
твоих бремя. Вот не станет меня, и наступит тебе облегчение.
— Я бы мог прямо сейчас сделать себе облегчение, — говорю. — Ну
ладно, ладно. Молчу — хоть весь сумасшедший дом здесь поселите.
— Бенджамин ведь родной твой брат, — говорит. — Пусть даже и
прискорбный главою.
— Я захвачу вашу банковскую книжку, — говорю. — Сегодня внесу на
счет свое жалованье.
— Шесть дней заставил тебя ждать, — говорит. — Ты уверен, что дела
его в порядке? Как-то странно, чтобы платежеспособное предприятие не могло
своевременно Производить выплату жалованья.
— Да все у него в ажуре, — говорю. — Надежней, чем в банке. Я ему
сам твержу, что не к спеху, могу обождать, рока соберем месячную
задолженность. Потому иногда и бывает задержка.
— Я просто не перенесла бы, если бы ты потерял то немногое, что я
могла внести за тебя, — говорит. — Я часто думаю, что Эрл неважный
бизнесмен. Я знаю, он не посвящает тебя в состояние дел в той мере, какая
соответствует доле твоего участия. Вот я поговорю с ним.
— Нет-нет, — говорю, — не надо его трогать. Он хозяин дела.
— Но ведь там и твоих тысяча долларов.
— Оставьте его в покое, — говорю. — Я сам за всем слежу. Вы же дали
мне доверенность. Все будет в полном ажуре.
— Ты и не знаешь, какое ты мне утешение, — говорит. — Ты и прежде
был моею гордостью и радостью, но когда ты сам пожелал вносить ежемесячно
жалованье на мое имя и не стал даже слушать моих возражений — вот тогда я
возблагодарила господа, что он оставил мне тебя, если уж отнял всех их.
— А чем они плохи были? — говорю. — Исполнили свой долг блестяще.
— Когда ты говоришь так, я чувствую, что ты не добром поминаешь отца,
— говорит. — И думается, ты имеешь на то право. Но слова твои терзают мне
сердце.
Я встал из-за стола.
— Если вам захотелось поплакать, — говорю, — то вы уж без меня
как-нибудь, а мне надо ехать. Пойду вашу банковскую книжку возьму.
— Я принесу сейчас, — говорит.
— Сидите на месте, — говорю. — Я сам. — Поднялся наверх, взял у нее
из стола банковскую книжку и поехал в город. В банке внес тот чек и перевод
плюс еще десятку, потом на телеграф заехал. Поднялись на пункт выше
начального. Итого, потеряно тринадцать пунктов, а все потому, что она ко мне
вперлась в двенадцать часов, пристала с ножом к горлу — подавай ей письмо.
— Когда эта сводка получена? — спрашиваю.
— С час назад, — говорит.
— Целый час? — говорю. — Да за что же мы вам деньги платим? --
говорю. — За недельные сводки, наверно? Там вся биржа полетит вверх
тормашками, а мы тут ни черта и знать не будем. Как можно действовать в
таких условиях?
— А я от вас и не требую никаких действий, — говорит. — Тот закон,
по которому все граждане обязаны играть на хлопковой бирже, уже отменен.
— Неужели? — говорю. — Не слыхал, представьте. Наверно, и об этом
тоже сообщено было через ваш "Вестерн Юнион".
Поехал обратно в магазин. Тринадцать пунктов. Ни шиша в этой чертовой
механике никто не смыслит, кроме штукарей, что сидят развалясь в своих
нью-йоркских конторах и только смотрят, как провинциальные сосунки подносят
на тарелочке им деньги и умоляют принять. Да, но тот, кто не рискует
повышать ставку, лишь показывает, что у него нет веры в себя. И, по-моему,
так: не хочешь поступать по совету, так на кой ты тогда платишь за совет.
Притом они ведь там сидят на месте и в курсе дела полностью. Вот она,
телеграмма, в кармане. Доказать бы только, что у них сговор с телеграфной
компанией с целью надувательства клиентов. Это вещь подсудная. И мне
недолго. Черт их дери, однако, неужели крупная такая и богатая компания, как
"Вестерн Юнион", не может вовремя передавать сводки? Вот если телеграмму
"Ваш счет закрыт — это они тебе мигом передадут. Крепко эти сволочи о
народе беспокоятся. Они же одна шайка с той нью-йоркской сворой. Это и
слепому ясно.
Вошел я — Эрл покосился на свои часы. Но ни слова, пока не ушел
покупатель. А тогда говорит:
— Домой, значит, ездил обедать?
— К зубному пришлось заехать, — говорю, потому чт...
