Лаура Эскивель. Шоколад на крутом кипятке
сторінка №2
...Нача ничего не могла показать в еепользу, потому что, когда Тита прибежала к ней в день свадьбы Росауры, она
была мертва. Глаза ее были открыты, на лбу — пропитанный салом компресс, а
в руках — фото ее давнего жениха.
Продолжение следует... Очередное блюдо: Перепелки в лепестках роз.
Глава III
МАРТ
ПЕРЕПЕЛКИ В ЛЕПЕСТКАХ РОЗ
ПГОДУКТЫ:
12 роз, желательно красных,
12 каштанов,
2 ложки масла,
2 ложки маисового крахмала,
2 капли розовой эссенции,
2 ложки аниса,
2 ложки меда,
2 головки чеснока,
6 перепелок,
1 питайя (кисло-сладкий плод кактуса того же названия)
Способ приготовления:
Со всеми предосторожностями оборвать лепестки роз, с таким расчетом,
чтобы не поранить пальцы. Помимо того, что уколы крайне болезненны,
пропитавшиеся кровью лепестки могут не только изменить вкус мясного блюда,
но и вызвать небезопасную химическую реакцию.
Но разве могла Тита помнить об этой маленькой детали, испытывая сильное
волнение после того, как получила из рук Педро букет роз! Это было первое
глубокое переживание со дня свадьбы ее сестры, когда она услышала любовное
признание Педро, услышала о его чувствах по отношению к ней, которые он
скрывал от сторонних глаз. Матушка Елена с присущей ей сметливостью и
живостью ума догадывалась, что могло произойти, если бы Педро и Тита
получили возможность остаться наедине. Вот почему, являя верх
изобретательности, она делала все возможное, чтобы держать обоих подальше от
взглядов и рук друг друга. Не учла она лишь одну маленькую деталь. Со
смертью Начи Тита оставалась единственной женщиной в доме, способной занять
ее место на кухне, а именно здесь от недреманного ока матери ускользали не
только запахи кушаний и то, какие они на вкус и на вид, но и то, какие
чувства ОНИ МОГЛИ вызывать.
Тита была последней в длинном ряду кухарок, с доколумбовских времен
передававших из поколения в поколение секреты кухни, — она-то и была
выбрана жрицей в древний храм кулинарии. Назначение ее официальной кухаркой
ранчо было встречено домашними очень хорошо. Тита приняла пост с
удовольствием, несмотря на то что ее так печалило отсутствие Начи. Ее
неожиданная смерть повергла Титу в крайнее уныние. Со смертью Начи она
почувствовала себя крайне одинокой, словно умерла ее настоящая мать. Педро,
желая помочь ей выйти из этого состояния, решил, что было бы неплохо
принести ей букет роз в первую годовщину ее воцарения на кухне ранчо.
Совершенно по-другому поняла его поступок жена, ожидавшая первенца, и, когда
Росаура увидела Педро с букетом в руках, подносящего этот букет не ей, а
Тите, она разразилась рыданиями и тут же покинула залу.
Хватило одного начальственного взгляда Матушки Елены, чтобы Тита
сообразила: из-за стола выйти, цветы выбросить! Педро догадался о своей
дерзости слишком поздно. Матушка Елена, наградив его соответствующим
взглядом, дала понять, что еще не поздно загладить вину, и он тут же,
попросив прощения, бросился искать Росауру. Тита с такой страстью прижимала
букет, что, когда она пришла на кухню, цветы, изначально розового цвета,
стали красными от крови, сочившейся из ее рук и грудей. Надо было быстро
придумать, что с ними делать. Они были такие красивые!
Невозможно было выбросить их в мусорный ящик потому, во-первых, что
никогда раньше она не получала цветов, а во-вторых, потому, что их ей
подарил Педро. Внезапно она услышала внятный голос Начи, диктующей один из
доколумбовских рецептов с использованием лепестков розы. Тита когда-то знала
его, но тут требовались фазаны, которых на ранчо никогда не выращивали.
Зато были перепелки, и она решила немного подправить рецепт, чтобы
непременно использовать цветы Педро.
Не думая больше ни о чем, она вышла на двор и принялась гоняться за
перепелками. Поймав семь из них, Тита запустила их в кухню и приготовилась
забивать, что было для нее весьма не простым делом, если учесть, что она их
выращивала и выкармливала в течение долгих дней.
Набрав побольше воздуха в грудь, она схватила первую перепелку и без
охоты свернула ей шейку, вспоминая, как это столько раз на ее глазах делала
Нача, но усилия к этому она приложила слабые, так что несчастная перепелка
не умерла, а принялась с жалобным писком носиться по кухне со свисающей
набок головкой. Эта картина ее ужаснула. Она поняла: нельзя быть малодушной,
когда убиваешь, делать это надо уверенно, чтобы не причинять живому существу
излишних мучений. И она подумала, как было бы хорошо иметь силу Матушки
Елены — та убивала сразу, одним махом, безо всякой жалости. Впрочем, если
хорошенько подумать, то нет. Она, Тита, является исключением: разве ее не
начали убивать с детства, мало-помалу, все еще не нанося смертельный удар?
Разве свадьба Педро с Росаурой не превратила ее в ту же перепелку с
полуоткрученной головой и разбитой душой? И прежде, чем позволить, чтобы
перепелка испытала те же муки, что и она, движимая состраданием, она со всей
решимостью быстрехонько ее прикончила. С другими дело пошло куда быстрее.
Она лишь старалась убедить себя, что каждая перепелка подавилась яйцом
всмятку, вот она из жалости и освобождает ее от страданий — раз! — и
головка откручена. Когда Тита была маленькой, ей много раз хотелось умереть,
только бы не есть на завтрак обязательное яйцо всмятку. Матушка Елена была
непреклонна. Тита чувствовала, как сильным спазмом схватывало пищевод, не
способный продвигать какую-либо пищу, пока мать не заставляла ее проглотить
кусочек хлеба, что оказывало чудотворное действие: спазм исчезал, и яйцо как
ни в чем не бывало проскальзывало в пищевод. Она почувствовала себя
спокойнее и действовать стала с большей расторопностью. Казалось, сама Нача,
вселившись в нее, ощипывает птиц, потрошит их и ставит жарить.
После ощипывания и потрошения их укладывают на противень и связывают им
лапки, чтобы придать жертвам более достойную позу, после чего жарят в масле,
поперчив и посолив по вкусу.
Ощипывать следует всухую, потому что при ошпаривании вкус мяса
меняется. Это один из бесчисленных секретов кухни, приобретаемых на
практике. Так как Росауру никогда не тянуло на кухню с того дня, как она
сожгла руки, то, естественно, она не ведала ни об этой, ни о многих других
гастрономических премудростях. Однако то ли для того, чтобы понравиться
своему супругу, то ли для того, чтобы посостязаться с Титой на ее же
территории, а только однажды она попыталась стряпать. Когда Тита хотела дать
ей несколько дружеских советов, Росаура оскорбилась и попросила оставить ее
на кухне одну.
Нетрудно догадаться, что рис в этот день слипся, мясо было пересолено,
а сладкое пригорело. Никто за столом не решился выказать какое-либо
неудовольствие после того, как Матушка Елена задумчиво опередила всех
следующим умозаключением:
— Росаура стряпала впервые, и я думаю, что все это приготовлено
неплохо. Как Вы считаете, Педро?
Педро, сделав героическое усилие, ответил, никак не желая задеть
супругу.
— Что ж, для первого раза не так уж и плохо...
Разумеется, в тот вечер вся семья маялась животами, что было сущей
напастью, однако не такой, какая обрушилась на ранчо теперь. Соединение
крови Титы с лепестками роз, подаренных ей Педро, оказалось поистине
вредоносным.
Когда садились за стол, некоторая напряженность ощущалась, но все было
относительно спокойно до той поры, пока не подали перепелок. Не
удовольствовавшись тем, что вызвал ревность жены, Педро, отведав первый
кусочек мясного, не мог удержаться, чтобы не воскликнуть, закатив глаза от
истинного наслаждения:
— М-м-м! Пища богов!
Матушка Елена, хотя и признала рагу вкусным, недовольная обмолвкой
Педро, сказала:
— Соли многовато. Росаура, сославшись на тошноту и обморочное
состояние, не проглотила и трех кусков. А вот с Гертрудис, наоборот,
произошло нечто странное.
Похоже, что еда, которую она отведала, вызвала в ней крайнюю степень
полового возбуждения. Внезапно она ощутила в ногах нарастающий жар. Какой-то
зуд в самом центре тела не позволял ей сидеть смирно. Она начала потеть и
воображать, что испытывала бы, сидя верхом на лошади в обнимку с солдатом
армии Панчо Вильи — одним из тех, кого она неделей раньше заприметила,
когда он въезжал на городскую площадь, распространяя запах пота, земли,
тревожных и неясных рассветов, жизни и смерти. Она направлялась на рынок в
компании со служанкой Ченчей, когда увидела, как он въезжает на одну из
площадей города Пьедрас-Неграс. Он двигался впереди отряда и, по всей
видимости, был командиром. Их взгляды встретились, и то, что она прочитала в
его глазах, заставило ее содрогнуться. Она увидела в них множество ночей у
костра, желание быть. с женщиной, которую бы он мог целовать, с женщиной,
которую бы он мог обнимать, с женщиной... вроде нее.... Гертрудис достала
платок в надежде, что вместе с потом она удалит и все свои греховные мысли.
Напрасно! Что-то необъяснимое творилось с ней. Она хотела найти опору в
Тите, но у той был отсутствующий вид, и, хотя она прямо сидела на стуле, в
ее глазах не было признаков жизни. Казалось, что под воздействием какого-то
странного алхимического эффекта все ее существо растворилось в подливке из
роз, в перепелиных тушках, в вине, в каждом из запахов душистого блюда.
Вместе с ними она проникала в тело Педро — сладострастная, ароматная,
жаркая, бесконечно чувственная.
Казалось, что они открыли некий новый шифр любовной связи: Тита была
передатчиком, Педро — приемником, а Гертрудис той счастливицей, которой
через еду удалось перехватить эти дивные сексуальные волны.
Педро не оказывал сопротивления, он позволил Тите дойти до самых
потаенных уголков своего существа, при этом они не могли отвести друг от
друга взгляда. Он сказал ей:
— Никогда не пробовал ничего более изысканного. Большое спасибо.
В самом деле, рагу было восхитительным. Розы придали ему поразительно
тонкий вкус.
Когда лепестки оборваны, их толкут с анисом в большой трехногой ступе.
Каштаны по отдельности выкладывают на комале для поджарки, очищают от кожуры
и варят. Затем из них делают кашицу. Отдельно поджаривают мелко накрошенный
чеснок. Когда он приобретет вид цуката, к нему добавляют каштановую кашицу,
перемолотую питайю, мед, лепестки розы и соль по вкусу. Чтобы соус несколько
загустел, можно добавить две ложечки маисового крахмала. И наконец все это
пропускают через сито с добавлением не более чем двух капель розовой
эссенции, — ни в коем случае не больше: от чрезмерно сильного аромата
кушанье может потерять надлежащий вкус. После того как все это поспеет, соус
снимают с огня. Перепелки погружаются в соус только на десять минут, лишь
для того чтобы они пропитались запахом, после чего они из соуса вынимаются.
Аромат розовой эссенции был настолько крепок, что ступа, в которой Тита
истолкла лепестки, пахла еще несколько дней.
Гертрудис должна была вымыть ее вместе с другой кухонной утварью. Эту
работу она каждый раз после еды проделывала на дворе, где бросала живности
то, что оставалось в кастрюлях. Так как кастрюли и казаны были больших
размеров, лучше всего было мыть их под краном дворового слива. Однако
сегодня, когда на обед было подано рагу из перепелок, она попросила об этом
Титу. Гертрудис чувствовала, что сделать это ей будет не под силу. На всем
ее теле выступил обильный пот, он был розового цвета и источал приятный и
дурманящий запах роз. Она испытала неодолимое желание принять душ и побежала
сделать необходимые приготовления.
В свое время на задней части двора, рядом с птичником и амбаром,
Матушка Елена приказала устроить временный душ. Это было небольшое строение
из досок с изрядными щелями, сквозь которые всегда7 можно было разглядеть,
кто принимает, душ. В любом случае, это был первый душ, о котором узнали в
округе. Его придумал племянник Матушки Елены, живший в городе Сан-Антонио,
что в Техасе. Это был двухметровой высоты куб, вмещавший около сорока литров
воды. Воду надо было наливать заранее, и уж она сама текла по законам
земного тяготения. Стоило довольно больших усилий поднимать полные бадьи по
деревянной лестничке, зато потом было настоящим наслаждением одним поворотом
крана пускать воду и ощущать, как она обдает все тело сразу, а не малыми
порциями, как это бывало, когда мылись, окатываясь водой из ковшика. Через
несколько лет американцы, заплатив племяннику сущую мелочь за его
изобретение, этот душ приобрели и усовершенствовали. Они произвели тысячи
таких душей, правда, без присовокупления к ним упомянутого резервуара,
поскольку для подачи воды использовали водопроводные трубы.
Если бы Гертрудис знала об этом! Бедняжка раз десять карабкалась к баку
с пол-;
ными бадьями воды. Она едва не потеряла сознание, так как этот
нечеловеческий труд усилил всеохватывающее жжение, которое она испытывала.
Единственное, что ее воодушевляло, так это мечта об освежающем душе,
который вознаградит ее за все труды, но, к несчастью, воспользоваться им она
не смогла: капли воды, летевшие из душа, не достигали ее кожи, так как на
лету испарялись, не коснувшись ее. Жар, исходивший от ее тела, был настолько
сильным, что древесина начала потрескивать и тлеть. Испытывая ужас от того,
что, охваченная языками пламени, она может погибнуть, Гертрудис в чем мать
родила выскочила из этой каморки.
К этому времени запах роз, источаемый ее телом, унесся далеко-далеко к
предместью города, где революционеры и федералисты завязали жестокое
сражение. Среди них выделялся храбростью тот самый панчовильист, который
неделей раньше, въезжая в Пьедрас-Неграс, столкнулся с Гертрудис на площади.
Розовое облако достигло его, обволокло и повлекло в сторону ранчо Матушки
Елены, куда он и поскакал во весь опор. Хуан, а именно так звали этого
субъекта, оставив недобитым полуживого противника, покинул поле сражения,
совершенно не соображая, для чего он это делает. Неведомая сила направляла
его действия. Им двигало мощное желание как можно скорее неведомо где
достичь встречи с неведомо чем. И это ему было нетрудно. Его вел запах тела
Гертрудис. Он поспел в самое время и приметил, что она бежит через поле.
Тогда-то он и понял, для чего примчался сюда. Эта женщина неотвратимо
нуждалась в мужчине, который погасил бы всеохватывающий огонь, разгоравшийся
в глубине ее тела.
В мужчине, который, как и она, нуждался бы в любви, в мужчине, подобном
ему.
Гертрудис остановилась, едва увидела, что он приближается к ней.
Обнаженная, с распущенными, спадавшими до пояса волосами, излучающая
негасимое сияние — в ней как бы слились ангелица и дьяволица. Тонкость ее
лица и совершенство девственно-непорочного тела контрастировали со
сладострастной чувственностью, порывисто исторгавшейся из ее глаз, изо всех
ее пор. Это стремление, соединившись с похотливым желанием, которое Хуан так
долго сдерживал, воюя, сделало их встречу поистине захватывающей.
Не переставая галопировать, дабы не терять понапрасну время, Хуан,
перегнувшись, обхватил ее за талию, поднял и усадил в седло впереди себя и
лицом к себе, поудобнее устроил ее и помчал. Лошадь, по всей вероятности,
также ведомая наущениями свыше, продолжала скакать галопом, как если бы в
точности уяснила конечную диспозицию, хотя Хуан и отпустил поводья, чтобы
как можно крепче обнимать и как можно горячее целовать Гертрудис. Движения
лошади сопряглись с движениями их тел в момент совершения ими их первого
прелюбодейственного
акта во весь опор по пересеченной местности.
Все произошло так стремительно, что эскорт, сопровождавший Хуана и
пытавшийся его перехватить, так и не смог этого сделать. Потеряв всякую
надежду, соратники сделали полуразворот и ускакали, и сообщение, которое они
привезли, гласило, что капитан неожиданно спятил во время сражения, по
каковой причине дезертировал из армии. Так, в основном, и пишется история
через посредство показаний очевидцев, что не всегда соответствует
действительности. Точка зрения Титы, к примеру, по поводу случившегося
решительно опровергала мнение революционеров. Перемывая кухонную утварь, она
могла видеть со двора, где находилась, абсолютно все. Она не упустила ни
одной детали, несмотря на то что взгляд ей застили туча розового пара и
языки пламени от загоревшегося банного закутка. Стоявший рядом с ней Педро
также имел прекрасную возможность наблюдать за этим спектаклем, когда, желая
совершить моцион, вышел во двор в поисках своего велосипеда.
Словно зачарованные зрители в кино, Педро и Тита со слезами на глазах
следили за отважной четой, предававшейся любви, которая им самим была
заказана. Был момент, один только миг, когда Педро мог переменить ход
истории. Взяв Титу за руку, он решился произнести:
— Тита...
Только это. Ему не хватило времени, чтобы сказать еще что-то. Грубая
действительность помешала этому: послышался крик Матушки Елены,
спрашивающей, что происходит. Если бы Педро попросил Титу бежать с ним, она
не задумалась бы ни на одну секундочку, но он этого не сделал, поспешно
оседлав велосипед и выместив свое бешенство на педалях. В его сознании никак
не мог стереться образ Гертрудис, бежавшей по полю в чем мать родила! Ее
огромные груди, болтавшиеся из стороны в сторону, зачаровали его. Никогда
прежде не видел он нагую женщину. В интимных связях с Росаурой он ни разу не
испытал желания увидеть или приласкать ее обнаженное тело. В этих случаях он
неизменно использовал брачное покрывало, которое оставляло для обозрения
лишь благородные части супружеского тела. Закончив свое дело, он удалялся в
заднюю комнату, прежде чем жена раскрывалась. И сейчас в нем проснулось
назойливое желание видеть Титу как можно дольше без какой-либо одежды.
Чтобы вызнать, высмотреть до последнего сантиметра кожи: каким было ее
статное влекущее тело? Скорее всего, она походила на Гертрудис — ведь они
сестры.
Единственной частью тела Титы, знакомой ему, помимо ее лица и рук, была
плотная икра, которую ему довелось увидеть. Это воспоминание мучило его по
ночам. Ему страстно хотелось обласкать это место, потом все тело, подобно
тому, как у него на глазах это сделал человек, похитивший Гертрудис, --
жарко, необузданно, сладострастно!
Со своей стороны Тита попыталась крикнуть Педро, чтобы он подождал ее и
увез подальше отсюда — туда, где им не мешали бы любить друг друга, где еще
не изобрели правил, которым надо следовать и которые надо уважать, где не
было бы матери, — но с губ ее не слетело ни единого звука. Слова, застревая
в горле, одно за другим умирали, прежде чем зазвучать.
Она чувствовала себя такой одинокой, такой покинутой! Последний
индейский перчик в соусе из орехов и пряностей, оставшийся на подносе после
большого приема гостей, не чувствовал бы себя так отвратительно. Не один
раз, когда на кухне никого не было, Тита заставляла себя уминать эти
деликатесы, не допуская и мысли, что они попадут в мусорное ведро. Гости
деликатно оставляли на подносе несъеденный перчик, чтобы не выказать свое
обжорство, и, хотя им очень хотелось бы его слопать, никто на это не
решался. Пройти мимо аршированного перчика, содержащего все мыслимые запахи,
сладкого, как аситрон (Конфитюр из кактусового растения биснага),
пикантного, как перец-чиле, тонкого по вкусу, как соус из ореха и пряностей,
освежающего, как гранат, — замечательного перчика под соусом из орехов и
пряностей! Пропитанного всеми тайнами любви, но оставленного на подносе
из-за каких-то правил приличия!
Да будут прокляты эти правила вместе с руководством Карреньо! Не по их
ли милости ее телу суждено медленно увядать без всякой надежды на леремену?
Будь проклят Педро, такой добропорядочный, такой вежливый, такой
мужественный, такой... такой любимый!
Если бы Тита ведала в тот день, что недолго ждать поры, когда она
познает любовь плотскую, она бы так не убивалась.
Новый окрик Матушки Елены пресек ее мудрствования и заставил поискать
приличествующий ответ. Она не знала еще, что сказать матери: сказать ли
сперва, что горит задняя часть двора или что Гертрудис удрала с
панчовильистом на лошади и при том... вся раздетая?
Она решилась на версию, по которой ненавидимые Титой федералисты,
налетев гурьбой, подожгли душ и умыкнули Гертрудис.
Матушка Елена во всю эту историю поверила и от горя слегла, но она едва
не преставилась, когда через неделю узнала из уст отца Игнасио, приходского
священника из города (а как он об этом проведал, известно одному Господу
Богу), что Гертрудис работает в борделе на Границе (Имеется в виду северная,
граничащая с США область Мексики). С той поры Матушка Елена запретила
упоминать имя дочери и приказала сжечь все ее фотографии и свидетельство о
рождении.
Однако ни огонь, ни годы не смогли вытравить всепроникающий запах роз,
источаемый тем местом, где когда-то был душ, а ныне расположена автостоянка.
Точно так же ни огонь, ни годы не смогли стереть в памяти Педро и Титы
картину, свидетелями которой они были. С этого дня перепелкам в лепестках
роз неизменно сопутствовало немое воспоминание о столь захватывающем
событии. В ознаменование свободы, которую обрела ее сестра, Тита готовила
это яство каждый год, уделяя особое внимание декорированию перепелок.
Перепелки выкладываются на большое блюдо и поливаются соусом, в центре
помещается целая роза, а вокруг — лепестки; можно подавать перепелок всех
вместе на общем блюде, а можно на тарелках по отдельности. Тите второй
способ нравился больше, ибо при этом, когда надо было взять перепелку, не
нарушалась гармония целого. Именно так она и описала это ку-, шанье в
кулинарной тетради, которую начала заполнять в ночь после того, как связала
добрый кусок покрывала. Пока Тита вязала, в ее голове проносился и
проносился образ бегущей по полю Гертрудис, перемежаемый домыслами по поводу
того, что могло происходить после, когда сестра совсем исчезла из виду.
Разумеется, воображение Титы в этом смысле было достаточно ограниченным,
учитывая отсутствие какого-либо опыта.
Девушку снедало любопытство: носит ли теперь Гертрудис поверх наготы
какую-нибудь одежду или по-прежнему ходит... нагишом! Ее беспокоило, не
зябнет ли Гертрудис, как она сама, и пришла к заключению, что нет, не
зябнет. Скорее всего, где-нибудь поблизости есть огонь, а так как
она находится в объятиях своего мужчины, то уж точно не должна зябнуть.
Внезапная мысль, поразившая ее, заставила Титу вскочить и поглядеть на
звездное небо. Она знала, каким могущественным может быть пламенный взгляд,
— не ее ли собственная плоть испытала это?
Такой взгляд может воспламенить само солнце. А если так, что произошло
бы, если бы Гертрудис поглядела на одну из звезд? Да уж конечно, жар ее
воспламененного любовью тела вместе с ее взглядом, не потеряв энергии,
одолел бы беспредельный простор, пока не коснулся бы звезды, на которую она
глядела. Разве огромные звезды не прожили миллионы лет благодаря тому, что
старались улавливать пылающие лучи, которые ночь за ночью посылают
влюбленные всего мира? Благодаря этому они накапливают внутри такое
количество тепла, от которого давно могли бы разлететься на тысячи кусков.
АН нет — настигнутые каким-нибудь взглядом, они тут же его и отбрасывают,
отражают в сторону земли, что твое зеркало. А иначе разве смогли бы они так
мерцать ночами! И Тита стала надеяться, что, сыскав среди всех звезд
небосклона ту, на которую сейчас глядит ее сестра, получит хоть немножко
отраженного тепла, которого у той было в избытке.
Что поделать, такой была ее мечта, но сколько бы девушка ни
вглядывалась то в одну, то в другую звезду на небе, она так и не ощутила
никакого тепла, скорее наоборот. Дрожа от холода, Тита вернулась в постель,
ни чуточки не сомневаясь в том, что Гертрудис сладко спит с крепко закрытыми
глазами, из-за чего, само собой разумеется, опыт и не удался. Тогда она
накрылась покрывалом, которое к этому времени складывалось втрое, и,
пробежав глазами записанный рецепт, чтобы убедиться, не пропустила ли чего,
добавила: "Сегодня, когда мы съели это блюдо, убежала из дома Гертрудис..."
Продолжение следует... Очередное блюдо: Рагу из индюшки с миндалем и
кунжутом.
Глава IV АПРЕЛЬ
РАГУ ИЗ ИНДЮШКИ С МИНДАЛЕМ И КУНЖУТОМ
1/4 перца-мулата,
3 перца-пасйлья,
3 широких перца,
1 горсть миндаля,
1 горсть кунжута,
индюшачий отвар,
1/3 арахисового бисквита,
1/2 луковицы,
вино,
2 ломтика шоколада,
анис,
топленое сало,
гвоздика,
корица,
перец, сахар,
зерна перца,
5 зубчиков чеснока
Способ приготовления:
Индюшек потрошат и варят в соленой воде на третий день после забоя.
Индюшачье мясо отличается нежным вкусом, если за птицей будет особый уход.
Для этого птичник содержат в чистоте, а индюшек щедро откармливают и поят.
За пятнадцать дней до забоя их начинают кормить маленькими орехами: в
первый день один орех, на следующий день два, и так последовательно
увеличивают рацион вплоть до дня забоя, когда им дают вдосталь маиса.
Тита уделила большое внимание надлежащему откорму индюшек. Она желала
всей душой, чтобы столь важное событие, ожидаемое всеми на ранчо, как
крестины ее племянника, первенца Педро и Росауры, прошло безукоризненно.
Подобное торжество заслуживало большого обеда с непременным индюшачьим рагу.
По этому случаю заказали специальную глиняную посуду с именем Роберто — так
назвали премиленького младенца, которого ,без конца одаряли знаками внимания
и подарками родные и друзья дома. Тита, вопреки тому, что следовало ожидать,
испытывала особую, безграничную нежность к новорожденному, словно забыв, что
он был плодом брака ее сестры и Педро, которого Тита любила больше жизни. За
день до крестин она с головой ушла в приготовление праздничного рагу. Шум
стряпни, доносившийся в гостиную, вызывал у Педро новые для него ощущения.
Стук кастрюль, запах поджариваемого на противне-комале миндаля, мелодичный
голос Титы, которая напевала во время готовки, пробудили в нем сексуальное
чувство. Подобно тому, как влюбленные узнают о приближении момента интимной
связи по аромату любимого существа, подобно тому, как их близости
предшествуют взаимные ласки любовной игры, все эти звуки и запахи, в
особенности запах жареного кунжута, возвещали Педро приближение истинного
гастрономического наслаждения.
Как только что было сказано, миндаль и кунжут поджаривают на
противне-комале. Широкие перцы, очищенные от прожилок, также поджариваются,
но несильно, иначе они будут горчить. Проделывается это на отдельной
сковороде, куда кладут немного топленого жира, после чего перцы перетирают
вручную на широком камне-метате вместе с миндалем и кунжутом. Л Стоя на
коленях над камнем-метате, Тита ритмично раскачивалась, перетирая миндаль и
кунжут.
Под блузкой свободно колыхались ее круглые тугие груди, не ведавшие,
что такое бюстгальтер, и в желобке между ними исчезали скатывавшиеся по шее
капельки пота. Не в силах противиться запахам, струящимся из кухни, Педро,
войдя в нее, окаменел в дверях — столь чувственной была поза, в которой он
застал Титу.
Не переставая двигаться, она подняла голову, и ее глаза встретились с
глазами Педро. В то же мгновение их пылкие взгляды соединились, так что со
стороны могло показаться, будто она и он — единый взгляд, одно ритмическое
и чувственное движение, одно общее возбужденное дыхание, одно слитное
желание. :
В этом любовном экстазе они пребыва-: ли, пока Педро, опустив глаза, не
вонзил их в бюст Титы. Она перестала работать, распрямилась и гордо подняла
груди, дабы Педро мог обозреть их целиком. Изучение объекта навсегда
переменило характер их отношений. После такого обжигающего, проникающего
сквозь ткань блузки взгляда могло ли все оставаться по-прежнему! Всей своей
плотью Тита постигла, почему контакт с огнем возбуждает природные вещества,
почему кусок теста превращается в лепешку, почему грудь, не прошедшая сквозь
огонь любви, остается грудью безжизненной, простым комом бесчувственного
теста. В одно короткое мгновение, даже и не коснувшись их, Педро преобразил
груди Титы из целомудренных в сладострастные.
Не появись Ченча, вернувшаяся с рынка, где купила широкие перцы, кто
знает, что могло бы произойти между Педро и Титой. Возможно, Педро стал бы
тут же без устали месить ее груди, которые она ему безропотно отдавала, но,
к несчастью, случиться этому было не суждено. Сделав вид, будто он пришел за
лимонадом с чиа (Семена одной из разновидностей мексиканского растения чиа
(Salvia chian): настаиваются на сладкой воде с лимоном), Педро быстрехонько
схватил стакан и ся прочь из кухни.
Дрожащими руками Тита, словно ничего не произошло, снова принялась за
рагу. Когда миндаль и кунжут как следует перетерты, их перемешивают в
полученном от варки индюшек бульоне, который присаливают по вкусу. В ступе
перемалывают гвоздику, корицу, анис и добавляют арахисовую галету, которую
до этого крошат и поджаривают на свином жиру вместе с нарезанным луком и
чесноком.
Все это, перемешанное с вином, присоединяют к остальному.
Перемалывая специи, Ченча понапрасну старалась отвлечь Титу от ее
мыслей. Как ни приукрашивала она событие, случившееся на городской площади,
как ни сдабривала бесчисленными подробностями жестокое сражение,
произошедшее в городе, она привлекла внимание девушки лишь на краткое
мгновение.
Ее голова сейчас была занята лишь испытанным только что переживанием.
При всем при этом она прекрасно понимала, что движет Ченчей, рассказывающей
все эти страсти: так как Тита давно уже не была маленькой девочкой, которая
ужасалась разным историям о Хныкалыцице (Наваждение, пугающее людей, которые
принимают его за кающуюся душу), о Ведьме, высасывающей кровь у детей, о
Буке и о других ужасах, то Ченче не оставалось ничего другого, как пугать ее
россказнями о повешенных и расстрелянных, о зарубленных и зарезанных, а то и
принесенных в жертву — у них вырезали сердца прямо на поле боя! В другое
время Тита была бы рада-радехонька отдаться чарам диковинных Ченчиных
историй и даже поверить в некоторые из небылиц вроде той, в которой Панчо
Вилье доставляют окровавленные сердца врагов, а он их съедает, — да разве
сейчас ей было до этого!
Взгляд Педро вновь заставил Титу поверить в любовь, которую она
испытывала к нему. Целые месяцы девушку угнетала мысль о том, что Педро либо
обманул ее в день своей свадьбы, сказав о любви к ней лишь для того, чтобы
она не страдала, либо со временем и впрямь влюбился в Росауру. Эта
неуверенность родилась, когда он невесть отчего перестал превозносить ее
кушанья. Тита в отчаянии усердствовала, готовя с каждым разом все вкуснее и
вкуснее. Страдая по ночам, она придумывала какой-нибудь новый рецепт (само
собой разумеется, лишь после того, как заканчивала вязать очередной кусок
покрывала) в надежде восстановить отношения, установившиеся между нею и
Педро с помощью еды. В эту пору страданий родились лучшие ее рецепты.
Точно так же, как поэт играет словами, играла она по своей прихоти
ингредиентами и дозами, добиваясь сказочных результатов. И хоть бы что! Все
ее усилия были напрасны, она не могла вырвать из уст Педрони единого доброго
словца. Чего она не знала, так это того, что Матушка Елена настоятельно
"попросила" Педро впредь воздерживаться от восхваления блюд, — не хватало
еще, чтобы Росаура, которая и без того чувствовала себя не в своей тарелке
по причине беременности, сделавшей ее бесформенной толстухой, выслушивала
комплименты, которые ее муж делает Тите под тем предлогом, видите ли, что
она чудеснейшим образом готовит.
Крайне одиноко чувствовала себя Тита в ту пору. Ей так недоставало
Начи! Она ненавидела всех, и Педро не был исключением. Она была убеждена:
никогда, никогда больше она не будет любить. Разумеется, все эти убеждения
улетучились как дым, едва она взяла на руки ребенка Росауры.
Прохладным утром она собирала в птичнике к завтраку только что
снесенные куриные яйца. Некоторые были еще теплые, и она засовывала их под
блузку, прижимая к груди, чтобы как-то смягчить вечный холод, который она
испытывала и который в последнее время донимал ее все больше.
Обычно она поднималась первой, а в это утро встала даже на полчаса
раньше: надо было уложить чемодан с одеждой для Гертрудис. Она решила
воспользоваться тем, что Николас отправлялся пригнать стадо, и хотела тайком
от матери попросить его доставить чемодан сестре. Тита делала это, потому
что ее не покидала мысль, будто Гертрудис все еще ходит нагишом.
Естественно, Тита не допускала, что того непременно требовала работа ее
сестры в борделе на Границе, — скорее всего, бедняжке просто нечего было
надеть.
Она быстро передала Николасу чемодан с одеждой и конверт с адресом
заведения, где, возможно, обреталась Гертрудис, и вернулась, чтобы заняться
обычными делами.
Тут она услышала, как Педро закладывает повозку. Ей показалось
странным, что он это делает в такой ранний час. Но увидев солнечный свет за
окном, поняла, что припозднилась и что укладывание для Гертрудис вместе с ее
бельем части их прошлого заняло больше времени, чем она предполагала. Не
просто было уместить в одном чемодане день, когда все втроем они приняли
свое первое причастие. А вот свеча, книга и фотография на фоне храма
поместились свободно. Совершенно не помещались запахи тамаля (Тонкая
кукурузная лепешка с различного рода
начинкой и специями) и атоле (Маисовый кисель) которые Нача готовила им
и которые они ели в компании с друзьями и близкими. Поместились косточки
пестрого абрикоса, чего нельзя было сказать об улыбках во время игры этими
косточками на школьном дворе и об учительнице Ховите, о качелях, о запахе
спальной комнаты, о свежевзбитом шоколаде. Хорошо, что не поместились также
тумаки и ругательства Матушки Елены — просто Тита очень крепко закрыла
чемодан, так что им туда было напопасть.
Она вышла во двор в тот самый момент, когда Педро с отчаянием в голосе
позвал ее. Он обыскался ее, потому что ему надо было срочно ехать в Игл-Пасс
за доктором Брауном, пользовавшим всю их семью: у Росауры начались
предродовые схватки.
Педро умолял Титу побыть возле сестры, пока он не вернется.
Только Тита и могла сделать это — в доме не оставалось никого. Матушка
Елена и Ченча отправились на рынок с намерением пополнить запасы провизии и
вещей в связи со скорым рождением ребенка, дабы в доме было все необходимое.
Они не могли заняться этим раньше из-за появления в округе федералистов и их
опасных действий в городе. Покидая ранчо, женщины не предполагали, что
ребенок может появиться на свет раньше, чем они думали: едва они уехали, как
Росаура принялась за нелегкий труд деторождения.
И не оставалось Тите ничего другого, как быть повитухой, в надежде, что
продлится это недолго.
Ей было все едино, мальчик это будет, девочка или неведомо кто еще.
Но она никак не ожидала, что Педро схватят федералисты, которые
бессовестно воспрепятствуют тому, чтобы он добрался до доктора, и что
Матушка Елена с Ченчей не смогут вернуться из-за перестрелки, которая
завязалась в городе, заставив их укрыться в доме семейства Ло-
бо. Вот и вышло, что единственная, кому выпало находиться при рождении
племянника, была она, именно она!
За часы, проведенные возле сестры, Тита узнала больше, чем за все годы
учебы в городской школе. И она, как никогда до этого, проклинала учителей и
мать за то, что они не нашли случая рассказать ей, что надлежит делать во
время родов. К чему ей было в этот момент знать названия планет и
наставления Карреньо, все эти "от" и "до", если ее сестра была на краю
гибели, а она ничем не могла ей помочь. За время беременности Росаура
прибавила в весе тридцать килограммов, что отнюдь не облегчало муки
первородящей. Помимо того, что сестра и так была крайне толста, Тита
увидела, как тело ее начинает странно вздуваться — сперва ноги, затем лицо
и руки. Она отирала ей со лба пот и пыталась ее подбодрить, но Росаура,
казалось, ее не слышит.
Тита видела, как рождаются некоторые животные, но сейчас этот опыт вряд
ли мог ей пригодиться. В те разы она была лишь зрительницей. Животные
прекрасно знают, что они должны делать, а Тита не знала ничегошеньки. Она
приготовила простыни, горячую воду, прокипятила ножницы. Она знала, что
должна будет перерезать пуповину, но не знала, как, когда и в каком месте.
Знала, что надо будет как-то позаботиться о младенце, когда он появится на
свет, но не знала, как именно. Единственное, что она точно знала, так это,
что сперва он должен родиться, но вот когда? Тита то и дело заглядывала
сестре между ног — ничего такого: на нее глядел темный, тихий, глубокий
тоннель. Стоя на коленях перед Росаурой, она в крайнем отчаянии попросила
Начу хоть как-то надоумить ее.
Если уж она посвящала ее в кухонные рецепты, то могла бы пособить и в
этом трудном деле! Кто-то ведь должен помочь Росауре свыше, коли ее сестра
этого не умеет. Она и сама не знала, долго ли молилась, стоя на коленях, а
когда наконец открыла глаза, темный тоннель — целиком — неожиданно стал
превращаться в красную реку, в мощный вулкан, в рвущуюся бумагу. Плоть
сестры отверзалась, открывая дорогу жизни. Тита до конца дней своих не могла
забыть этот звук и то, как выглядела головка племянника, выходившего
победителем из борьбы за жизнь. Эта головка была не ахти, скорее всего, у
нее была форма продолговатой гири из-за давления, которому были подвержены
косточки все эти долгие часы. Но Тите она показалась самой красивой из всех,
которые она когда-либо видела.
Плач ребенка заполонил все одинокие уголки ее сердца. Тогда она и
поняла, что заново любит жизнь, этого дитенка к Педро, даже свою сестру,
ненавидимую столь долгое время. Она взяла ребеночка на руки, поднесла его к
лицу Росауры, и вместе они всплакнули, нежно обнимая его. С этого момента,
следуя наставлениям, которые нашептывала Нача, она прекрасно знала, что
должна делать: перерезать своевре-
менно и в нужном месте пуповину, протереть тельце миндальным маслом,
перевязать пупок и одеть новорожденного. Не испытывая ни малейших сомнений,
она сперва надела на него распашонку, затем рубашечку, после чего перетянула
пупок свивальником, подложила подгузник, натянула носочки и вязаные
ботиночки и стянула ему ножки одной пеленкой, а другой, фланелевой, туго
спеленала его, уложив на груди ручки, чтобы не царапал личико, после чего
упрятала в пеньюар и укрыла плюшевым одеялом. Когда к ночи вернулись Матушка
Елена с Ченчей, сопровождаемые женщинами из семейства Лобо, они были
поражены профессиональной работой Титы. Спеленутый, как полешко, ребенок
спокойно спал.
Педро привез доктора Брауна только на следующий день, после того как
его освободили. Возвращение Педро всех успокоило. Они страшились за его
жизнь. Теперь им оставалось беспокоиться лишь за здоровье Росауры, которая
все еще находилась в критическом состоянии и была очень распухшей. Доктор
Браун самым тщательным образом обследовал ее. Только сейчас они поняли,
сколь опасными были роды. По словам доктора, Росаура испытала приступ
острого токсикоза, который мог убить ее. Он тоже удивился хладнокровию и
решительности Титы, которая помогла роженице в столь неблагоприятных
обстоятельствах. Впрочем, неизвестно, что больше привлекло его внимание: то,
что Тита, не имея ни малейшего опыта, смогла управиться одна, или внезапно
сделанное им открытие, что Тита, эта зубатая девчушка, превратилась в
прелестную молодую женщину, на которую он до этого не обращал внимания. Со
дня смерти жены, произошедшей пять лет назад, доктор ни разу не испытывал
влечения к женщине. Боль потери любимой спутницы жизни оставляла его все эти
годы бесчувственным к любви. Разглядывая Титу, он почувствовал, как у него
забилось сердце. Мурашки пробегали по его телу, пробуждая и оживляя все его
спящие чувства. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Такими приятными
казались ему сейчас ее зубы, которые обрели дивную соразмерность в чарующей
гармонии тонких и нежных черт лица.
Голос Матушки Елены прервал его размышления,
— Доктор, не будете ли Вы столь любезны посещать нас два раза на день
все то время, что моя дочь будет находиться в опасном состоянии?
— Непременно! Во-первых, это мой долг, а во-вторых, посещать Ваш
чудный дом одно удовольствие.
К счастью Матушка Елена, озабоченная здоровьем Росауры, не обратила
внимания на блещущие восторгом глаза Джона Брауна, заглядевшегося на Титу.
Заметь она это, не распахнула бы перед ним столь доверчиво двери своего
дома.
А так доктор не вызывал у нее никакой тревоги, единственное ее
беспокойство со-
стояло в том, что у Росауры не было молока.
Слава Богу, в городе сыскалась кормилица, которая согласилась приходить
к ребенку. Это была родственница Начи, она только что родила восьмого
погодка и с готовностью приняла лестное приглашение вскормить внука Матушки
Елены. Целый месяц она это прекраснейшим образом делала, пока однажды утром,
отправившись в город проведать семью, не была настигнута шальной пулей во
время перестрелки между повстанцами и федералистами. Ранение оказалось
смертельным. Один из родственников принес это известие на ранчо в то самое
время, когда Тита и Ченча перемешивали в большой глиняной посудине составные
части рагу.
Делают это в самую последнюю очередь, когда, как было сказано ранее,
перемолоты все ингредиенты. Они перемешиваются в большой кастрюле, куда
добавляют куски индюшатины, ломтики шоколада и сахар по вкусу. Когда все это
загустеет, варево снимают с огня.
Тита завершала приготовление рагу одна: Ченча, едва услышала горькую
весть, тотчас отправилась в город поискать другую кормилицу. Вернулась она
глубокой ночью, так никого и не сыскав. Ребенок без умолку плакал.
Попытались было напоить его коровьим молоком, но он его пить не стал. Тогда
Тита надумала дать ему чай, точно так же, как это проделывала с ней Нача. Не
тут-то было: ребенок отклонил и чай. Ей пришло в голову накинуть шаль,
забытую Лупитой, кормилицей, полагая, что мальчик успокоится, почуяв
знакомый запах, исходивший от этой шали, но он заплакал еще пуще — этот
запах указывал, что скоро он получит пищу, и он не понимал, почему еда
опаздывает. В отчаянии младенец искал свое молоко между грудей Титы. Самым
непереносимым для нее всегда было, когда голодный человек просил у нее
поесть, а она не могла его покормить. Это бесконечно ее огорчало. Не в силах
больше терпеть, Тита, расстегнув блузку, предложила ребенку свою грудь.
Девушка знала, что грудь совершенно суха, но, может быть, она послужит
мальчику соской и как-то займет его, пока найдется способ утолить его голод.
Ребенок с остервенением отловил сосок и засосал с такой поразительной
силой, что извлек из груди молоко. Когда Тита увидела, что лицо младенца
мало-помалу обретает спокойствие, и услышала, как он чмокает, она
заподозрила нечто странное. Неужто он питается от нее? Чтобы убедиться в
этом, она отняла ребенка от груди и увидела струйку молока. Тита никак не
могла понять, что происходит. Разве возможно, чтобы у бездетной было молоко?
Сверхъестественное это событие не имело объяснения. Как только ребенок
почувствовал, что его лишают пищи, он зашелся плачем. Тита позволила ему
снова найти грудь и не отнимала ее, покуда он полностью не утолил своего
голода и, довольный, не забылся ангельским сном. Она была так поглощена
созерцанием ребенка, что не услышала, как вошел Педро. Тита явилась ему
воплощением самой Цереры (В римской мифологии — богиня плодородия и
земледелия, божество созревания хлебов; иносказательно "плоды Цереры" --
пища). Педро ничуть не удивился и не нуждался ни в каком объяснении. Как
зачарованный, улыбаясь, он приблизился к ним, наклонился и поцеловал Титу в
лоб. Та отняла у ребенка грудь, и Педро натурально увидел то, что до этого
лишь обрисовывала ее одежда, — пышные груди Титы. Она поспешила спрятать их
под блузку. Педро молча, с большой нежностью помог ей сделать это. Вихрь
противоречивых чувств овладел ими: любовь, желание, нежность, похоть, стыд,
страх, что их застанут вместе. Скрип половиц под ногами Матушки Елены
вовремя предупредил их об опасности. Тита успела должным образом оправить
блузку, а Педро — отстраниться прежде, чем вошла Матушка Елена. Так что,
открыв дверь, она, исходя из дозволенных норм общественного поведения, не
могла найти ничего такого, что могло бы ее насторожить. Педро и Тита были
совершенно спокойны.
И все же что-то ее встревожило, и она навострила все чувства в надежде
понять причину своего беспокойства.
— Что с ребенком, Тита? Тебе удалось его накормить?
— Да, мамочка, он выпил свой чай и уснул.
— Хвала Господу! Что же ты ждешь, Педро, неси ребенка к жене. Дети не
должны удаляться от матери.
Педро унес ребенка, а Матушка Елена все еще не отводила пытливого
взгляда от Титы, в глазах которой мерцала еле заметная растерянность, не
понравившаяся матери.
— Ты приготовила чампуррадо1 для сестры?
— Да, мамочка.
— Дай мне его, я отнесу. Чтобы появилось молоко, Росауре надо пить его
днями
И ночами.
Но сколько та ни пила чампуррадо, молоко у нее так и не появлялось. А
вот у Титы с этого дня молока было столько, что если бы она захотела, то
могла бы прокормить не одного Роберто, а еще двух младенцев. Так как Росаура
все еще была слаба, никого не удивило, что Тита озаботилась кормлением
племянника, однако никому и в голову не приходило, как она это делает,
настолько они с Педро осторожничали, дабы никто ее за этим занятием не
застал.
Вот почему ребенок, вместо того чтобы стать поводом для их разлуки, на
самом деле сблизил их. И казалось, что матерью ребенка была не Росаура, а
Тита. Она это и впрямь чувствовала и чувств своих не скрывала. С какой
гордостью носила Тита племянника в день крестин, показывая его приглашенным!
Росаура смогла присутствовать лишь в храме, она все еще чувствовала себя
неважно, и Тита заступила ее место на банкете.
1 Распространенный в Мексике напиток — смесь киселя-атоле и шоколада.
Доктор Джон Браун не мог налюбоваться на Титу. Он буквально не отводил
от нее взгляда. Джон приехал на крестины лишь для того, чтобы, улучив
момент, поговорить с нею с глазу на глаз. Хотя они и виделись каждый день во
время врачебных визитов, которые Браун наносил Росауре, ему не
представлялась возможность свободно поговорить с Титой наедине.
Воспользовавшись тем, что Тита проходила вблизи от стола, за которым он
находился, Джон поднялся и подошел к ней под предлогом поглядеть на ребенка.
— Как мило выглядит младенец рядом с такой красивой тетушкой!
— Спасибо, доктор.
— Могу представить, какой счастливой Вы были бы, будь ребенок,
которого Вы держите на руках, Вашим.
Тень печали легла на ее лицо. Заметив это, Джон извинился:
— Простите, похоже, я сказал что-то неуместное.
— Нет, вовсе нет... Просто я не могу выйти замуж и иметь детей, потому
что должна ухаживать за матерью, пока она не умрет.
— Что Вы такое говорите! Вот нелепица...
— Но это действительно так. А теперь прошу Вас меня простить, мне надо
уделить внимание гостям.
Тита поспешно отошла, оставив Джона в полной растерянности. То же самое
происходило и с ней, однако едва она снова взяла на руки Роберто, как тут же
об-
рела спокойствие. Какое ей дело до чужой судьбы, когда она может
прижимать к груди младенца, принадлежащего ей, как никому другому. Она по
праву занимала место матери, пусть и не владея официально этим титулом.
Педро и Роберто принадлежали ей, а большего в жизни ей не надо.
Тита была счастлива и поэтому не обратила внимания на то, что мать,
точно так же, как Джон (хотя он-то — по другим соображениям), ни на одно
мгновение не теряет ее из виду, уверенная в том, что между ними что-то да
есть. Занятая этой мыслью, Матушка Елена не съела ни крошки и была настолько
занята своей следственной деятельностью, что проглядела успех праздника. Все
сходились на том, что в наибольшей степени он удался благодаря Тите: рагу,
ею приготовленное, было восхитительным! Она не переставала принимать
комплименты. Тита, отвечая на вопросы, говорила, что секрет лишь в том, что
рагу она готовила с огромной любовью. Педро в это время находился рядом, и
они обменялись мгновенными взглядами заговорщиков, вспоминая, как Тита
перетирала на камне-метате специи. Тут-то, к несчастью, орлиный взгляд
Матушки Елены с двадцати метров и засек блеск в их глазах, что ее
глубочайшим образом задело.
Среди- присутствующих она действительно была самой озабоченной, и для
этого были основания, так как странным образом после рагу все гости вышли
из-за стола в состоянии эйфории, обуреваемые приступами веселья весьма
необычного свойства. Они смеялись и галдели, как никогда до этого, и должны
были пройти долгие годы, прежде чем снова им улыбнулось бы счастье.
Революционная война несла голод и смерть. Но казалось, что в эти часы все
хотели забыть про пальбу на улицах.
Только Матушка Елена не утратила выдержки, хотя и сдерживала свое
раздражение с большим трудом. Воспользовавшись моментом, когда Тита была
достаточно близко, чтобы не пропустить ни единого слова, Матушка Елена
громко высказала отцу Игнасио свои соображения:
— По тому, святой отец, как складываются дела, я опасаюсь, что в один
прекрасный день Росауре потребуется помощь врача и мы не сможем привезти
его, как в день родов. Думаю, самое уместное, когда у нее появятся силы,
отправит...