Е.Л.Доктороу. Билли Батгейт
страница №6
...ато поверить очевидности того, что он - простой гангстер. Ноона, в его понимании мира, была величиной X. Мистер Берман объяснил мне, что
в математике, когда ты не знаешь, что значит та или иная величина, не
знаешь, плюс она или минус, ты ее называешь Х. Вместо числа ты присваиваешь
ей букву. У мистера Бермана нет уважения к буквам. Вот и сейчас он глядит на
нее, как на неизвестное. Мисс Дрю, со смехом, правой рукой берет салатницу,
а левой - лезет мистеру Шульцу в ширинку, как бы это незаметно всем
остальным, но мистер Шульц приподнимается и проливает бокал вина на себя,
кашляет в салфетку, краснеет и говорит ей, что она допрыгается, сучка
хренова.
На другом столе, вовсе не осчастливленные пребыванием в отеле, сидят
Ирвинг, Лулу и Микки. Они молчат. Когда мистер Шульц повышает голос, Лулу,
не видя в чем дело, автоматически встает и сует руку к пистолету, но
удерживается Ирвингом. Мисс Дрю разбила общность и цельность банды, в банде
теперь - иерархия, четыре главных члена сидят на одном столе, а три не очень
главных - на другом. Требования специфической Онондагской жизни заставляют
босса проводить почти все время с мисс Дрю и со мной, больше с мисс Дрю без
меня, даже я чувствую, как меня используют и мне это не нравится, поэтому я
могу представить, что чувствуют Лулу, Ирвинг и Микки. А мистер Берман должен
всем этим еще и как-то управлять.
Начни нью-йоркская пресса писать о том, что здесь делает пресловутый
Голландец - наша позиция бы поменялась в мгновение ока, но я не мог бы об
этом узнать. А пока все шло, как шло, странно и вольготно, с привкусом
ненастоящести для меня, якобы мистер Шульц и мисс Дрю были мои отец и мать.
Так я подумал, даже не подумал, а ощутил однажды на мессе в католическом
соборе Сент-Барнабас. Она состоялась так рано в воскресенье, что, даже после
нее, мне пришлось тащиться в воскресную протестантскую школу. Он снял на
мессе шляпу, она обернула голову белой льняной шалью, мы сидели на скамье,
торжественные и скорбные, слушали орган, его звучание я просто не
перевариваю, орган, как очень правильный во всем речитатив, вдалбливал в
тебя правильность и еще раз правильность, святой отец в шелковом облачении
качал нечто дымящееся под рисованным Христом распятым на кресте. Нет, я не
так переживал о жизни о своей преступной, были вещи еще хуже. Самые плохие,
что я мог представить - уходя из собора, мистер Шульц поставил свечку за
упокой души Бо Уайнберга и ругнулся про себя.
После службы святой отец вышел поговорить с нами, я не видел до этого
святых отцов на улице, вне службы, он выглядел немного по-земному в своей
рясе. Но священники тоже люди, они тоже все видят, видел и он нас. Его звали
отец Монтень, он говорил с акцентом, он поздоровался со всеми, пожал мне
сердечно руку и затем они с мисс Лолой мисс Дрю начали говорить
по-французски. Он был француз из Канады, на голове немного жестковатых,
тщательно причесанных, вьющихся волос - из-за этого лысым он не выглядел.
Слушая их перепевы, я ощутил себя немым, безъязыким идиотом, толстым от
булочек, потребляемых мной ежеутренне, и огромных кусков мяса, потребляемых
мной в остальное время, очки мои, с простыми стеклами, запотели, я вспомнил,
что я еще хожу в воскресную школу, причесываюсь и ношу вещи, которые мне
заказывает мисс Дрю из Бостона (она перешла ко мне в заботах), я каждый день
моюсь, живу за некий счет, который оплачивает босс, мисс Дрю сделала из меня
своего действительного протеже, она заботится обо мне, будто отвечает за
меня, все так странно. Потом она обернулась ко мне и внимательно взглянула
на меня. Но в ее глазах я не уловил той ощутимой внимательности, она,
казалось, могла позволить себе не ставить задачу отличать реальность от
мечтательности и могла думать и о том и о другом одновременно, а может она
была настолько богатой, что могла позволить себе думать всегда только о том,
что она считает действительным в данный момент, т.е. обо мне... Я уже ничего
не понимал, выжатый мысленно как лимон, я чувствовал себя не ответственным
за себя, я слишком часто улыбался, говорил как сосунок и меня оттеснило
течение жизни к практике быть лживым и неестественным, я стал делать вещи, о
которых и помыслить не мог, разгуливая в куртке с надписью "Шадоуз" по
Бронксу, я стал подслушивать чужие разговоры, как полицейский, пытаясь
выяснить, что же все-таки вокруг происходит?
Однажды ночью я почувствовал запах сигары и услышал голоса. Я встал и
пошел в коридор, откуда через полу-прикрытую дверь номера мистера Бермана,
из той комнаты, где у него установился офис, доносился разговор. Мистер
Шульц был в халате и шлепанцах, было поздно и они говорили не очень громко,
и поймав бы меня на подслушивании было ясно, что они сделают. Но мне было по
большому счету уже наплевать, я был членом банды, я веду их образ жизни, да
и какого черта жить на одном этаже с мистером Шульцем и не попробовать
узнать, о чем он иногда говорит. Мои способности слышать не улетучились по
сравнению с прежней жизнью и я встал рядом и послушал.
- Артур, - говорил мистер Берман, - ты знаешь - ребята за тебя на
смерть пойдут.
- Им не надо идти за меня на смерть. Им сейчас надо ничего не делать.
Только держать глаза открытыми, шаркать ножками перед леди и не щипать
горничных за задницы. Это так невыполнимо? Я платил и плачу им, так? У нас у
всех оплаченный отпуск. Какого дьявола им еще нужно?
- Никто не проронил и слова. Но я тебе скажу то, что они не скажут. Это
трудно объяснить. Все эти манеры и прочая мишура - это удар по их
самоуважению. В двадцати милях по дороге есть стрельбище. Может отпустишь их
выпустить пар, пусть постреляют в свое удовольствие?
- Ты что спятил? А если они устроят потасовку там, из-за какой-нибудь
шлюшки перестреляют всю деревенщину? Нам только этого не хватает - начать
выяснять отношения с фермерами!
- Ирвинг этого не допустит.
- Извини, Отто, мы говорим о моем будущем.
- Правильно.
Они помолчали с минуту. Затем мистер Шульц продолжил:
- Понятно. Мисс Дрю?
- Я до сих пор так и не услышал ее полное имя.
- Знаешь, давай позвони Куни, пусть привезет проектор, холостяцкие
фильмы и пусть ребята оторвутся!
- Артур, выслушай меня теперь. Она - серьезные взрослые мужчины, они не
такие мыслители, но думать они могут и они могут так же беспокоиться о своих
судьбах, как и ты - о своей.
Я услышал как мистер Шульц начал ходить. Затем он остановился.
- Господи! - вскрикнул он.
- И тем не менее! - ответил мистер Берман.
- Отто, да у нее даже денег больше, чем у меня, о чем мы говорим? Она -
просто другая. Да, она - сучка испорченная, они все такие, но я тебе обещаю,
придет время, я ей сожму кое-что кое-где и все встанет на свои места!
- Они помнят Бо.
- Ну и что ты имеешь в виду? Я тоже помню, я тоже расстроен, я больше
их расстроен. Я просто помалкиваю об этом.
- Не влюбляйся, Артур. - сказал мистер Берман.
Я быстро вернулся в свою комнату и лег в кровать. Дрю Престон -
красива, стройна и двигается с неуловимым изяществом женщины. Когда она не
думает о себе, так было, когда мы пошли с ней на природу, она становится
волшебницей из старой-старой сказки потрепанных книжек приюта, наверно, еще
прошлого века, она становится доброй, плоть от плоти доброй хозяйкой всех
зверюшек леса, ее лицо меняется, она не знает, кто она и откуда пришла и с
кем сейчас, и этот изогнутый овал рта и зеленые, с чарующей глубиной, глаза,
которые могут быть злыми и прятать решимость под длинными ресницами - такой
она волнует всех. Все мы в той или иной степени подпали под ее влияние, даже
философски настроенный мистер Берман, самый старший среди всех, и может даже
с явным мужским дисбалансом, с существованием которого он давно смирился, и
которое напомнило о себе лишь в присутствие этой тонконогой особы. Но все
это делало ее очень опасной, она не уравновешивала команду, она оцветила
наше существование на какой-то момент, сумев влезть в роль, предложенную
нашим окружением, но одновременно ослабила наши имена. Как, к примеру,
тогда, когда пастор спросил при приеме в воскресную школу мое имя, я ответил
- Билли Батгейт, и наблюдая, как он записывает это имя в книгу, я понял, что
я крестился в банду, потому что отныне у меня есть такое имя, которым я могу
пользоваться, когда чувствую, что оно мне подходит. Так Артур Флегенхаймер
мог изменить себя на Голландца Шульца, а Отто Берман - в некоторых кругах на
Аббадаббу. Так наши имена будто номерные знаки на машине, существуют с
машиной, но освещаются только при определенных обстоятельствах, на
опознавание. А мисс Лола на борту лодки и мисс Дрю в отеле "Савой", в
Онондаге стала мисс Престон - она тоже, как и мы, стала меняющейся в
зависимости от жизни. Хотя я должен признать, что возможно в отеле "Савой" у
меня сложилось о ней неправильное впечатление, ведь клерк приветствовал ее
как мисс Дрю, но, наверно, не потому что это ее девичья фамилия, а просто
может он так давно ее знал, еще с детства, что предпочитал не называть ее
по-новому. Наверно, не надо мне было так все жестко расставлять по полочкам,
даже по кличкам, может это была моя собственная проблема, что мне надо было
знать вещи четко - ведь я ожидал, что они не будут меняться. Но сам-то я
менялся, кто я был, где я сейчас? Каждое утро - надеваю очки с ничего не
увеличивающим стеклом, каждый вечер - снимаю их, будто только без них могу
спать. Я поступил в ученики на гангстера, а обучался святой Библии. Я был
уличный пацан из Бронкса, а жил в провинции как Лорд Фонтлерой. Сравнивая то
и это - получалась бессмыслица, но я везде оказывался на своем месте. А если
ситуация изменится, изменюсь ли я? Да, ответ был - да. Подобные размышления
привели меня к мысли, что может вся идентификация людей и имен тоже явление
временное, потому что ты идешь по жизни временных ситуаций. Такая мысль
очень успокоила меня. Я назвал ее про себя "теорией номерных знаков". Как
чистую теорию ее можно применить к кому угодно, сумасшедшему или
нормальному, не только ко мне. Я почему-то перестал волноваться за мисс Лолу
мисс Дрю мисс Престон так, как за нее волновался мистер Отто Аббадабба
Берман. Надену новый халат, дождусь, пока мистер Артур Флегенхаймер Шульц
уйдет спать, постучусь в дверь к Аббадаббе и скажу ему, что значит Х. А
помнить мне надо обо всем этом, о том, что привело меня к таким выводам, по
совсем другим причинам - и вот этого никому не открывать. Помнить надо о
своей исключительности. И это не изменится.
Десятая глава
Я спал допоздна, что на меня не было похоже. Проснувшись, увидел, что
свет солнца играет на белых занавесках, как луч проектора на экране перед
показом фильма. Горничная шумела в коридоре пылесосом, грузовик на улице
гремел цепной передачей. Я вылез из постели, чувствуя затекшие мышцы и
сделал утреннее омовение. Затем оделся и пошел завтракать.
Перед отелем меня ждал у распахнутой двери "Бьюика" Аббадабба Берман.
- Эй, малыш! - сказал он, - Садись, проедемся!
Внутри мне место было только на заднем сиденье, между Ирвингом и Лулу.
Когда мистер Берман сел вперед, а Микки завел машину, Лулу склонился и
сказал грубым голосом: "А сопляк тоже с нами?"
Мистер Берман не удосужил того ответом и Лулу обиженно замолк, взглянув
на меня многозначительно враждебно. Затем добавил: "Сыт по горло всем этим
дерьмом!"
Мистер Берман и так это знал, все понимал, ему не надо было лишний раз
напоминать. Мы проехали мимо здания онондагского суда и направились по
дороге в поля, сзади к нам присоединилась полицейская машина. Я оглянулся,
убедился, что она едет прямо за нами, хотел было открыть рот, но инстинкт
подсказал мне помалкивать.
Голубые глаза Микки регулярно появлялись в зеркале заднего обзора.
Плечи мистера Бермана едва виднелись из-за переднего сиденья, панама
сплюснута, голова ушла вниз - но я знал, что именно в ней все дело, там
скрыт весь ум и вся информация о полицейской машине, следующей за нами. Он
про нее знал.
Микки провез нас по скрипучему мосту и понесся по дороге среди полей.
Природа поджаривалась на палящем солнце, в машине было душно. Через
пятнадцать минут Микки свернул на проселочную дорогу и разогнал протестующую
толпу цыплят, сдвинул с дороги пару блеющих козлов, завернул за какой-то
хлев, там обнаружилась еще одна дорога и уже по ней, вздымая пыль, поехал
дальше. Подъехали мы к какому-то сараю, вокруг - изгородь с воротами, на них
висел огромный замок. Следом за нами заскрипела тормозами полицейская
машина, хлопнула дверь, мимо нас прошествовал полисмен, открыл замок,
распахнул ворота и мы въехали внутрь. На воротах я заметил надпись "Не
приближаться".
За одним сараем обнаружилось еще несколько - это было стрельбище для
полицейских Онондаги. Пол внутри был грязный, в конце сараев возвышалась
горка земли, поверх нее тянулись провода с картонными мишенями. Система
проводов была такая, что мишени можно было менять с того места, откуда
стреляли. Полицейский достал из какого-то бидона мишени, прикрепил их к
проводам, подтянул их до земляной горки, сел на у входа на кресло, закурил.
Лулу Розенкранц не стал дожидаться пока тот прикурит, а достал свой 45-ый
калибр и начал палить. В моей голове будто что-то разорвалось, я оглянулся и
увидел, что каждый засовывает в уши затычки и уже потом увидел, что они
лежат на столе сбоку. И пока сумасшедший Лулу окончательно не выбил мне
мозги звуками своего нагана, я быстро запихал их в уши. В течение нескольких
секунд около Лулу образовалось облако пороховых газов, эхо от его почти
автоматных очередей заполнило пространство сарая, мишени начали быстро
дырявиться.
Лулу подтянул к себе свою мишень, не удостоив ее изучения, сорвал,
нацепил новую и быстро перебирая руками, протянул назад. Затем торопливо
стал заряжать пистолет, роняя патроны на пол, так ему хотелось снова
разрядить и разрядиться. Он снова с ощутимой быстротой прострелялся, будто
вел с кем-то незримый спор, я даже через затычки слышал все увеличивающийся
шум и грохот - мне все это сразу надоело и я вышел наружу. Облокотившись о
крыло машины, я поприслушивался к гулу в своей голове, он и не думал
спадать, а гремел и гремел безостановочно, как мощный гудок "Паккарда"
мистера Шульца.
На несколько минут стрельба прекратилась, затем началась снова - в ней
появились размеренность и аккуратность. Выстрел - пауза, выстрел - пауза.
Через несколько минут из двери вышел мистер Берман с двумя бумажными
мишенями, подошел ко мне и положил их на капот.
Мишени были напечатаны черной типографской краской на белой бумаге -
торс человека: живот, грудь и голова. Первая мишень была испещрена дырками
от пуль по всему пространству, некоторые попали в "молоко". Но на груди была
видна одна мощная дыра, пробитая не одной пулей, я даже увидел блики солнца
через нее на капоте. На второй мишени дырки от пуль были аккуратно рассыпаны
точно по цели, образуя даже некий рисунок - пара в голове, на месте глаз,
пара на плечах, пара в центре груди и пара чуть ниже. Ни одного промаха.
- Кто стреляет лучше? - спросил меня мистер Берман.
Я помедлил с ответом, затем показал на вторую и ответил: "Ирвинг!"
- Ты понял, что это - Ирвинг?
- Да. Он все делает аккуратно.
- Ирвинг не убил ни одного человека, - сказал мистер Берман.
- Я тоже никого не убил, но если бы мне пришлось, то я бы хотел
научиться стрелять как Ирвинг, - сказал я, показывая на мишень Ирвинга.
Мистер Берман задумчиво облокотился о капот, достал пачку сигарет,
щелчком выбил одну и вставил между губ. Выбил еще одну и предложил мне. Я
взял, взял его спички и зажег одну - мы прикурили.
- Если ситуация будет аховая, то лучше, если сзади стоит Лулу. Он
прострелит все, что шевелится, - сказал он, - Ты знаешь, иногда не до
точности, а дело решают секунды и даже их доли!
Он резко выбросил из кулака палец, будто изображал пистолет, затем
второй, третий и так, пока вся ладонь не оказалась с растопыренными
пальцами: "Бум, бум, бум, бум - готово!" - сказал он, - "Где то так! Ты не
успеешь набрать номер на телефоне. И монетку из него не успеешь достать!"
Мне популярно объяснили азы профессии, но я еще упрямился. Глядел под
ноги на землю. Он добавил: "Малыш, речь ведь не идет о вышивании. При чем
здесь аккуратность?"
Мы постояли и помолчали. Парило. Я поднял голову и в вышине заметил
летающую кругами птицу, она, как скользящий в потоках восходящего воздуха,
планер, почему-то красного или красноватого цвета, выписывала сложные фигуры
пилотажа. Я слышал, как хлопали выстрелы.
- Разумеется, - продолжил мистер Берман, - времена меняются и, глядя на
тебя, я вижу, что карты ложатся по-другому. Вашему подрастающему поколению,
возможно, потребуются другие способы. Наверно, так и будет, дела будут
решаться более гладко, без стрельбы на улицах. И нам в будущем не
потребуется много боевиков, таких, как Лулу. А может вообще так статься, что
и убивать никого не придется.
Я быстро взглянул на него, он в ответ улыбнулся:
- Думаешь такой вариант возможен?
- Я не знаю. Но не исключаю возможности.
- Каждый из нас заглядывает в книжки под определенным углом зрения.
Читают числа, смотрят на то, на что имеет смысл смотреть. Как будто
совокупность чисел - это язык, а все буквы - числа, выходит, что все
понимают то, как они расположены. Ты теряешь вкус к звукам букв, щелкают
они, звенят, тянутся как а-а-а или о-о-о, и все, что ты можешь видоизменить
в своем мозгу, их вид, их картинку, все это уходит, акцент, способы
произношения, все-все, но потеряв, ты приобретаешь совершенно новый язык и
по нему выходит все очень ясно, отчетливо, как пятно на стене. Как я сказал,
приходит время читать числа! Ты понял, к чему я клоню?
- Да. Вы имеете в виду кооперацию. - ответил я.
- Молодец. Очевидный пример: ситуация в бизнесе с железными дорогами.
Если посмотреть на железные дороги, что увидим? Сотни компаний грызли друг
другу горло. Что мы видим сейчас? Вся страна поделена на участки, и на
каждом отдельном участке - отдельная компания. А на вершине всей структуры -
профсоюз, который решает общие для всех проблемы в Вашингтоне. Все
организовано и упорядочено, все работает как часы.
Я вдохнул сигаретный дым и почувствовал, что меня переполняет чувство,
которое невозможно спутать ни с чем, чувство собственной силы и гордости за
обладание этой силы. То, что я слышал - было пророчеством! Но было ли это
пророчество просто прозорливостью и констатацией фактов или запланированным
предательством - в этом я не был уверен. Да и в конце концов какая мне
разница, если уж я знал, что меня ЦЕНЯТ!
- Так или иначе, что бы там в дальнейшем ни случилось, ты обязан
изучить базовые вещи, - сказал мистер Берман, - Что бы ни случилось, ты
должен знать, где и в какой момент окажешься и что тебе делать. Кстати, я
велел Ирвингу научить тебя как следует. Они закончат и наступит твоя
очередь.
- Вы имеете в виду стрелять? - спросил я.
Он уже держал в руках мой "Автоматик", купленный у Арнольда Мусорщика.
Он был вычищен и смазан, нигде ни пятнышка ржавчины. Когда я взял его в
руки, то увидел, что обойма заполнена патронами.
- Если хочешь носить с собой, то носи, - сказал мистер Берман, - Если
не хочешь, спрячь его не в бюро под трусы, а куда-нибудь в другое место. Ты
парнишка толковый, но пока еще просто парнишка, а все дети такие иногда
олухи!
Никогда не забуду ощущение заряженного пистолета в руке, поднимаешь
его, стреляешь, отдача ударяет в кость руки, ты настолько могуч, что не
возникает никаких вопросов, это как посвящение в рыцарство, и хотя ты не
изобрел это, не сконструировал, не сделал пистолет, ты им обладаешь, ты
знаешь, как он работает, он у тебя в руках, ты нажимаешь на курок - а в
мишени появляется дырка от пули, направленная тобой, рожденная твоим
пальцем. Ну как тут не очароваться таким могуществом, как не полюбить эту
мужскую радость, мужскую значимость, мужскую силу?! Я был возбужден, я был
потрясен - оружие оживает, когда стреляет. Оно оживает в твоих руках. Раньше
я этого не понимал. Я конечно пытался выполнять инструкции, сдерживать
дыхание, принимать правильную стойку, но все это было другое, неважное, по
сравнению с тем первым впечатлением!
Весь день и всю неделю мы стреляли. Прошло еще долгое время, куски
земли взрыхленные пулями выпущенными мной, стали нежными как мякоть плода,
пока я действительно не ощутил рукоять пистолета как продолжение своей
собственной руки, пока моя естественная ловкость, координация движений,
жонглерские навыки и крепкость ног не перетекли в новое естество - умение
сливаться с пистолетом, жить с ним одной жизнью. Пока мой природный острый
глаз, вкупе с навыками стрельбы не позволил мне догнать остальных по
точности попаданий. Уже через несколько дней я мог позволить себе
прицелиться и влепить пулю точно в глаз мишени, в грудь, плечо, сердце,
живот. Затем повторить процедуру с другой мишенью и Ирвинг, сняв обе, клал
их одна на другую и все дырки от пуль совпадали. Он не хвалил меня, но и не
уставал давать правильные установки и инструкции. Лулу не обращал на меня
внимание. Он не знал моих планов - иметь технику Ирвинга и развить ее до
такой степени, чтобы даже в ярости Лулу, рука точно также выводила узоры
выстрелов точно в цель, как выводила она их в спокойной обстановке. Я также
знал, что он всегда мог сказать мне, что все, что я делаю - это дерьмо
собачье. Стрельба по бумажкам - это пшик. Вот пойдем на настоящую работу,
вот клиент встает из кресла в ресторане, вот на тебя наставлены пистолеты
его охранников, их дула огромны - они все смотрят тебе в лицо и ты видишь
отверстия увеличенными, как настоящие пушки, как гаубицы... вот тогда и
посмотрим!
Странно, но такое же отношение ко мне я заметил у полицейского, который
открывал нам ворота и вечно сидел на стуле у двери сарая. Он ничего не
говорил, лишь сидел с вытянутыми ногами и курил сигареты. Лишь потом я
понял, что он - шеф онондагской полиции, у него на фуражке был особый
значок, таких значков у других полицейских я не видел, даже у сержантов.
Через рукава его короткой рубашки виднелись мускулистые руки, животик слегка
выпирал из-за пояса - я подумал, что шеф полиции графства мог бы и другое
занятие себе найти, чем ездить с нами каждый день и отпирать и запирать
ворота. Но городские ребята из Нью-Йорка хорошо ему платили, а в Онондаге он
был и царь и бог одновременно, какого дьявола просиживать день-деньской в
офисе и ничего не делать? Лучше с улыбкой отца наблюдать за все растущим
мастерством парнишки, как тот заряжает пистолет, как стреляет... Я, в свою
очередь, думал о нем, как о человеке, который нашел в системе свое место,
как отец Монтень, и что из того, что с его места мир виден так же мало, как
с любого другого, ему неплохо в таком окружении, он удовлетворен жизнью. Его
сигаретный дымок напоминал мне присутствие какого-то спокойного фермера,
сидящего у себя на ферме и с умиротворением глядящего на любимое стадо.
В первый раз со дня приезда в графство Онондага, я почувствовал, что
занимаюсь стоящей работой. Приезжая со стрельб, я уже стремился обратно, был
голоден по вечерам, как волк, в ушах безостановочно гремело, в носу стоял
вечный пороховой запах. Но тут ко мне пришло понимание того, как мистер
Шульц на самом деле все прекрасно организовал в кажущемся хаосе отношений и
дел: как терпеливо они все делали, от требований закона, накладываемых на
сегодняшнюю жизнь, до ожидания изменений в будущем, они руководили бизнесом
с отдаления, одновременно не забывая наполнять свое пребывание здесь в
графстве выгодными им волнами, решая свои проблемы и решая заодно кое-какие
проблемы жителей графства. Кроме всего прочего, мистер Шульц взял с собой
еще и персональное развлечение - мисс Дрю. Все это напомнило мне особый вид
жонглирования, только людьми.
Я полюбил стрелять из пистолета, думал о себе, как о самом возможно
юном стрелке из бандитов за всю историю их существования, а ночами меня
посещали мысли о том, как я появляюсь на Вашингтон-авеню и ко мне пристают.
И вот я медленно разворачиваюсь, "пушка" уже в руке, и направляю на них
ствол - они тормозят, они глотают язык, они покрываются липким потом. Затем
они ныряют под автомобили, припаркованные рядом, и уползают с глаз моих
долой. Картины были классными, я довольный, улыбался в темноте.
Но то, о чем я не думал, было другое - пистолет не игрушка, с ним не
наулыбаешься.
Помимо собственно моей, не такой уж значительной тогда жизни, рядом шло
другое течение - бизнес, в котором я не играл никакой роли. Мистер Шульц так
же продолжал свое дело, торговал пивом, контролировал профсоюз мойщиков окон
и профсоюз швейцаров, раз или два он исчезал на пару дней, ездил в Нью-Йорк,
но в основном вел дела издалека, что, разумеется, не было идеально, он был
подозрителен сверх меры ко всем, включая даже своих самых близких коллег.
Много раз я слышал, как он орал по специальному телефону в офисе мистера
Бермана, стены были толсты, чтобы разобрать слова, но тон и тембр различить
я мог. И вскоре я, как человек, который просыпается, если у него мимо окна
не проходит поезд, стал пугаться, если в течение дня не услышу грохотание
голоса мистера Шульца.
Микки пришлось совершать длинные поездки, и в ночь, и днем, иногда
приезжали другие люди, они были вроде всем знакомы, кроме меня. Они обедали
с Ирвингом и Лулу за их столом - в неделю стало появляться от двух до трех
новых лиц. Я вскоре начал оценивать масштабы операции, одни еженедельные
расходы должны были составлять внушительную сумму, но судя по моей оценке,
дела уже пошли в гору и вернулись к тому пику, который они достигали до
наезда "федералов". Но сделать это было трудно, потому что мистер Шульц вел
себя так, будто его постоянно кто-то подводит, обманывает, с ним кто-то
хитрит и т.д. Мистер Берман сосредоточенно сидел над бухгалтерскими книгами,
иногда к нему присоединялся Голландец, они думали вместе, иногда поздно
ночью. Однажды я прошел мимо двери в офис и заметил первый раз наличие сейфа
в комнате, рядом валялся смятый коричневый бумажный конверт. Мне почему-то
пришло в голову, что у них закончились деньги, и это показалось мне крайне
некомфортным. Кроме той суммы, положенной им в онондагский банк, мистер
Шульц не оперировал деньгами через другие банки, потому что счета могли быть
арестованы, суммы изъяты и прочее, прочее, оставалась наличка. Ведь откуда
взялись эти самые "федералы" - да с того дня, когда они совершили рейд в
офис на 149-ой улице и изъяли кое-какие документы от бегов с
тотализаторского бизнеса. Оттуда все и пошло. Поэтому все дела вершились
через наличные деньги, выплаты наличкой, доходы - наличкой, все в мешках и
конвертах. Мне даже как-то приснился сон на тему: огромный прилив денег и
мистер Шульц бегает и собирает пачки долларов в большой заплечный мешок, как
рабочий с помидорных плантаций, он их собирает и собирает, затем наличка
превращается в золотые слитки, они становятся все тяжелее и тяжелее... затем
я проснулся.
Где-то в это самое время из Нью-Йорка на побывку пожаловал сам мистер
Дикси Дэвис, платный юрист. Приехал он на автомобиле "Нэш", за рулем был
некто, кого я видел в первый раз. Мистер Дэвис - был моей моделью для
хорошей одежды, я скопировал стиль прямо с него, и ботинки купил точно такие
же. На этот раз я обратил внимание, что на нем ботинки другие - летние,
белые. Сверху была коричневая щеточка, все ботинки были в мелких дырочках.
Не знаю относительно дизайна - эти мне не очень понравились, но на ноге они,
наверно, сидели удобно. Он был одет в желто-коричневый двубортный костюм,
который мне с первого взгляда понравился, на шее - неяркий сатиновый галстук
сине-серо-розового цвета, который тоже был неплох, но открытием стала,
конечно, соломенная шляпа, которую он немедленно нахлобучил на голову лишь
только вылез, согнувшись, из машины. Я в это время как раз спускался со
ступеней отеля и видел как мистер Берман, тоже парень не промах в попугайной
раскраске костюма, поприветствовал его из вращающихся дверей. В руках у
Дикси Дэвиса был портфель, раздутый от таинственных проблем юридической
казуистики. С тех пор, как я его видел последний раз, он здорово изменился.
Может из-за предстоящей встречи с мистером Шульцем, может из-за чего еще, но
он стал нервным. Толкнув дверь и зайдя в отель, он уже взмок и выглядел
уныло. Хотя и улыбался во все лицо и излучал, старательно, радость от
встречи, но бледность его была типичная нью-йоркская, а прическа - смешная.
Куда подевалась та взбитость помпадура, елейность манер, осталась только
жалкая улыбка - мы в Бронксе называли такую "говноедской". Так он и прошел
мимо мистера Бермана и зашел в лифт.
Мистер Шульц собирался посвятить себя работе аж до самого вечера и
поэтому приказал мисс Дрю заняться мной, как и подобает гувернантке. Мы
стояли с ней около маленького индейского музея, который онондагские
аборигены построили за зданием суда.
- Посмотри, - сказала она, - там только два наряда и одно копье. Ко
всему прочему ни одного посетителя. А кто будет оценивать, какая я хорошая
гувернантка? Давай-ка лучше пойдем на пикник. Ты как?
Я сказал, что пойду куда угодно, лишь бы не учиться. Мы зашли с ней в
то самое кафе, где хозяйка умела готовить лучше всех в Онондаге, купили
куриный салат, сандвичей, фруктов и кексов, затем она купила бутылку
красного нью-йоркского и мы отправились на восток, в горы. Подъем оказался
покруче, чем я ожидал, маршруты моих одиноких странствий пролегали в
основном на запад и север, в поля, а горы всегда кажутся немного пологими
издалека. Сблизи осознаешь, как ты ошибался. Мы шли и шли вверх по грязной
дороге, оставляя сзади громадину отеля и весь городок, но даже пройдя черт
те сколько, казалось, не ушли далеко.
Она шагала впереди меня, что обычно вселяло в меня дух
соревновательности, но на этот раз я наслаждался другим - видом ее ног
из-под юбки. Через минуту после того, как городок наконец скрылся из глаз и
виду, она сбросила с себя гувернантскую юбку и, мое сердечко шелохнулось в
ожидании, оказалась в коротких шортах, коротких, но широких, как юбка. Она
шагала теперь более свободно, размашисто и с видимым удовольствием, голову
вперед и чуть вниз, руки энергично двигаются в такт шагам, я смотрел на нее
и очаровывался, как две половинки, ее ягодицы, раскачиваясь попеременно,
становились все более и более мне знакомыми. Она была прирожденной, если не
скалолазкой, то гороходкой точно, мы дошли до вершины холма, дорога немного
спрямилась горизонтально и мы углубились в лес. Это был абсолютно новый мир
- под ногами мягкая теплота лиственничных иголок, как огромный матрас,
сохлые ветви изредка трескаются под ногами. Коричневый мир, солнце, где-то
далеко вверху, еле проникало через вечную зеленость крон, и освещало землю
лишь кое-где, маленькими пятнами и пятнышками. Я никогда еще не бывал в
таких лесах, подумайте сами, разве можно сравнить бронксовские посадки,
вечно поломанные и невысокие, в них даже потеряться было невозможно, с
такими мощными и дикими чащобами как эта. Даже запущенные уголки зоопарка в
Бронксе не сравнимы с этим лесом. Я чувствовал себя в коричнево-зеленой
пещере. Никогда не думал, что в лесу можно идти внутри него.
Дрю Престон знала, куда мы идем, назвала это место "старым кладбищем
бревен", поэтому я доверился ей и топал следом. Проходя по залитым солнцем
веселым лужайкам, я приостанавливался, думая, что вот он - конец
путешествия, но она все шла и шла вверх в гору, и вскоре, когда послышался
шум воды, я понял, что мы ушли за несколько миль в гору от городка. Мы вышли
к реке Онондага, почти к самому ее истоку. Здесь она была ручьем, правда,
мощным и перспективным к разлитию на равнине. Ручей был зажат в каменной
теснине, мы могли прыгать с берега на берег, и я подумал, что уж сейчас
точно остановимся. Но она продолжала идти вверх и я уже думал начать
изливать жалобы на мозоли на ногах и ломоту в икрах, на мне был мой новый
костюмчик Лорда Фонтлероя, льняные шорты и бело-голубая рубашка, купленная
ее стараниями в Бостонском магазине, и я порядком подустал.
Она шла несколько метров впереди, углубилась в еще один лесок, теперь
уже полностью коричневого цвета, шум воды стал слышнее и вскоре она
остановилась, триумфально глядя вперед. Я подошел ближе: открылась
великолепная картина: Водопад. Казалось само солнце, распавшееся на струи
воды, взвихряется и падает вниз, поток бело-кипенной влаги ниспадал на
огромные валуны внизу и все это блестело, грохотало, изливалось всеми
цветами радуги. Вот какое место она избрала для пикника! Мы сели на краю
обрыва, свесив ноги на крутой спуск, поросший кустарником и лишайником.
Распаковав еду из восковых оберток и возложив ее на юбку гувернантки,
которую она предусмотрительно разложила позади нас, она открыла вино и
отпила глоток, тактично дав и мне проделать то же самое, прямо из горлышка.
Мы сидели, болтали ногами над пропастью, ели сандвичи, пили вино, смотрели
на великолепие водопада, крутящего перед нами водовороты и финты. Место
оказалось самым секретным из секретных. Я почувствовал, что если бы мы
остались здесь, то могли бы почувствовать себя свободными от мистера Шульца,
он бы никогда не нашел нас, потому что у него не хватило бы ума понять, что
существует такое место. Какое еще предположение я мог сделать в такой
романтической ситуации? Что я хотел сказать ей, когда повернулся и осознал,
что мы молчим не потому, что равнодушны друг к другу, а потому что это наше
молчание? Она сидела с опущенными плечами, погруженная в глубокое раздумье,
забыв меня, забыв еду, она держала бутылку между ног, забыв предложить ее
мне для глотка. Я смотрел на нее, она же не замечала моего взгляда, я видел
ее бедра, белые, с прожилками голубых вен и в какой-то момент осознал, что
она гораздо моложе, чем мне представлялось ранее, я не знал ее точного
возраста, но компания в которой она держалась и ее замужество само собой
предполагали, что она гораздо старше меня, мне и во голову не приходило, что
она могла быть старше по развитию, как и я, но все еще оставалась девочкой,
чуть старше меня, но такой же девочкой, двадцати или чуть больше лет. Мисс
Престон с золотым колечком на пальце. Все это я увидел в солнце водопада,
так выглядела ее кожа. И все же она жила своей, отстраненной от моей,
жизнью; я, конечно, перед ней был просто сосунком. Я не имею в виду, что она
была так красива, что перед ней открывались все возможности, которые можно
получить через красоту и богатство, она выбрала такую жизнь, как иногда
выбирают жизнь монахини или жизнь актрисы. И это место она выбрала так же.
Ей были знакомы окрестные леса, она знала лошадей. Я вспомнил ее
извращенца-мужа, Харви, он тогда что-то промямлил про регату. Значит она
знала и про яхты, и про океаны, и про пляжы, на которых нет публики, значит
она знала и про лыжы на горных курортах Европы, и вообще много чего знала
про удовольствия, которые есть на нашей планете. Поэтому, глядя на нее, я
ощутил величину вызова миру своей амбицией, я почувствовал первую боль этого
знания, которая была как щекотание от того, что я пропустил в своей жизни и
что моя мама уже никогда не увидит, и что маленькая черноглазая Бекки может
не увидеть, если я не буду любить ее и не возьму с собой в путь через заборы
составленные из цепей, которые я должен буду пройти.
Я понял Дрю Престон, понял ее всю целиком, и захотел ей сказать, что
одиночество, которое она сама себе создала, выглядит для меня, как ее
пренебрежение мной. Я уже ждал ее, ждал ее внимания, которого жадно хотел,
но добиваться которого все еще не мог. И уже представлял, как все
произойдет. Пот, выступивший у нее на лбу во время восхождения, иссушил
сейчас ее волосы, она откинула их назад, открыв чистый лоб. Гладкий, как
скульптура. Лучи солнца, отраженные в валунах, позволили мне заглянуть в
самое естество ее зеленых глаз, до самых глубин зрачка и я с потрясением
осознал, что она плачет. Она плакала молча, глядя через слезы, как через
увеличительные линзы, и слизывала соленость слез в уголке губ. Я отвернулся,
не посмев тревожить интимность ее переживаний. И только потом я услышал ее
всхлипывания. Затем она отпила вина, видно отойдя от воспоминаний и спросила
меня измененным голосом о том, как умер Бо Уайнберг.
x x x
Я не хотел никому и никогда рассказывать об этом, но ей рассказал.
- Он пел "Прощай, дрозд!"
Она посмотрела на меня и, казалось, не понимала о чем речь.
- Вещи сложи и меня проводи, я буду помнить про слезы пути, прощай,
дрозд! - сказал я, - Это известная песня.
А затем, будто решив, что песня, а не речитатив, будет лучше понята,
спел:
Нашу постель приготовь для меня
Ночью приду, радость моя,
Прощай, дрозд!...
Одиннадцатая глава
Он напевает, пока мистер Шульц с ней внизу, а я стою на лестнице, будто
привинченный к ней пятками и локтями, и вместе с железными перекладинами
поднимаюсь вверх, когда волна подбрасывает вверх лодку, и опускаюсь вниз -
когда лодка ухает вниз. Бо слышен как добавление к шуму мотора, или как
завывание ветра, так иногда в самых неестественных шумах природы мы вдруг
узнаем знакомую мелодию. Он поднимает голову и расправляет плечи, он находит
в себе силы, чтобы петь спокойнее, его дух переходит в песню, люди иногда
напевают таким образом за работой, или сконцентрировавшись над мыслью, и его
самообладание восстанавливается, он прочищает горло и запевает громче, все
еще без слов. Затем останавливается, оглядывается и понимает, что я где-то
здесь, рядом и зовет меня. "Эй, малыш, поговори со старым Бо!" Затем снова
он поет, не дождавшись ответа. А я не хочу приближаться к нему, к нему, на
пороге смерти, к нему, уже умершему, уже разлагающемуся, я не хочу слушать
ни его молитв, ни его обращений, ни его жалоб, ни последних просьб, я не
хочу быть в его глазах в последний час жизни, будто он сможет тем самым
унести кусочек меня с собой на дно океана, и в этом то все и дело, я так
себя чувствовал, я не был святым, я не хотел отпускать грехи, не смел
утешать, не желал проявлять милосердие, я не хотел ничего, что могло бы тем
или иным способом заставить меня быть с ним в такие минуты, я не хотел быть
даже просто свидетелем. Но мне пришлось все-таки приспуститься немного вниз
и взглянуть на него.
Он склонил вкривь голову, чтобы из-под бровей искоса взглянуть на меня,
он был растрепан и не так похож на себя этим - все грязное, пиджак, рубашка,
все вздутое и закрученное, его черные волосы спутаны. Он еще раз попробовал
выпрямить голову и взглянул на меня, улыбнулся. Потом сказал, что мир хорош
для меня, а у них на тебя надежды, ты знаешь, тебе ведь говорили? Ты
маленький мерзавец, тебе никогда не доведется взять от жизни все, что можно,
а если подрастешь еще на пару дюймов, то тогда сможешь боксировать в весе
пушинки! Он раздвинул губы в полуулыбке, показал белые зубы, контраст со
смуглым лицом в темноте кабины бросался в глаза. Маленькие парнишки могут
хорошо убивать, судя по моему опыту, сказал он, они так хорошо это делают,
ножиком - он попробовал вскинуться вверх изображая лезвие ножа, пистолетом,
так удобнее, но если ты действительно видишь в этом толк, то тебе надо тихо
зайти туда, где их ногти маникюрят и где рядом сидит милая деваха! Я сам
убил шестерых, и их я убил толково, не мучая без нужды и ни разу не
промахнувшись. Что, парень должен уйти? Бум, света нет, скажи мне, кто такой
Голландец? Бум, и его тоже нет. Я никогда не любил тех, кто убивает ради
убийства, тех, кто не находит в себе гордости за превосходно выполненную
работу, опасную работу. Я не люблю мелочевок по жизни - слушай совет от Бо.
Этот твой нынешний кумир и босс не протянет долго. Посмотри на него
внимательнее, он очень нервный, его не интересуют чувства других людей, он -
дерьмо, маньяк, ему наплевать на людей, которые действительно чего-то стоят
в этой жизни, которые такие же, как и он, стойкие и жесткие, и у которых
такая же организация, как и у него. Хочешь я скажу тебе про будущее? Про
твое и его будущее. Он - отмирающий вид инфанта террибль, ты знаешь, что это
значит? Он - кончен, и если ты так толков, как они говорят, то сейчас меня
внимательно послушаешь и потом сделаешь надлежащие выводы. Это говорю я - Бо
Уайнберг! Ирвинг все знает, стоит там наверху и сопит, волнуется, но он
ничего не скажет, ему уже пора на пенсию, он не будет ничего менять. Но он
уважает меня и я уважаю его. Он уважает мое мнение, то, чего я достиг в этой
жизни, он не ставит это под сомнение и у меня против него ничего нет. Но он
тоже запомнит этот день, как и ты, малыш, взгляни на Бо Уайнберга ради своей
же пользы и попробуй понять как его безжалостно использовали и теперь
выкидывают за борт. Потом погляди ему в глаза и запомни на всю оставшуюся
жизнь, потому что через несколько минут душа его отойдет в мир иной, он
повиснет на веревках, а потом, холод, жара, унижение, счастье, мир,
довольство - все будет неважно, так Бог готовит нам смерть, готовит каждому
в свое время! Но ты, малыш, остаешься на земле свидетелем, и все это,
конечно, дерьмо на самом деле, но так вот выходит, что свидетель - ты. Ты
будешь помнить этот день и Голландец будет помнить и знать, что ты помнишь,
и потом ты никогда не будешь уверен ни в чем рядом с ним, потому что ты
обречен жить отныне с памятью о человеке, которого стерли за ненадобностью,
с памятью о Бо Уайнберге.
Он отвернулся. Запел. Сильным баритоном, испугавшим меня до печенок,
хриплым баритоном, выпевавшим: "Нашу постель приготовь для меня, ночью
приду, радость моя, прощай, дрозд!" Он покачал головой, его глаза сузились
от напряжения последней, высокой ноты - про-о-ощай!
Его голова упала на грудь и он пел дальше тихо, будто разговаривал сам
с собой, думал о чем-то и тихонько напевал и, когда он прекратил петь и
снова начал говорить, он говорил уже не со мной, а со своим двойником Бо
Уайнбергом, который сидел с ним за элегантным столиком в Эмбасси-клабе: они
оба начали вспоминать жизнь.
"А тот парень помнишь, за закрытой дверью на двенадцатом этаже, везде
полно народа, ты знаешь, у него комната набита оружием, и в офисе у него
пистолеты, и в приемной, в этом шикарном здании, в нем так приятно делать
бизнес, нет случайных людей. Но они знают, что их ждет и знают, как это
трудно сделать, этот Маранцано был в деле больше двадцати лет, не сопляк
вовсе, и все, даже профсоюз, знали, что для такой работы нужен профессионал
высокого класса. Голландец обратился ко мне и сказал, Бо, а на черта тебе
это надо, это их итальянские дела, у них так принято наверно, отстреливать
поколения за поколением, но нам, конечно, не помешает, если ты выполнишь их
заказ, опять же они останутся нам должны, такой заказ как Маранцано - это
что-то. Но я сам был горд, подумать только, из всех профессионалов, они
предпочли именно Бо, один Маранцано - и тебе обеспечен почет на всю жизнь!
Ты знаешь, как мне нравится, когда на меня возлагают надежды! Да я люблю
выпить, люблю поесть, люблю женщин, да много чего люблю в этой жизни - но
превыше всего я люблю такое вот обращение ко мне - Бо, никто, кроме тебя!
Кто-нибудь попросит и я лениво киваю головой: "Да" и они знают, что дело
будет сделано. Сделано в срок, сделано профессионально. Через неделю или
раньше они прочитают в газете, что, так, мол, и так, снова нераскрытое
кошмарное убийство из дебрей бандитского самоорганизующегося мира, сладкая
сказка прессы. Поэтому я и сказал заказчику, дай-ка мне четыре полицейских
бляхи. Достань где хочешь, но дай. Его брови поднялись, но он промолчал и на
следующий день они у меня были. Я взял ребят, повел их в раздевалку, мы
оделись как детективы, в плащи, шляпы и пошли прямо в логово, открыли двери
и всем заорали: "Полиция, никому не шевелиться, все арестованы!" Отогнали их
к стене, я зашел в комнату, а тот из-за стола, начал бедняга двигаться,
зачем он пытался встать - я всадил ему пулю ровнехонько в глаз. Но, смешно,
не правда ли, в здании были мраморные стены и звук выстрела прозвучал как
десять выстрелов, он несся по всем этажам, по всем офисам, по лифтам и
коридорам. Такой рев поднялся, все забегали, руки подняты, никто ничего не
понимает! Несутся по лестницам, лифт забили. А я тихонько навстречу толпе,
все кричат, орут, ты знаешь, паника! И все эта суета так подействовала на
меня, что я тоже побежал - куда сам не пойму и.. потерялся в этом чертовом
здании. Бродил ошалевший по туалетам, мужским и женским, по каким-то
подсобкам, по коридорам и в конце концов, сам не пойму как, вышел даже не на
улицу, а прямиком на вокзальную площадь. А там полно народу, все идут с
работы, шесть часов вечера, в электричках столпотворение, ворота на замке,
как только поезд прибывает, ворота открывают и все бегут на платформы. Шум
от объявлений о прибытии поезда такого-то, гам от голосов, в общем я втек в
толпу и какому-то балбесу сунул в карман свой пистолет. Клянусь это был
типичный клерк, с портфелем, в кармане плаща - газета, ну типичный
доходяга-работяга. Представляешь, приезжает домой, лезет рукой в карман... а
там, оп! Ну, а я еле сумел против течения из толпы вырваться... и ушел."
Бо рассмеялся, слезы потекли по его щекам, драгоценный момент памяти,
даже я засмеялся вместе с ним, думая одновременно, каков мозг, даже в такие
минуты он уводит нас в дебри воспоминаний и дает ощущение жизни - как луч
света, направленный в кромешную темноту. Я ощутил, как Бо перенес меня в тот
год и в тот день на центральном вокзале, я даже увидел спину этого недотепы,
который получил такой подарок, перенес вместе с белой тканью скатерти
Эмбасси-клаба, вместе с рюмкой виски и колечками дыма над певичкой, томно
тянувшей: "Прощай, дрозд!" и даже на улицу у ресторана, где лимузины,
дожидаясь боссов, выпускали выхлопные газы в стылую пустоту вечера.
Бо внезапно пронизал меня взглядом, полным муки. А ты чему смеешься,
закричал он, думаешь это смешно, идиот? История окончилась, ты жонглируешь
шариками, запустив один в небо, ты уже просчитываешь момент его возвращения
тебе в руки, а он застывает на мгновение в небе... и возвращается. Так и
жизнь, она не всегда хороша, а только тогда, когда ты что-то держишь в
руках.
Думаешь это смешно, идиот? Бо - это человек, у которого в руках в свое
время были нити судеб многих и многих людей. Ты сначала попробуй прожить три
раза столько сколько я, а потом смейся! Он был непростой кусок дерьма, этот
Маранцано, он был даже вовсе не дерьмо, как этот Колл, к примеру, он был
крутой мужик, умный! И он тоже не убивал просто. Как это Колл, способный
убить и ребенка, когда входил в раж. Будто одной смерти ему недостаточно. А
ты знаешь, что я убил Колла? Я его убил в телефонной будке - он блевал,
исходил дерьмом и слюнями. Бах! Через окно. Я его убил! Вот факты, ты,
сопляк! А ты знаешь каково это убить? А ты знаешь чего это стоит, чтобы быть
способным убить? Ты видишь перед собой классного убийцу! Я убил Сальваторе
Маранцано! Я убил Колла - Бешеную Собаку! Я убил Джека Даймонда! Я убил Лулу
Розенкранца! Я их всех убил, и Ирвинга, и Микки, и Аббадаббу Бермана! Я убил
Артура, Голландца!
Он смотрел на меня, глаза выпучились, будто веревки сдавливающие его,
перетягивали лицо. Затем он опустил глаза, будто не мог больше смотреть так.
Я их всех убил, сказал он, закрывая глаза.
x x x
Позже он шептал мне, позаботься о девочке, не дай ему что-нибудь
сделать ей, пусть она останется жива! Обещаешь? Я обещал, первый раз в своей
жизни охваченный призывом к милосердию. Теперь двигатель работал на холостом
ходу, конец веревки болтался на корме над водным простором. Я никогда не
узнаю о том, что для них подобная смерть человека что-то значила, и значила
что-то большее и более исступленное в ярости всех их жизней. Смерть посреди
пустоты океана.
Вниз спустился Ирвинг. Мы вместе с Бо смотрели за его аккуратными,
экономными движениями - вот он открыл двойные двери из кабины в углу и
закрепил их, чтобы не закрыло ветром. Неожиданный порыв ветра тут же унес
чад сигары и нефтяной едкий запах из каюты, мы очутились на свежем воздухе.
Мощные волны из еле освещенной каюты предстали перед моим взором как
гигантские черные пасти чудовища, Ирвинг развязывал веревку на кормовой
балке, складывал ее кольцами, не обращая ни на что внимания. Лодку сильно
подбросило, я был вынужден снова уйти вглубь каюты и прицепиться руками к
лавке, обжав ее и прижавшись к ней. Ирвинг - настоящий моряк, ни качка, ни
волны ему не страшны, он и по палубе ходит спокойно, как по земле. Вот он
снова вошел в каюту, его лицо обрызгано морской водой, его тонкая шевелюра
поблескивает на свету, он, не торопясь и не спрашивая о моей помощи,
подкладывает под тазик с цементом и ногами Бо тележку, выгибая тело Бо под
невообразимый угол. Он делает все методично, железные части издают противный
скрежет, звук напоминает мне о том, что если бы не скрюченная фигура Бо,
своим весом удерживающая тележку, то тазик бы опрокинулся и весь застывший
цемент вывалился бы на пол, показывая даже отпечатанные на днище тазика
буквы фирмы-производителя. Ирвинг подкладывает под резиновые колеса тележки
доски, приподнимает Бо вместе со стулом и, взяв огромный нож, отрезает все
веревки, связывавшие пленника. Затем он помогает Бо приподняться, снимает с
него остатки веревки, убирает стул и поддерживает его. Бо шатается, стонет,
кровь в ногах застыла, и Ирвинг говорит мне, поддержи его с другой стороны,
а этого мне, как раз, ох как не хотелось делать в бандитской карьере -
именно это, поддерживать приговоренного на смерть, нюхать его пот, слышать
его ...
