Лаура Эскивель. Шоколад на крутом кипятке
сторінка №3
...ь ее вместе с мужем и сыном в Сан-Антонио, что в Техасе, к моемуплемяннику. Там она будет располагать лучшей медицинской помощью.
— Не могу согласиться с Вами, донья Елена. Именно в силу того, как
складывается политическая ситуация, Вам понадобится мужчина, надо же кому-то
защищать дом.
— Никогда я в нем не нуждалась, для чего он, если я сама управлялась с
моим ранчо и моими дочерями? Мужчины не так уж и важны для жизни, святой
отец, — сказала она со значением. — А революции не так страшны, как их
малюют. И перец — не беда, коли есть вода!
— Уж это точно! — ответил священник, смеясь. — Ну и донья Елена! Не
в бровь, а в глаз. А скажите. Вы подумали, где Педро мог бы работать в
Сан-Антонио?
— А хотя бы счетоводом в компании моего племянника. Тут не будет
проблем, он ведь английским владеет в совершенстве.
Слова, услышанные Титой, прозвучали в ее ушах как орудийный залп! Она
не могла позволить, чтобы это произошло. Невозможно, чтобы именно сейчас у
нее отняли ребенка. Она должна воспрепятствовать этому любой ценой. Все-таки
Матушке Елене удалось испортить праздник! Первый праздник в жизни, которому
она радовалась всем сердцем...
Продолжение следует...
Очередное блюдо: Колбаски по-северному.
Глава V I
МАЙ КОЛБАСА ПО-СЕВЕРНОМУ
ПРОДУКТЫ:
8 килограммов свиного филе,
2 килограмма говяжьей вырезки,
1 килограмм широких перцев,
60 граммов тмина,
60 граммов душицы,
30 граммов перца,
60 граммов гвоздики,
2 чашки чеснока, 2 литра яблочного уксуса, 1/4 килограмма соли
Способ приготовление:
Уксус ставят на огонь и добавляют стручки перца, из которых до этого
удаляют зерна. После кипячения кастрюлю снимают с огня и накрывают крышкой,
чтобы
Перцы размякли.
Управившись с перцами, Ченча ринулась в сад помогать Тите искать
червей. С минуты на минуту в кухню должна была нагрянуть Матушка Елена,
чтобы проверить, приготовлена ли колбаса и греется ли вода для купания, а
они с обоими заданиями изрядно припоздали. Тут надо сказать, что с того
самого дня, как Педро, Росаура и ребеночек переехали жить в Сан-Антонио, что
в Техасе, Тита утратила какой бы то ни было интерес к жизни, кроме разве что
чувства сострадания к беззащитному птенцу, которого она кормила червяками. А
там дом мог хоть сгореть — она не обратила бы на это никакого внимания.
Вдруг Матушка Елена прознает, что Тита устранилась от приготовления
колбасы? Ченча боялась и подумать о последствиях.
А запасти колбасу Матушка Елена решила, поскольку так можно было лучше
всего и наиболее экономно использовать свиное мясо, которое обеспечило бы на
длительное время хорошее пропитание без боязни, что оно испортится. До этого
они успели припасти немалое количество коп-
ченого мяса, окорока, шпика и топленого жира. Оставалось извлечь
максимальную пользу из свиньи, одного из немногих животных, переживших
посещение представителей революционной армии, чему они сподобились незадолго
до этого.
В тот день, когда заявились повстанцы, на ранчо находились только
Матушка Елена, Тита, Ченча да два пеона — Росалйо и Гуадалупе. Николас,
управитель, все еще не вернулся со скотиной, которую он по крайней
необходимости отправился прикупить, — из-за скудости питания они вынуждены
были бы забить последнюю живность, которая у них оставалась, вот и надо было
подумать о восполнении стада. Помогать Николасу отправились двое самых
расторопных помощников. Присматривать за ранчо он оставил своего сына
Фелипе, но Матушка Елена взяла командование в свои руки, дабы Фелипе
отправился в Сан-Антонио, что в Техасе, добывать известия о Педро и его
семье. Они опасались, не стряслось ли чего: со дня их отъезда от них не было
ни слуху ни духу.
Когда Росалйо примчался галопом с вестью, что к ранчо приближается
отряд, Матушка Елена достала ружье и, пока его чистила, все думала, как
утаить от прожорливых и похотливых визитеров самое ценное из того, что было
на ранчо. Сведения о революционерах, которыми она располагала, не содержали
ничего обнадеживающего. Сказать по правде, эти сведения не вызывали особого
доверия, ибо исходили от отца Игнасио и от главы муниципалитета города
Пьедрас-Неграс. От них она узнала, что эти люди, врываясь в дома, грабят что
ни попадя, а девушек насилуют. Исходя из этого, она и приказала ненадежнее
спрятать в подвале Титу, Ченчу и свинью.
Когда .революционеры нагрянули, Матушка Елена встретила их у входа в
дом. Ружье она спрятала под юбками, рядом стояли Росалйо и Гуадалупе. Ее
глаза встретились с глазами капитана, командира этого отряда, и по ее
твердому взгляду он сразу понял, что женщина эта — крепкий орешек.
— Добрый вечер, сеньора. Вы хозяйка ранчо?
— Она самая. Что Вам угодно?
— Мы прибыли, чтобы по-хорошему договориться с Вами о сотрудничестве.
— А я по-хорошему говорю Вам: забирайте все, что вашей душе угодно, из
провизии, какую найдете в амбаре и в сарае. Но не советую прикасаться к
чему-либо в доме, понятно? Это для моего личного пользования.
Капитан шутливо отдал ей честь и ответил:
— Понятно, мой генерал.
Солдатам шутка пришлась по душе, и они шумно приветствовали ее, но
капитан смекнул, что с Матушкой Еленой шутки плохи: она говорила серьезно,
очень серьезно. Стараясь не выказать замешательства под ее властным недобрым
взглядом, он приказал обыскать ранчо. Нашли они не бог весть что: немного
маиса в початках
и восемь кур. Один из сержантов, весьма недовольный, подойдя к
капитану, сказал:
— Старуха, видать, все в доме припрятала, прикажите поискать внутри!
Матушка Елена, положив палец на спусковой крючок, предупредила:
— Я ведь не шутки шучу, ясно сказано, в мой дом не войдет никто!
Сержант, похохатывая и размахивая зажатыми в обеих руках курами,
попытался направиться к входу. Матушка Елена вскинула ружье, оперлась о
стену, чтобы отдача не свалила ее с ног, и выстрелила в кур. Во все стороны
полетели ошметки мяса, запахло палеными перьями.
Росалио и Гуадалупе вытащили свои пистолеты, тот и другой дрожали,
совершенно уверенные, что это их последний день земной жизни. Солдат,
стоявший рядом с капитаном, хотел было пальнуть в Матушку Елену, но капитан
жестом воспрепятствовал этому. Все ждали его сигнала для штурма.
— У меня очень хорошее чутье и очень плохой характер, капитан.
Следующий выстрел — для Вас, и уверяю, что я успею выстрелить прежде, чем
меня убьют. Так не лучше ли нам уважать друг друга, ведь если мы умрем, обо
мне никто и не вспомнит, но уж наверняка вся нация будет оплакивать потерю
такого героя, как Вы, не так ли? И впрямь, взгляд Матушки Елены было
довольно трудно выдержать даже капитану. Было в этом взгляде что-то
пугающее. Неописуемым страхом только и можно было назвать чувство, которое
он вызывал у тех, кто с ним сталкивался: люди не только чувствовали себя
приговоренными к смерти за неведомое преступление, но чудилось им, будто
приговор этот вот-вот приведут в исполнение. Детский ужас перед безграничной
материнской властью овладевал людьми.
— Да, Вы правы. Но не бойтесь, никто Вас не убьет, никто не оскорбит,
этого еще не хватало. Столь храбрая, как Вы, женщина может вызывать одно
только восхищение! — И, обращаясь к солдатам, добавил: — Никому в дом не
входить. Посмотрите, что еще можно здесь взять, и в дорогу.
Нашли они лишь большую голубятню, занимавшую весь просторный чердак под
двускатной крышей огромного дома. Чтобы добраться до голубятни, надо было
вскарабкаться по семиметровой лестнице. Три повстанца, поднявшись, разинули
рты, не в силах сдвинуться с места, пораженные размерами полутемной
голубятни и курлыканьем множества голубей, влетавших и вылетавших через
маленькие боковые окошки. Прикрыв дверь и окошки, чтобы ни одна из птиц не
могла улизнуть, они принялись хватать птенцов и голубок.
Набрали они такое количество птиц, что батальон теперь мог объедаться
целую неделю. Прежде чем отступить, капитан объехал задний двор, глубоко
вдыхая стойкий запах роз, все еще державшийся в этом месте. Он закрыл глаза
и на какое-то мгновение словно окаменел. Вернувшись к Матушке Елене, он
спросил:
— Я так понимаю, что у Вас три дочери, где же они?
— Старшая и младшая живут в Соединенных Штатах, а третья умерла.
Похоже, это заявление взволновало капитана. Еле слышным голосом он
промолвил:
— Жаль, очень жаль. Он простился с Матушкой Еленой, отвесив ей низкий
поклон. Уехали они так же мирно, как и приехали, и Матушка Елена была даже
обескуражена их поведением по отношению к ней: оно совершенно не
соответствовало образу хладнокровных головорезов, коих она ожидала увидеть.
С того дня она предпочитала не высказывать своего суждения о революционерах.
Откуда ей было знать, что капитан этот был не кем иным, как тем самым Хуаном
Алехандресом, за несколько месяцев до этого умыкнувшим ее дочь Гертрудис.
И все же от внимания капитана, хотя он был совсем близко от этого
тайника, ускользнуло, что на заднем дворе у Матушки Елены схоронены под
золой целых двадцать кур, забитых перед самым их налетом. Куры
откармливаются пшеницей или овсом и как есть, с перьями, помещаются внутрь
большого глиняного сосуда. Сосуд покрывают тряпкой. При этом способе мясо
останется свежим в течение целой недели.
Так поступали на ранчо с незапамятных времен, когда надо было сохранить
дичь после охоты.
- По выходе из укрытия Титу прежде всего поразило то, что она не
услышала вор-
кования голубей, которое с тех пор, как она себя помнила, было частью
ее повседневной жизни. Это внезапное безмолвие заставило ее еще острей
почувствовать свое одиночество. Именно в этот момент у нее особенно сильно
защемило сердце при мысли о том, что Педро, Росаура и Роберто покинули
ранчо. Она быстро поднялась по ступенькам большущей лестницы, но
единственное, что нашла на голубятне, так это ковер из перьев да обычную для
этого места грязь.
Ветер, проскальзывавший в открытую дверку, поднимал какое-нибудь
перышко, которое тут же безмолвно опускалось на ковер из перьев. Неожиданно
до ее слуха донесся еле слышный писк — маленький, только что вылупившийся
птенчик чудом избежал побоища. Тита подняла его и решила спуститься, но
сперва на миг задержалась у окошка, вглядываясь в пыль, которую оставили
кони солдат, только что покинувших ранчо. Ее крайне удивило, почему они не
причинили матери никакого вреда. Все то время, что она находилась в укрытии,
она молилась, чтобы с Матушкой Еленой не случилось ничего плохого, и все же
где-то глубоко-глубоко в душе у нее теплилась надежда, что когда она выйдет,
то найдет ее мертвой.
Тита устыдилась подобных мыслей. Она уместила птенца между грудей,
чтобы освободить руки, и, крепко держась за опасную лестницу, спустилась на
землю. С этого дня кормить заморыша-птенца стало ее главной заботой, только
это давало ее жизни какой-то смысл, конечно, несравнимый с той полнотой
чувств, которую она испытывала, кормя грудью человеческое существо, но
каким-то образом на эти чувства похожий.
Горе, причиненное разлукой с племянником, иссушило ее груди. Покуда они
с Ченчей искали червей для птенца, Тита все думала, кто и как кормит
Роберто. Эта мысль терзала ее днем и ночью. За весь месяц она не могла
заснуть ни на мгновение. Единственное, чего она добилась за это время, так
это чуть ли не пятикратного увеличения своего огромного покрывала.
Ченча, желая избавить Титу от страдальческих мыслей, силком вытолкала
ее на кухню, усадила перед ступой-метате и заставила перетирать специи
вместе с перцами. Для облегчения этой работы неплохо по мере перетирания
подливать немного уксуса. Под конец мелко нарубленное и перемолотое мясо
смешивается с перцами и специями, после чего фаршу дают выстояться,
желательно в течение ночи.
Едва они начали перетирку, как на кухню влетела Матушка Елена,
спрашивая, почему до сих пор не наполнена лохань для ее купания. Ей не
нравилось купаться слишком поздно, потому что волосы тогда не успевали как
следует просохнуть.
Для Матушки Елены подготовка к купанию была равнозначна подготовке к
какой-нибудь важной церемонии. Вода должна была кипятиться с цветами
лаванды, этот аромат Матушка Елена предпочитала любому другому. После отвар
процеживался через чистое полотно и в него добавлялось несколько капель
водки. Наконец, надо было натаскать много ведер горячей воды в темный
закуток, находившийся в самом конце дома рядом с кухней. За отсутствием окон
в этой каморке почти не было света, который лишь изредка просачивался сквозь
узкую дверь. Чуть ли не половину комнаты занимала большая лохань. Рядом
стоял свинцовый сосуд с водой "ши-ши" (Индейское название одной из
мексиканских агав, мясистые листья которой обладают моющими свойствами) для
мытья волос.
Только Тита, сподобленная ухаживать за матерью до самой ее кончины,
допускалась к ритуалу и могла видеть ее голой. Никто больше. Поэтому и
выстроили комнатенку, которая избавляла Матушку Елену от сторонних глаз.
Сначала Тита мыла ей тело, затем волосы и наконец оставляла ее на некоторое
время отдохнуть. Пока та наслаждалась водой, она успевала выгладить белье,
которое Матушка Елена надевала по выходе из лохани.
По знаку матери Тита помогала ей вытереться и как можно быстрее надеть
хорошо проутюженное белье, что уберегало ее от простуды. После этого Тита на
миллиметр приоткрывала дверь, и комната едва заметно охлаждалась, так что
Матушка Елена не замечала смены температуры. А Тита расчесывала ей волосы в
слабых лучах света, который едва проникал через дверную щель, волшебным
образом оживляя причудливые наплывы водяного пара. Она расчесывала ей
волосы, пока они не становились совершенно сухими, и тогда она заплетала ей
косу. Этим и завершался ритуал. Тита всегда благодарила Господа Бога за то,
что Матушка Елена мылась лишь раз в неделю. В противном случае жизнь Титы
была бы настоящей мукой.
По мнению Матушки Елены, с купанием у Титы происходило то же, что и со
стряпаньем: чем больше дочь старалась, тем больше совершала ошибок. То на
рубашке оказывалась складочка, то вода была недостаточно согретой, то коса
была заплетена криво. В общем и целом казалось, что единственным
достоинством Матушки Елены было находить недостатки. Но никогда она не
находила их столько, сколько в этот день. Впрочем, Тита и впрямь проявила
небрежность чуть ли не в каждом из пунктов церемониала. Вода была такой
горячей, что Матушка Елена, ступив в лохань, обожгла ногу. Забыла Тита и про
ароматное "ши-ши" для мытья волос, сожгла нижнюю юбку и рубашку, к тому же
слишком широко открыла дверь — вот и дождалась того, что Матушка Елена ее
отчитала, выгнав из ванного застенка.
Тита поспешила на кухню с грязным бельем под мышкой, удрученная
внушениями матери и своими грубейшими промашками. Больше всего ее угнетало,
что придется заново корпеть над сожженным бельем. Такое злосчастье случилось
с ней лишь однажды. И теперь она должна была окунуть рыжие пятнышки в
раствор хлората поташа и в легкий щелочной раствор, ополоснув разок-другой,
пока пятна не исчезнут, перемежая эту занудную работу стиркой черного платья
матери. Для этого она должна была растворить бычью желчь в небольшом
количестве кипящей воды, смочить мягкую губку и, увлажнив всю одежду, тут же
прополоскать ее в чистой воде и повесить для просушки.
Тита не разгибая спины стирала и стирала белье, подобно тому как делала
это не раз с пеленками Роберто, отстирывая их до белизны. Она кипятила их в
небольшом количестве мочи, куда опускала на несколько мгновений грязное
место, после чего простирывала пеленку в чистой воде. Таким нехитрым
способом и удавалось избавиться от пятен. Однако сейчас, как ни макала она
пеленки в мочу, их ужасающая чернота и не думала исчезать. Внезапно Тита
поняла, что бьется она не над пеленками Роберто, а над одеждой матери,
старательно погружая ее в ночной горшок, который поутру забыла вымыть у
дворового стока. Окончательно расстроившись, она начала исправлять свою
оплошность.
Оказавшись на кухне, Тита попыталась сосредоточиться на том, что
делает. Во что бы то ни стало надо было отрешиться от терзавших душу
воспоминаний, иначе ярость Матушки Елены могла обрушиться на нее с минуты на
минуту.
Перед самым купанием матери Тита завершила приготовление фарша для
колбасок, он выстоялся, так что теперь можно было приступить к набивке
кишок.
Это должны быть коровьи кишки, обязательно целые и хорошо промытые. Для
набивки пользуются воронкой. Кишки туго перевязывают на расстоянии в четыре
пальца и протыкают иголкой, чтобы внутри не оставалось воздуха, из-за чего
колбаски могут испортиться. Набивать надо как можно плотнее, без пустот.
Как ни старалась Тита избежать воспоминаний, они наплывали на нее
чередой, заставляя совершать одну оплошность за другой. Да и как она могла
прогнать их, если обминала в руках толстенную колбаску, навевавшую видение
душной летней ночи, когда все домашние вышли спать во двор. В жаркую пору,
когда зной делался невыносимым, во дворе развешивали гамаки. На стол
ставился большой жбан со льдом, в который клали куски арбуза на случай, если
ночью кто-то встанет, испытывая жажду, — свежий ломоть как раз ее и утолит.
Матушка Елена была большая мастерица разрезать арбузы: взяв остро заточенный
нож, она вонзала его кончик точно на глубину зеленой корки, оставляя
нетронутой внутренность арбуза.
Сделав на кожуре несколько математически точных надрезов, она брала
арбуз и наносила им один удар по камню — особым, ей одной ведомым местом:
как по волшебству арбуз раскрывался, подобно бутону цветка, являя изумленным
зрителям нетронутый ножом красный шар. Что и говорить, по части разбивания,
разрушения, расчленения, разора, разлучения, разрезания, расстраивания,
разгона Матушке Елене не было равных. После ее смерти никому не удавалось
повторить этот ее фокус.
Лежа в гамаке, Тита услышала, как кто-то, проснувшись, отправился за
куском арбуза. Ей захотелось в туалет. Весь день она пила пиво — не для
унятия жажды, а чтобы накопить побольше молока для племянника.
Тот преспокойненько спал рядом с ее сестрой. Тита поднялась и в
кромешной темноте на ощупь побрела в сторону туалета, пытаясь вспомнить, где
находятся гамаки, чтобы, паче чаяния, не потревожить спящих.
Педро, сидя в своем гамаке, ел арбуз и думал о Тите. Сознание того, что
она спит где-то поблизости, не давало ему покоя. Он не мог сомкнуть глаз,
думая о том, что находится всего в нескольких шагах от нее... и от Матушки
Елены, разумеется. На миг он перестал дышать, услышав в темноте звук шагов.
Вне всякого сомнения, это была Тита — особый аромат, распространившийся в
воздухе, смесь жасминного запаха и запахов кухни, мог принадлежать только
ей. А что, если Тита поднялась, чтобы отыскать его! Шум ее приближающихся
шагов был заглушен яростным биением его сердца. Нет, теперь шаги удалялись в
сторону туалета. Педро бесшумно вскочил и по-рысьи в два прыжка настиг ее.
Почувствовав, что кто-то притягивает ее к себе и зажимает ей рот, Тита
не на шутку перепугалась, но тут же догадалась, кому принадлежали эти руки,
и безо всякого сопротивления позволила одной из них скользнуть по ее шее и
груди, а затем — для более полного обследования — пропутешествовать по
всему ее телу.
Пока она обмирала, осязая губами поцелуй Педро, он, схватив ее руку,
пригласил Титу ознакомиться с его телом. И она робко коснулась твердых
мускулов его предплечья и груди. Ниже трепетала под бельем пылающая головня.
В страхе она отдернула руку, напуганная не столько своим открытием, сколько
криком Матушки Елены.
— Ты где, Тита?
— Здесь я, мамочка, в туалет ходила.
Боясь, как бы мать не почуяла неладное, Тита быстрехонько вернулась в
свой гамак, где и промаялась всю ночь, терзаемая нестерпимой нуждой, которая
сопровождалась еще одним, весьма схожим желанием. Но все ее жертвы были
напрасны: на следующий день Матушка Елена, которая, казалось, запамятовала о
своем намерении отправить Педро и Росауру в Сан-Антонио, что в Техасе,
ускорила их отъезд, так что и трех дней не прошло, как ее стараниями они
покинули ранчо.
С появлением на кухне Матушки Елены ее воспоминания как ветром сдуло.
Тита выронила из рук колбаску. Она всегда подозревала, что мать умеет читать
ее мысли. Следом на кухню вбежала без удержу плачущая Ченча. — Не плачь,
голубка! — сказала Матушка Елена. — Не могу видеть твоих слез. Что
стряслось?
— Да Фелипе возвернулся и г'рит, переставился он!
— О чем ты? Кто преставился?
— Да малыш!
— Какой малыш?
— Какой же еще! Внучонок твой! Что ни ел, боком ему выходило, вот,
вишь, и переставился!
Тита почувствовала, будто в голове у нее обрушился шкаф с рухлядью.
Вслед за этим раздался грохот разбивающейся на тысячи кусков глиняной
посуды. Словно подброшенная пружиной, она вскочила.
— А ты садись и работай! Не желаю никаких слез! Надеюсь, Господь не
оставит бедняжку своей милостью. Но нам горевать некогда, вон сколько дел не
переделано. Сперва закончи все, а после делай что вздумается. Но только не
плакать! Слышишь?!
Тита почувствовала, как всем ее существом овладевает бешеное
возбуждение: она бестрепетно выдержала взгляд матери, руки ее снова нежно
тискали колбаску, и, вместо того чтобы подчиниться материнской воле, она
вдруг схватила все бывшие под рукой колбаски и, вопя как зарезанная, стала
их крошить на мелкие кусочки.
— Вот! Глядите, что я делаю со всеми Вашими приказами! Хватит с меня!
Устала я Вам подчиняться!
Матушка Елена схватила деревянную поварешку и, подойдя к Тите, нанесла
ей удар по лицу.
— Вы виноваты в смерти Роберто! — крикнула Тита вне себя от ярости и
выбежала из кухни, вытирая обильно льющуюся из носа кровь. Схватив птенчика
и баночку с червяками, она забралась на голубятню.
Матушка Елена велела убрать лестницу, чтобы Тита осталась там на всю
ночь. Вместе с Ченчей она в полном молчании закончила набивать колбаски. Как
старательно она это ни делала, как ни следила, чтобы внутри колбасок не
оставалось воздуха, никто не мог понять, почему по прошествии недели в
подвале, где они сушились, колбаски так и кишели червями?
На следующее утро Матушка Елена приказала Ченче, чтобы та вернула Титу.
Сама она не могла сделать этого: была вещь, которой она боялась пуще всего
на свете, и это был страх перед высотой. Она и мысленно не могла подняться
по семиметровой лестнице да еще, открыв наружу маленькую дверку, лезть
внутрь голубятни! Она предпочла выказать еще большую гордыню и послать за
Титой кого-нибудь другого, хотя и испытывала огромное желание забраться на
чердак и самой стащить ослушницу за волосы вниз.
Ченча застала Титу с птенчиком в руках. Похоже, она не понимала, что он
сдох. Она все еще пыталась кормить его червями. Несчастный, видать, околел
от несварения, Тита перекормила его. У нее был отсутствующий взгляд, и на
Ченчу она глядела так, будто видела ее впервые. Ченча спустилась, сказав,
что Тита вроде как спятила и не хочет докидать голубятню..
— Ладно, коли она спятила, то пусть отправляется в сумасшедший дом. А
этот дом не для сумасшедших!
Матушка Елена не шутила — она тут же послала Фелипе за доктором
Брауном, чтобы тот отвез Титу в сумасшедший дом. Доктор не замедлил явиться.
Он выслушал версию этой истории, как ее поведала ему Матушка Елена, и решил
подняться на голубятню.
Он нашел Титу голой, с расквашенным носом, тело ее было перепачкано
голубиным пометом. Несколько перышек приклеились к ее коже и волосам. Увидев
доктора, она отпрянула в угол и свернулась в позе зародыша.
Никто не знает, о чем она беседовала с доктором Брауном на протяжении
долгих часов, которые он провел с нею на чердаке, но к вечеру он спустился с
ней, уже одетой, усадил ее в свою коляску и увез.
Ченча, в слезах бежавшая рядом, едва успела набросить ей на плечи ее
длиннющее покрывало, которое Тита вязала долгими бессонными ночами. Оно было
велико, тяжело и не уместилось внутри коляски. Тита запахнулась в него так
плотно, что не оставалось ничего другого, как позволить ему волочиться,
подобно огромному шлейфу невесты, покрывшему чуть ли не целый километр
дороги. Так как Тита использовала для своего покрывала любую пряжу, какая
попадалась ей под руку, не обращая никакого внимания на колер, покрывало это
являло смесь самых разных оттенков, текстур и форм, которые, словно по
волшебству, то всплывали, то исчезали среди огромных клубов стелившейся за
ним пыли.
Продолжение следует,
Очередной состав:
Смесь для изготовления спичек.
Глава VI
июнь
СМЕСЬ ДЛЯ ИЗГОТОВЛЕНИЯ СПИЧЕК
СОСТАВ:
1 унция селитряного порошка,
1/2 унции сурика,
1/2 унции порошка гуммиарабика,
1/4 унции фосфора,
шафран, картон
Способ изготовления:
Гуммиарабик разводят в горячей воде до состояния не очень густой массы,
в которой затем растворяют фосфор и селитру. После этого для колера
добавляется необходимое количество сурика.
Тита наблюдала, как доктор Браун в тишине осуществлял все эти
манипуляции.
Она сидела у окна маленькой лаборатории, которая находилась в
пристройке на заднем дворе докторского дома. Свет, проникавший в окно, падал
ей на спину, но Тита почти не чувствовала его тепла, настолько оно было
слабым. Ее хроническая зябкость не давала ей согреться, хотя она и куталась
в свое тяжелое шерстяное покрывало. По ночам она продолжала его довязывать с
одного края из пряжи, которую ей купил Джон.
Это был их самый любимый уголок. Тита открыла его через неделю после
прибытия в дом доктора Джона Брауна. Потому что Джон, вопреки тому, о чем
Матушка Елена его просила, — поместить Титу в сумасшедший дом, — привез ее
пожить рядом с ним. И Тита не переставала благодарить его за это. В
сумасшедшем доме она бы и, впрямь сошла с ума. А тут, окруженная теплыми
словами и заботой Джона, она чувствовала себя с каждым днем все лучше и
лучше. Свое прибытие в этот дом она помнила смутно, как во сне. Среди
неясных образов она хранила в памяти бесконечную боль, когда доктор вправлял
ей нос.
После этого большие и ласковые руки Джона, сняв с нее одежду, искупали
ее, ос-торожно освободили от голубиного помета, вернув телу чистоту и
благоухание. Наконец, он нежно расчесал ей волосы и уложил в постель, где
Тита утонула в крахмальной белизне простынь. Эти руки избавили ее от ужаса,
и она никогда об этом не забудет. Однажды, когда у нее появится желание
говорить, Тита хотела бы, чтобы Джон узнал об этом, но покуда она
предпочитала молчать. Она должна была привести в порядок мысли и все еще не
находила нужных слов, чтобы выразить чувства, обуревавшие ее с той поры, как
она покинула ранчо. Она испытывала большую неуверенность в себе. В первые
дни она даже не хотела выходить из своей комнаты, еду туда ей носила Кэт,
американка лет семидесяти, которая, помимо того что занималась кухней,
ухаживала за Алексом, маленьким сыном доктора. Его мать умерла сразу же
после его рождения. Тита слушала, как Алекс смеется, бегая по двору, без
желания познакомиться с ним.
Иногда Тита даже не притрагивалась к еде, ее огорчало, что она такая
безвкусная. Вместо того чтобы есть, она предпочитала целыми часами
разглядывать свои руки. Как маленькая, она изучала их и начинала признавать
за свои собственные. Она могла двигать ими по своему желанию, но пока не
знала, что с ними делать, — разве что вязать. Никогда у нее не было времени
задуматься над такими вещами. Подле матери все, чем ее руки должны были
заниматься, было жестко предопределено. Она должна была вставать, одеваться,
разжигать огонь в печке, готовить завтрак, кормить домашних животных, мыть
посуду, стелить постель, готовить обед, мыть посуду, гладить белье, готовить
ужин, мыть посуду — и так день за днем, год за годом. Не останавливаясь ни
на миг, не думая, это ли ей надлежит делать в жизни. Сейчас, когда ее руки
были неподвластны приказам матери, она не знала, о чем попросить их, что они
могли для нее сделать, — никогда она не могла решить это сама. Вот бы руки
ее стали птицами и взлетели! Она была бы рада, если бы они унесли ее как
можно дальше, дале-ко-далеко. Подойдя к выходившему во двор окну, она
вскинула руки к небу, ей захотелось улететь от самой себя, она не хотела
думать, какое решение ей принять, она не хотела больше говорить. Не хотела,
чтобы слова кричали о ее боли.
Всей своей душой она возжелала, чтобы ее руки вознесли ее. Так она
постояла какое-то время, разглядывая синюю высь небес сквозь неподвижные
пальцы. Она было решила, что чудо свершается, когда заметила, что ее пальцы
обволакиваются слабым, утекающим в небо струением. Она уже приготовилась
воспарить, влекомая высшей силой, но ничего такого не произошло. Тита
разочарованно открыла, что струение это исходит не от нее.
Дымок выбивался из маленькой комнаты в глубине двора. Струйка эта,
распространявшая вокруг дивный и одновременно такой родной аромат, заставила
открыть окно, чтобы глубже вдохнут его. Закрыв глаза, она тут же увидела
себя сидящей рядом с Начей на полу кухни и делающей маисовые лепешки,
увидела кастрюлю, в которой кипело ужасно ароматное варево, а рядом фасоль
испускала свое первое бульканье... Не задумываясь, она решила разузнать, кто
готовит. Это не могла быть Кэт. Существо, которое сотворяло кушанья такого
рода, — уж оно должно было знать толк в стряпание. И не видя его, Тита
угадывала в этом существе, кем бы оно ни было, что-то бесконечно
родственное.
Она порывисто пересекла двор, открыла дверь и увидела приятную женщину
лет восьмидесяти от роду, которая очень походила на Начу. Длинная
заплетенная коса была аккуратно уложена на голове, женщина отирала пот со
лба передником. Б ее лице угадывались явные индейские черты. Она кипятила
чай в глиняном горшочке.
Женщина подняла; взгляд и сердечно улыбнулась Тите, приглашая ее сесть
рядом с ней. Тита так и сделала. Тут же ей предложили чашечку чудесного чая.
Тита сделала маленький глоток, всем своим существом вбирая дивный вкус
неведомыж и очень знакомых трав. Тепло и вкус этого отвара пробудили в всей
невыразимо приятные чувства.
Она не сразу рассталась с этой сеньорой. Та тоже молчала — в словах не
было необходимости. С самого начала между ними возникла связь, которая была
красноречивее всех слов.
С той поры Тита ежедневно ее навещала. Но мало-помалу вместо нее стала
встречать там доктора Брауна. Б первый раз это показалось ей странным. Для
нее было неожиданным не только заставать его там, но также и видеть
изменения в самом устройстве этого места, где появилось много разных
аппаратов, змеевиков, ламп, термометров и других приборов... Из его кабинета
в угол этой комнаты перекочевала маленькая печурка. Тита чувствовала, что
это вторжение было несправедливым, но, так как ока не хотела, чтобы с ее губ
сорвался хотя бы один звук, она отложила на будущее как свое суждение по
этому поводу, так и вопрос о местонахождении изгнанницы и о том, кто она.
Сказать по правде, Тита не тяготилась присутствием Джона. Единственное
различие заключалось в том, что он разговаривал и, вместо того чтобы
стряпать, производил научные опыты, призванные подтвердить правильность его
теоретических взглядов.
Эту страсть к экспериментам он унаследовал от своей бабки, индианки
племени кикапу, которую дед выкрал у ее соплеменников. При том, что он
официально на ней женился, его заносчивая и крайне американская родня так
никогда и не признала ее как его жену. Тогда-то дед и соорудил эту
пристройку, где бабушка Джона проводила чуть-ли не весь день, посвящая себя
занятию, которое больше всего ее интересовало, — исследованию лечебных
свойств растений.
Помимо этого, ее комната служила ей укрытием от нападок семьи.
Перво-наперво ей дали кличку "Эй-кикапу", чтобы, упаси Бог, не окликать
индианку ее настоящим именем: они полагали, что этим смогут ей досаждать.
Для Браунов слово "кикапу" заключало в себе все самое пакостное в этом мире,
но "Свет-рассвета" (именно таким было ее индейское имя) на этот счет была
другого мнения. Для нее имя ее было поводом для безграничной гордости.
Это был лишь маленький пример той разницы во мнениях и взглядах,
которая существовала между представителями двух столь разных культур, что
делало крайне затруднительным сближение Браунов с привычками и традициями
Свет-рассвета. Должны были пройти годы и годы, прежде чем они хоть как-то
стали понимать культуру таинственной Эй-кикапу. Это случилось, когда прадеда
Джона, Питера, стали донимать бронхи. От приступов кашля он делался
фиолетовым. Воздух не мог свободно проникать в его легкие. Жена его, Мэри,
которая, будучи дочерью врача, гордилась своими познаниями в медицине,
знала, что в этих случаях организм больного вырабатывает избыточное
количество красных телец, для избавления от коих рекомендовалось
кровопускание, дабы избыток этих частиц не привел к разрыву сердца или к
образованию тромбов, любой из которых чреват летальным исходом.
В один из дней бабушка Джона, Мэри, хлопотала над пиявками, с помощью
которых хотела сделать мужу кровопускание. Она испытывала чувство
неподдельной гордости при мысли о том, что находится на уровне передовых
научных познаний, позволяющих заботиться о здоровье семьи, используя при
этом наиболее современные и соответствующие каждому отдельному недомоганию
методы, а не травы, как это делает Эй-кикапу!
Пиявки на один час оставляют в стакане, на полпальца залитом водой.
Часть тела, на которую надлежит поместить пиявки, промывается теплой
подслащенной водой. Перед этим они перекладываются из стакана на чистую
тряпицу и ею же накрываются. После чего их помещают на ту часть тела, к
которой они должны присосаться, приматывая поплотнее тряпкой и легонько
придавливая, чтобы они не присасывались к другим местам. Если после их
снятия сочтут уместным продлить истечение крови, этому помогает омовение
горячей водой. Чтобы остановить кровь и закрыть ранки, к ним прикладывают
кусочки тополиной коры или тряпочку, а после — распаренный катышек
смоченного в молоке хлеба, который отлепляют, когда ранки полностью
затянутся.
Мэри делала это, следуя всем предписаниям, но вышло так, что после
снятия пиявок рука Питера начала сильно кровоточить и никак не удавалось это
кровотечение остановить. Когда Эй-кикапу услышала из дома крики отчаяния,
она тут же прибежала поглядеть, что произошло. Подойдя к больному, она тут
же возложила руку на рану, чем добилась моментальной остановки кровотечения.
Все были поражены. Тогда она учтиво попросила оставить ее наедине с больным.
Никто не решился ей перечить после того, чему все они только что были
свидетелями. Она провела рядом со свекром весь вечер, напевая странные
мелодии и накладывая припарки из трав, перемежая свои действия воскурением
ладана и камеди пальмы-копаля. Лишь глубокой ночью она открыла двери в
комнату и вышла от больного, окруженная клубами воскурений. За нею в дверях
появился совершенно здоровый Питер.
С того дня Эй-кикапу стала врачевать их семейство и была признана
чудесной целительницей всей американской общиной. Дед хотел отстроить ей
комнату побольше, где бы ей было удобнее проводить ее исследования, но она
отказалась. Во всем доме не было лучшего места, чем ее маленькая
лаборатория. В ней Джон провел большую часть своего детства и отрочества.
Поступив в университет, он стал реже заглядывать к ней: передовые
медицинские теории, которые там преподавали, совершенно не соответствовали
познаниям бабушки и тому, что он до этого узнал от нее. Но по мере развития
медицины он снова стал возвращаться к премудростям, коими бабушка наделила
его в детстве, и сейчас, после долгих лет учебы и работы, вновь вернулся в
бабушкину лабораторию, убежденный, что только там он и будет на переднем
рубеже медицины. Само собой разумеется, что он сделает это достоянием
общества, как только научно обоснует все магические приемы врачевания,
которыми владела Свет-рассвета.
Для Титы было большим наслаждением видеть, как он работает. Рядом с ним
всегда было что узнать, чему изумиться. Вот и сейчас одновременно с
изготовлением спичек он прочитал ей чуть ли не целый курс о них и об их
свойствах.
— В 1669 году гамбургский химик Брандт в поисках философского камня
открыл фосфор. Он полагал, что, соединив экстракт мочи с одним из металлов,
он добьется превращения его в золото. А получилось самосветящееся вещество,
которое горело с невиданной до той поры быстротой. Длительное время фосфор
получали при сильном обжиге остатков выпаренной мочи в глиняной реторте,
горлышко которой догружалось в воду. Сегодня его добывают из костей
животных, содержащих фосфорную кислоту и известь.
За беседой доктор словно и не уделял внимания изготовлению спичек. Для
него не составляло труда говорить и заниматься физическими опытами. Он мог
бы философствовать о самых глубоких проблемах жизни, и даже тогда его руки
не совершили бы ни единой промашки, не истратили бы ни единой лишней
секунды. Продолжая делать спички, он посвящал Титу в тонкости их
изготовления.
— Когда масса для спичек готова, следует заняться палочками. В двух
стаканах воды растворяется селитра, к ней добавляется шафран, который дает
необходимый цвет, и в этом растворе смачивают картон. Когда он просохнет,
его нарезают на узенькие палочки, на концы которых наносится небольшое
количество горючей массы. Для просушки спички присыпают песком.
Пока палочки подсыхали, доктор показал Тите опыт.
— Хотя при обыкновенной температуре фосфор не соединяется с
кислородом, он воспламеняется при высокой температуре, вот, смотрите...
Доктор поместил маленький кусочек, фосфора в наполненную ртутью колбу.
Утопив фосфор, он приблизил колбу к пламени свечи. Затем из пробирки,
наполненной кислородом, он понемногу впустил газ в сосуд. Едва кислород
достиг верхней части колбы, где находился растворенный фосфор, произошла
мгновенная реакция, ослепившая их подобно молнии.
— Видите ли, в каждом из нас содержится фосфор. Более того, позвольте
поделиться с Вами тем, что я пока никому не рассказывал. У моей бабушки была
весьма любопытная теория: она считала, что все мы рождаемся с коробком
спичек внутри, а так как мы не можем их зажигать сами, то нуждаемся, как это
происходит во время эксперимента, в кислороде и в пламени свечи. Правда, в
этом случае кислородом, например, может быть дыхание любимого существа, а
свечой — любой вид пищи, ласка или голос, взрывающие детонатор, вот так и
воспламеняется одна из наших спичек. На мгновение мы чувствуем, что
ослеплены горячим чувством. Внутри нас возникает приятный пыл, мало-помалу
исчезающий, покамест новый взрыв не вернет его сызнова нашему телу. Каждый
должен уяснить, какие у него запалы, детонаторы, только так он сможет жить,
ведь жар, который возникает от возгорания одного из них, это то, что питает
энергией душу. Иными словами, эта горючая смесь — то, чем вы питаетесь.
Если кто-то вовремя не узнает, какие у него запалы, коробок спичек отсыреет,
и уже никогда мы не сможем зажечь ни одной спички. Когда это происходит,
душа покидает наше тело и одиноко блуждает в безлюдных потемках, напрасно
пытаясь найти для себя утраченную смесь, не ведая, что только тело,
покинутое ею, осиротевшее без души-хозяйки и выстуженное, только оно и может
дать успокоение.
Какие верные слова! Никто не мог их оценить лучше Титы.
К несчастью, она должна была признать, что ее спички заплесневели и
отсырели. Ничто не могло воспламенить хотя бы одну из них.
Самое печальное заключалось в том, что она-то знала свои запалы. Но
всякий раз, как она пыталась зажечь спичку, ее непременно гасили!
Джон, словно читая ее мысли, добавил:
— Поэтому надо держаться подальше от людей с холодным дыханием. Одно
их присутствие может погасить самый жаркий огонь, мы ведь это знаем из
опыта. Чем дальше мы будем от таких людей, тем проще нам будет защититься от
их дыхания.
Взяв руку Титы в свои руки, он доверительно добавил:
— Есть много способов высушить намокший спичечный коробок, и, можете
быть уверены, всегда найдутся средства, чтобы сделать это.
Тита не могла удержать слезинок, выкатившихся из глаз. С нежностью Джон
вытер их своим платком.
— Конечно, всегда надо быть очень внимательной, когда спички зажигаешь
одну за другой. Ведь если из-за очень сильного волнения загорятся сразу все
спички, находящиеся в нас, они произведут такую сильную вспышку, что осветят
даль, которую мы обычно не в силах охватить взглядом, и тогда перед нашими
глазами как бы откроется сияющий туннель, который показывает нам путь,
забытый нами при рождении и зовущий нас найти заново наше утраченное
божественное начало. Так душа стремится заново обрести место, откуда она
происходит, а для этого навсегда покинуть лишенное чувств тело... С той
поры, как умерла моя бабушка, я пытаюсь научно подтвердить ее взгляды.
Возможно, однажды я этого и добьюсь. Что Вы думаете по этому поводу?
Доктор Браун умолк, чтобы позволить высказаться Тите, если бы та
пожелала. Но она как воды в рот набрала.
— Ну хорошо, не буду утомлять Вас своими разговорами. Отдохнем, но
прежде я хотел бы показать Вам игру, в которую мы с бабушкой часто играли.
Здесь мы проводили большую часть дня, и за играми она передала мне все свои
познания. Она была молчуньей. Сядет перед этой печуркой, поправит свою
большую косу и угадывает мои мысли. Я хотел научиться делать это, часто
приставал к ней, и однажды она дала мне первый урок. Используя невидимое
вещество, так что я не мог этого видеть, она писала какую-нибудь фразу на
стене. Когда ночью я смотрел на стену, то я угадывал, что она мне писала.
Хотите, попробуем?
Так Тита поняла, что женщина, с которой он часто бывал вместе, --
покойная бабушка Джона. Теперь уже не было надобности спрашивать об этом.
Доктор ухватил тряпицей кусочек фосфора и передал его Тите.
— Я не желаю нарушать Ваш обет молчания, так что хочу попросить Вас, и
пусть это останется нашим секретом. Пожалуйста, напишите для меня на этой
стене, когда я выйду, почему Вы молчите. Согласны? Завтра я в Вашем
присутствии отгадаю Ваш ответ.
Конечно, доктор не стал сообщать Тите, что одно из свойств фосфора
позволит ему увидеть ночью то, что она напишет на стене днем. Разумеется, к
этой уловке он прибегнул не для того, чтобы вызнать, о чем она думает. Он
надеялся, что это будет первым шагом к тому, чтобы Тита заново установила
сознательную связь с миром, хотя бы и с помощью письма. Джон чувствовал, что
она готова к этому. Как только доктор вышел, Тита взяла фосфор и подошла к
стене.
Заглянув ночью в лабораторию, Джон удовлетворенно улыбнулся. На стене
твердыми фосфоресцирующими буквами было написано: "Потому что не хочу".
Этими четырьмя словами Тита сделала первый шаг к свободе.
Тита, устремив взгляд к потолку, не переставая думала о словах Джона.
Сможет ли она снова заставить свою душу трепетать? Всем своим существом она
возжелала этого.
Она непременно должна найти того, кто смог бы зажечь в ней это желание.
А если бы таким человеком стал Джон? Она вспомнила блаженное чувство,
охватившее ее, когда он взял ее за руку в лаборатории. Нет, она не могла
судить об этом с уверенностью. Единственно, в чем она была убеждена, так это
в том, что не хочет возвращаться на ранчо. Отныне она не желала больше жить
рядом с Матушкой Еленой.
Продолжение следует...
Очередное блюдо:
Отвар из говяжьих хвостов.
Глава VII ИЮЛЬ
ОТВАР ИЗ ГОВЯЖЬИХ
хвостов
ПРОДУКТЫ:
2 говяжьих хвоста,
1 луковица,
2 зубчика чеснока,
4 помидора-хитомате,
1/4 килограмма фасоли-эхотес,
2 картофелины,
4 перца-морйтас
Способ приготовления:
Нарезанные говяжьи хвосты варят с луком, зубчиками чеснока, солью и
перцем по вкусу. Лучше налить немного больше воды, чем обычно при варке, --
ведь речь идет об отваре. А достойный отвар должен быть наваристым, при
этом, конечно, и не водянистым.
Отвар — целебное средство при любом физическом или душевном
недомогании, по крайней мере так считала Ченча, а после и Тита, которая на
протяжении долгого времени не придавала этому нужного значения. Сейчас, во
всяком случае, она не стала бы это отрицать.
Три месяца назад, отведав ложку приготовленного Ченчей отвара, который
та принесла ей в дом доктора Джона Брауна, Тита окончательно пришла в себя.
Прижавшись к оконному стеклу мансарды, она смотрела, как маленький
Алекс гоняется по двору за голубями.
Она услышала шаги Джона на лестнице. Этот его обычный визит она ожидала
сегодня с большим волнением. Голос Джона был единственной ее связью с миром.
Если бы она могла говорить, если бы могла сказать ему, как важны для нее его
посещения и беседы с нею! Если бы могла выбежать во двор и расцеловать
Алекса, как сына, которого у нее не было, если бы могла играть с ним до
изнеможения, если бы могла вспомнить наконец, как готовить, ну хотя бы как
сварить пару яиц, если бы могла насладиться каким-нибудь, пусть самым
немудрящим, блюдом, если бы она могла... вернуться к жизни! Запах, который
Тита неожиданно услышала, потряс ее. Он был чуждым для этого дома. Джон
открыл дверь и появился... с подносом, на котором стояло блюдо с отваром из
говяжьих хвостов!
Отвар из говяжьих хвостов! Она не могла этому поверить. Вслед за Джоном
вошла рыдающая Ченча. Их объятие было коротким — не хватало еще, чтобы
отвар остыл! Едва она сделала первый глоток, как объявилась Нача. Покуда
Тита ела, она гладила ее по голове и без остановки целовала ее в лоб, как
делала это в детстве, когда Тита хворала. А вместе с Начей появились игры ее
детства на кухне, выходы на базар, свежеиспеченные лепешки, косточки
пестрого абрикоса, рождественские пироги. Начин дом, ароматы кипяченого
молока, сдобного хлеба, смеси атоле с шоколадом, запахи тмина, чеснока и
лука. И как всегда, на протяжении всей ее жизни, не успела она почувствовать
(пусть и одним только сознанием) запах лука, из глаз ее брызнули слезы! Эта
долгая немая беседа с Начей была поистине чудодейственной, так не раз бывало
и в прежние добрые времена, когда Нача еще была жива и когда они вместе
столько раз готовили отвар из говяжьих хвостов. Сейчас они смеялись и
плакали, оживляя в памяти эти моменты и споря, в какой именно
последовательности надобно готовить это блюдо. Так Тита вспомнила наконец
первый из забытых за время болезни рецептов, и толчком к этому было
воспоминание о резке лука.
Мелко нарезанные лук и чеснок жарят в небольшом количестве масла. Когда
они слегка подрумянятся, к ним добавляют картофель, эхотес и порубленный
хитомате, все это держат на огне, пока овощи не пустят сок.
Ее воспоминания были прерваны вторжением в мансарду Джона, которого
крайне встревожил стекавший вниз по лестнице поток.
Когда он сообразил, что оскальзывается на слезах Титы, он благословил
Ченчу и ее отвар из говяжьих хвостов за результат, коего не мог добиться ни
одним из своих лекарств: Тита плакала! Смущенный своим неуместным
вторжением, он было решил ретироваться. Голос Титы остановил его --
мелодичный голос, который безмолвствовал на протяжении шести долгих месяцев:
— Джон! Не уходите, прошу Вас!
Джон остался рядом с нею и стал свидетелем того, как слезы на лице Титы
сменились улыбкой. Из уст Ченчи он услышал немало сплетен и слухов. Так
доктор узнал о том, что Матушка Елена запретила навещать Титу. В семье Де ла
Гарса иногда прощали некоторые проступки, но неповиновение и обсуждение
родительских указаний не прощалось никому и никогда.
Могла ли Матушка Елена простить дочери, что та, в здравом уме или в
безумстве, обвинила ее в смерти внука! По отношению к Тите она была столь же
непреклонна, сколь и по отношению к ее сестре Гертрудис, имя которой
запрещено было даже произносить. Тут надо вспомнить, что Николас незадолго
до этого принес вести от беглянки.
Он и вправду отыскал ее в одном борделе. Передал ей одежду, а Гертрудис
послала с ним сестре письмо. Ченча вручила послание Тите, и та молча его
прочитала.
Дорогая Тита!
Ты и представить себе не можешь, как я тебе благодарна за присылку
одежды. К счастью, я все еще нахожусь здесь, так что могла получить ее.
Завтра я покидаю это место, так как оно недостойно меня. Не знаю, есть ли на
земле место, меня достойное, но я попытаюсь найти его. А сюда я попала
потому, что чувствовала очень сильный огонь, который сжигал меня изнутри.
Человек, похитивший меня тогда в поле, буквально спас мне жизнь. Вот бы мне
его встретить еще когда-нибудь. Он оставил меня потому, что рядом со мной
совсем обессилел, хотя так и не смог погасить мой внутренний огонь. Как бы
там ни было, сейчас, после бессчетного количества мужчин, которые прошли
через меня, я чувствую большое облегчение. Возможно, однажды я вернусь домой
и сумею тебе все это объяснить получше. Любящая тебя сестра Гертрудис.
Тита спрятала письмо в сумочку, не обмолвившись ни единым словом. То,
что Ченча ничего не спросила о его содержании, свидетельствовало, что она
его прочитала вдоль и поперек.
Позже Тита, Ченча и Джон вытерли лестницу и нижний этаж.
Прощаясь с Ченчей, Тита сказала ей о своем решении никогда больше не
возвращаться на ранчо и попросила, чтобы та передала это матери. Пока Ченча
в который уже раз, даже не замечая этого, пересекала мост между Игл-Пасс и
Пьедрас-Неграс, она ломала голову, как поскладнее выложить все Матушке
Елене. Пограничники обеих стран беспрепятственн...