Е.Л.Доктороу. Билли Батгейт
страница №3
... пекли, и пошел обратно, на ходу откусив добруюполовину сладкой мякоти. И даже не заметил что он ест, откуда это взялось,
будто поглощение пищи для него немного смещенное выражение ярости и обе
формы его гнева были разными функциями его аппетита. Кекс, поглощенный
боссом, стал достаточной причиной для лысого, все еще держащего пустой
пакет, почему я здесь, загадка была решена, он вернулся к работе. Все
остальные тоже сели за свои столы, а Лулу Розенкранц сел на свое плетеное
кресло у двери, достал пачку сигарет и закурил.
А я все еще был живой и для всех уже принадлежал к этому офису, по
крайней мере, секунду или две. Мистер Шульц так и не заметил ни то, что он
сделал, ни меня самого, но одна пара проницательных и слегка изумленных глаз
заметила и поняла все. Даже, я предполагаю, бесстыдную наглость моих
амбиций. Эта пара глаз, прямо и немигающе оценивающая меня, принадлежала
человеку, сидящему за последним столом у окна и, глядя на меня, он говорил
по телефону тихим и спокойным голосом: его, казалось, не удивляла и не
трогала буря шефа. Меня озарило - конечно, это мистер Берман, финансовый
гений мистера Шульца, великий Аббадабба, и то, как он говорил, не внимая ни
шуму, ни выкрикам, глядя поверх голов, было определенной концентрацией ума,
стоявшего на уровень выше окружающих. Он медленно повернулся, поднял руку и
нарисовал в воздухе фигуру. Немедленно вскочил какой-то парень и написал на
доске цифру "6". Тут же все остальные принялись одновременно делать одно и
то же: каждый отделял из своей кучи листков какие-то определенные и бросал
их на пол. Легкие листики залетали по комнате как на параде в честь
Линдберга. Как он объяснил мне позже, цифра была последней цифрой перед
запятой десятых долей самых полных вероятностей первых трех заездов дня, в
соответствие с данными тотализатора в Тропикал-Парке, Майами, Флорида. И это
был первый элемент выигрышного номера дня. Второй элемент появится таким же
образом, как и первый, после вторых двух заездов. А последняя цифра -
вероятно, с последних двух заездов. Подчеркиваю, вероятно, потому что
выигрышный номер доставался нелегко - если, к примеру, он усиленно
подпитывался стараниями всяческих астрологических книжек, в которые любили
заглядывать игроки, мистер Берман брал тайм-аут на минуту и звонил другу,
тот работал на бегах и знал, сколько было поставлено на ту или иную лошадь,
выяснял все детали и уже окончательно устанавливал последнюю цифру наиболее
близкую к выигрышной, тем самым приумножая ежедневную прибыль мистера Шульца
и прославляя гангстеризм в целом. Этот вид надувательства был лично
разработан мистером Берманом и им же внедрен, поэтому частично ему он был
обязан возникновению прозвища "Аббадабба".
По тому как он нарисовал цифру в воздухе, я немедленно определил, что
главней его в комнате нет. Несмотря на шум, система работала безотказно,
цифра появилась на доске. Закончив телефонный разговор, он встал. И оказался
на удивление невысоким. Он был одет в летний желтый костюм и смешную
панамку, сдвинутую на затылок. Пиджак на нем висел странным образом, он
свисал далеко вперед, будто сзади ткань оттягивал на себя горб. Шагал он
нетвердо, раскачиваясь. Рубашка была из шелка, тоже желтая, а бледно-голубой
галстук был пришпилен серебряной запонкой. Меня удивило, что человек с такой
нелепой фигурой тоже хотел выглядеть элегантно. Штаны на подтяжках висели
так высоко, что скрывали грудь. Когда он подошел к стойке, то я его уже еле
видел, по-моему, он был еще ниже ростом, чем я. Коричневые глаза скрывались
за очками в стальной оправе. Его взгляд меня ничем не пугал, взгляд из-за
очков почти всегда абстрактен. Из его носа, острого и худого, лезли клочки
черных волос, подбородок дополнял остротой нос, рот был мягкий, кривоватый.
Перекатывая сигарету из одного края рта в другой и положив клешневатую руку
на кексы, он скосил на меня глаза, спросил:
- Ну, малыш, а где же кофе?
Пятая глава
Минуту спустя я уже мчался по ступеням вниз, повторяя как заклинание,
сколько черного, сколько черного с сахаром, сколько со сливками, сколько со
сливками и сахаром, я несся по 149-ой улице к закусочной, обгоняя машины, и
гудки автобусов и грузовиков, переключения скоростей, цокот копыт конных
экипажей, весь этот уличный гам, раздираемый криками и руганью часов пик,
звучал в моей голове как торжественная оратория. Я сделал на радостях
"колесо" и два сальто, не зная в тот момент, как еще отблагодарить Бога за
получение первого задания от банды Голландца Шульца.
Я, конечно, немного предвосхитил реальные факты. Несколько дней
балансируя на терпении многих и в основном просиживая на той же обочине,
обозревая то, к чему я так стремился. Мистер Шульц не замечал меня, и в тот
день, когда он наконец сделал это, я поднимал с пола листки бумаги. Уличного
жонглера он, разумеется, уже забыл, и прямо спросил мистера Бермана, что я
за хмырь и какого черта здесь ошиваюсь?
- Это просто малыш, - ответил мистер Берман, - Малыш-талисман.
Ответ почему-то удовлетворил мистера Шульца.
- Талисманы нам сгодятся! - пробормотал он и скрылся у себя.
И вот каждый день я отправлялся на задках троллейбуса к ним, будто на
работу и, если мне удавалось принести им кофе или подмести пол, то я считал
день удачным. Мистер Шульц по большей части отсутствовал и всем заправлял
мистер Берман. Я достаточно долго наблюдал за их работой, чтобы придти к
выводу - решения принимает мистер Берман. Мистер Шульц высказал оценку,
мистер Берман нанял меня. Немного спустя, в тот день, когда он решил мне
объяснить принципы игры, я стал ощущать себя учеником, а пока, сидя на
обочине, был горд и терпелив, я постепенно становился своим.
В отсутствие мистера Шульца работа шла вяло, прибегали посыльные по
утрам со своими пакетами коричневого цвета, к полудню они приносили все, что
надо, первый заезд кончался в час дня, цифры появлялись на доске каждый час,
полтора, а целиком волшебный номер окончательно оформлялся к пяти часам, в
шесть офис закрывался и все расходились по домам. Даже преступная
деятельность, если видишь ее изнутри, день за днем, выглядит скучной. Да,
выгодной, но такой, увы, монотонной. Мистер Берман обычно покидал помещение
последним, с собой он всегда имел кожаный портфель, наверно, с дневной
выручкой, и как только он трусцой сбегал вниз и появлялся на улице, к нему
подкатывала машина. Он садился и уезжал, бросая обычно взгляд на меня,
сидящего на обочине, коротко кивал и вскоре я уже не мог считать свой
рабочий день законченным, пока не видел его прощального кивка. Я пытался по
его лицу, по бесконечно малым изменениям в его походке, словах, жестах хоть
что-то вычленить, хоть чему-то научиться, хоть как-то узнать о себе, и его
лицо в окне автомобиля, иногда скрывающееся за облаком дыма, стало моей
загадочной инструкцией на ночь. Мистер Берман был оборотной стороной мистера
Шульца, два полюса моего мира, властный гнев одного уравновешивался
бесстрастным спокойствием другого, они были непохожи, как небо и земля,
мистер Берман никогда не повышал голос, звуки выходили из того уголка рта,
который не был занят вечной сигаретой, дым заполнял его голос густотой и
делал его хриплым, слова выходили отдельно, будто через многоточия,
приходилось вслушиваться в его слова, потому что он не только не повышал
голос, но и ничего никогда не повторял. Фигура его была как-то мягко
деформирована, этот то ли горб, то ли сильная сутулость, походка с
несгибающимися коленями, добавляли в его облик какую-то женскую хрупкость,
которую он прятал вызывающей стильностью одежды. Мистер Шульц, наоборот, был
как одна сконцентрированная, грубо вытесанная глыба здоровья, никакая одежда
не могла это ни скрыть, ни затенить, ни соответствовать его резким движениям
и энергичному темпераменту.
Однажды, около стола мистера Бермана, я нашел несколько листочков. Они
отличались от тотализаторных. Убедившись, что никто на меня не смотрит, я
спрятал их в карман. Вечером, дома, я рассмотрел их - на всех было одно и то
же, квадрат, разделенный на 16 клеток заполненных числами. Я внимательно
изучил их и увидел, что сумма чисел сложенных по любой диагонали или любой
прямой линии, вертикальной или горизонтальной, была одинаковой. Все три
квадрата были заполнены по-разному, повтора ни в одном расположении чисел,
ни в сумме не было.
На следующий день я понаблюдал за Аббадаббой повнимательнее и заметил,
что то, что я раньше принимал за работу, было на самом деле неким
машинальным математическим ничегонеделанием. Целый день он сидел за столом и
что-то считал, в основном по бизнесу, но время на другое тоже оставалось. И
он жонглировал цифрами просто для своего развлечения. В отличие от него
мистер Шульц никогда не оставался без работы, он не мог думать ни о чем,
кроме работы, кроме бизнеса, а мистер Берман жил и думал цифрами и числами и
ничего не мог поделать с этим, они окружали его и пронизывали его, были его
сутью. У мистера Шульца таким бзиком были его амбиции.
В ту первую неделю моего более или менее постоянного присутствия в
офисе мистер Берман ни разу не спросил ни как меня зовут, ни где я живу, ни
сколько мне лет, вообще ничего не спрашивал. Я был готов плести что угодно,
но и кроме него никто мне вопросов не задавал. Обращался он ко мне без
экивоков: "Малыш". Однажды у нас случился разговор:
- Малыш, сколько месяцев в году?
- Двенадцать.
- Тогда, январь - один, февраль - два и так далее. Понял?
- Понял.
- Дату своего рождения мне не говори, а вместо этого сложи число месяца
твоего рождения и следующего.
Я сложил, сам факт нашего разговора был для меня событием.
- Теперь умножь полученное число на пять.
Я умножил и сказал, что готово.
- Теперь умножь полученное число на десять и прибавь к нему число дня
твоего рождения.
Я умножил и прибавил.
- А теперь скажи результат.
- 959.
- Итак, - сказал он удовлетворенно, - спасибо за информацию. Ты родился
девятого августа.
Дата была верной и я осклабился. Но он не остановился на этом.
- Хочешь я скажу сколько у тебя мелочи в кармане? Если угадаю, я
выиграл, если нет, то отдам тебе вдвое больше, идет? Отвернись, чтобы я не
видел и посчитай.
Я сказал, что и так знаю.
- Тогда умножь в уме это число на два.
У меня было 27 центов - получилось 54.
- Прибавь три.
Получилось 57.
- Умножь на пять.
Получилось 285.
- Вычти шесть и скажи результат.
- 279.
- Ну вот, малыш, ты проиграл мне 27 центов.
Он был прав.
Я покачал головой и изумленно улыбнулся, хотя улыбка моя была
фальшивой. Вручив ему деньги, я надеялся, что может он их не возьмет, но
нет, спокойно положил мелочь в карман, отвернулся и забыл про меня. Я
остался с пустыми карманами. Позже меня посетила мысль о том, что у него
такой склад ума: если ему надо будет узнать что-то от меня, то он узнает это
через математику. А что если он захочет узнать мой адрес? Или номер школы?
Все можно перевести в числа, даже имена, обозначив буквы порядковыми
номерами. То, что я считал бездумным времяпровождением, было на самом деле
системой понимания мира - я ощутил дискомфорт. Оба они, и мистер Шульц, и
мистер Берман, знали, как выудить из тебя то, что они хотят. Даже
незнакомец, ничего не знающий о мистере Шульце, ни его имени, ни репутации,
мог мгновенно получить информацию о нем из вспышки гнева - и мгновенно
поверить, что этот человек действительно может покалечить или убить любого,
кто встанет у него на пути. Аббадабба Берман вычислял. Высчитывал
вероятности. Его походка была нездоровой, но его мозг был великолепен,
поэтому все события и случаи, все желания и средства их выполнения
переводились в его голове в стройные математические формулы и это значило,
что он ничего не делал до тех пор, пока все не просчитает. В них обоих была
эта жила - неумолимая воля взрослых людей.
- Да ты и сам сможешь заполнить такой квадрат числами. Это не трудно,
если будешь знать принципы, - сказал мистер Берман, кашлянув от сигаретного
дыма.
Неделю или две спустя случилось что-то из ряда вон выходящее, мистер
Берман разослал всех людей из офиса с какими-то поручениями. Вскоре в офисе
никого не осталось кроме меня и его. Он поманил к себе пальцем, написал на
клочке бумаги адрес, где-то на 125-ой улице и имя, Джордж. Я проникся: вот и
пришел мой шанс! Не задавая никаких вопросов, даже толком не расспросив,
где, собственно, этот дом находится, а находился он в Гарлеме, где я сроду
не бывал, я сразу побежал, решив, что возьму такси и пусть водитель сам
найдет дорогу. Из чаевых и сдач от поручений принести выпить и закусить у
меня скопилось четыре доллара с мелочью и я подумал, что лучшего применения
им мне не найти. Тогда я смогу показать насколько я шустр. Но останавливать
такси мне тоже ни разу не приходилось и я очень удивился, когда одна машина
с шашечками притормозила около меня. Я прочитал адрес таким тоном, будто с
рождения только и делаю, что езжу на такси, влез внутрь и захлопнул дверь.
Фильмы научили меня правильному обращению с таксистами, мое лицо было
бесстрастным, несмотря на ликование от предстоящей поездки. Спустя
пол-минуты, проехав всего квартал на красной коже заднего сиденья, я решил,
что отныне - такси мой новый, самый правильный способ передвижения.
Мы проехали Гранд-Конкорз и по мосту на 130-ую улицу. Пунктом
назначения оказался магазин на углу 125-ой и Ленокс-авеню. Я приказал
таксисту ждать тем же безучастным тоном почерпнутым из кино, но он ответил,
что, мол, сначала заплати за доставку сюда. Я заплатил. Едва я вышел из
машины, то увидел мужчину с громадными припухлыми глазами и синяком на щеке.
Это и был Джордж, он стоял за стойкой, прикладывая кусок льда себе под глаз,
струйки воды сбегали вниз по лицу. Это был худощавый негр, с серыми волосами
и серой щеточкой усов. Он весь вздрагивал и не только его волосы, но и он
сам весь был пепельно-серый. Рядом сидели несколько его друзей, не
покупателей. Они тоже были неграми. В шерстяных рабочих кепках, несмотря на
жару, и никто из них не был рад моему появлению. Я ничего им не сказал,
просто смотрел на них. И ощущал себя представителем той силы, которую они
боялись. Я взглянул через витрину на проходящего черного парня и заметил,
что стекло разбито, а на линолеумном полу валяются его осколки. Такси на
обочине, вроде и правильно припаркованное, выглядело не из этого мира, да и
сам мир выглядел чужим; темный магазинчик, будто отломанный айсберг отплывал
от шельфа мистера Шульца. Джордж сунул руку в один из ящиков для мороженого
и достал коричневый пакет, завернутый сверху обычным способом, положил его
на мраморную стойку.
- Ничего не могу поделать, теперь я работаю на них, - сказал он,
прижимая лед к щеке, - Скажи ему! Видишь, как вышло? Скажи ему. Пусть он
провалится в преисподнюю, это ему тоже передай. Все белые - ублюдки. Все
вместе.
Всю дорогу назад в Бронкс я проехал стиснув пакет в руках. Я не
посмотрел внутрь, зная, что там сотни долларов. Я был счастлив и так -
отныне я официальный человек в системе. Мелькнула мысль про Джорджа? Но, по
большому счету, мне было наплевать. Радовало все, даже поездка за свой счет
без чувства страха, и то, как ни был он зол, он сразу принял меня за еще
одного человека мистера Шульца, профессионала, чье лицо всегда безлично,
несмотря на боль и беду того, к кому он приехал, он ведь приехал за деньгами
и он их получит, вот и все. Я ехал через реку и мое сердце билось,
благодарное красоте и очаровательности существования. И текла подо мной
вонючая речка Гарлем и извергали дымы трубы заводов на той индустриальной
стороне.
Шестая глава
Для меня все было о'кей, но для банды Шульца именно в дни моего
появления наступили плохие времена. И так было до тех пор, пока Дикси Дэвис,
этот юрист, на которого Шульц все время ругался, не выработал некий
хитроумный план, как сдаться на милость федеральной службе налогов, точнее,
главному районному чиновнику. Если вы не представляете себе насколько
запутанно это выглядит на практике, то вряд ли поймете, почему мистер Шульц
так надеялся, что его официально вызовут в суд и возбудят дело, и целыми
днями ходил взад-вперед, ни о чем другом не думая и не мечтая, а однажды, не
по пословице, а по жизни, рвал на себе в отчаянии волосы, потому что до тех
пор, пока он не будет вызван повесткой в суд, и уже в суде, в ходе
рассмотрения дела не заплатит налог, он не может заниматься бизнесом. С
другой стороны и суд не был панацеей - ведь до тех пор пока он не был
уверен, что выиграет дело, какой резон ему было вообще желать этого. К
примеру, если бы суд проходил в Нью-Йорке, где его имя было на слуху и где
он имел, скажем так, своеобразную репутацию, дело бы он проиграл независимо
от состава жюри присяжных. Вот в этом и заключалась вся суть бесконечных
переговоров между Дэвисом и службой налогов. Шульц хотел определенных
гарантий перед явкой в суд. Эти гарантии были очень простыми - его должны
были не арестовывать, а отпустить под залог.
Он говорил мне, что преступный бизнес, как и любой другой, требует
постоянного к себе внимания со стороны владельца, потому что всем наплевать,
как идет его, хозяина, бизнес. Его дело - его и заботы, его бремя, ему и
следить, чтобы все шло без сучка и задоринки. Но самое важное, чтобы бизнес
постоянно рос, потому что, как он объяснил, если сегодня ты достиг тех же
результатов, что и вчера, т.е. не вырос, это значит, что бизнес начинает
умирать. Бизнес, это как живое существо - прекратив расти, начинает стареть.
А уж если говорить об особенностях его сферы деятельности, очень сложной не
только в области спроса и предложения, а также в обращении с людьми и даже
присущей ей некоторой дипломатии, не говоря уж о самих деньгах, об их
выплатах, что само по себе требует целого отделения контроля, так вот, люди,
на которых можно положиться, рождены вампирами, им нужна твоя кровь, твои
деньги, и если они их не получат, то они затаиваются и исчезают в тумане, и
тебе надо, чтобы ты постоянно был виден в своем бизнесе или он от тебя
уйдет. Все, что ты построил, возьмут другие, т.е. чем больше ты
преуспеваешь, с тем большей уверенностью можно сказать, что число засранцев,
желающих отнять у тебя дело, растет. Он не имеет в виду закон, он имеет в
виду конкуренцию, этот род деятельности не привлекает джентльменов, и если
они найдут щель в твоих доспехах, то тут же последует удар клинком в тело,
если у тебя всего лишь один раз рядовой заснет на посту или какого-нибудь
рядового сманит конкурирующая организация, уже не говоря о твоем собственном
отсутствии на командном месте, то все, тебя уже нет, любая брешь, любая
слабина - это твой конец, они тебя не боятся, они тебя сожрут, ты будешь
мертв, более того, в том, что от тебя останется, не сразу признаешь тебя
самого - гроб будет заполнен мясом, костями и мозгом.
Я воспринял его сетования на жизнь как свои собственные, да и мог ли
иначе? Мы сидели на застекленной задней веранде его дома, двухэтажного, из
красного кирпича, в Сити-Айленде. Он - великий человек, доверил свои мысли,
свои заботы сиротке Билли, парню - талисману, неожиданному и необъяснимому
протеже. Он уже вспомнил тот момент, когда в первый раз оценил меня и мои
способности к жонглированию, как же теперь я мог не воспринять темные тучи
над его душой и не почувствовать их как свои собственные? Как мог я
позволить раствориться изводящему страху потери, несправедливости,
пересушивающей самое нутро, героическому удовлетворению от того, что выжил,
что не сдался, способности видеть людей насквозь? Вот он дом, его секретный
угол, где мистер Шульц останавливался, когда не находился на своей
охраняемой территории - вот он, этот дом, обыкновенный, таких сотни в
округе, только на этой короткой улочке, где вокруг одни времянки
одноэтажные, он все-таки выделяется. Эдакий островок. И все это было в нашем
Бронксе и я отныне тоже знаю про это место (география дома - секрет,
посвящены в него всего несколько человек, я в том числе), это дом мамы
Ирвинга, она ходит вокруг с мокрыми руками, готовит, убирается. Эта улочка
засажена жесткими ясенями, их мало, но они точно такие же, как в городских
парках. Мистер Берман тоже знает, потому что это он однажды привез меня
сюда, он каждый день привозит отчеты по работе боссу. И пока я сидел на
веранде, а они смотрели бумаги, мне пришло в голову, что все соседи вокруг,
а может и весь квартал, тоже знают, иначе ведь нельзя - нельзя не знать,
если такая знаменитость ходит по этой улице, машина знаменитости - всегда на
обочине, две личности на заднем сиденье.
Так вот дом на самом берегу, даже на Нью-Йорк не похоже, холмы здесь
другие, дороги не заасфальтированы, долины не похожи на город-метрополис -
на этом островке много солнца и люди, живущие здесь, должны чувствовать
что-то особенное, некую изолированность от мира, такую, какую ощущал я сам,
наслаждаясь связью с иным микрокосмом, видом на пролив Саунд, который был
для меня как океан, далекий до горизонта, серый, лениво перекатывающий
волны, будто это скаты домов и камень стен, волнуемых землетрясением, будто
он был огромным монументальным телом, слишком большим, чтобы иметь врагов.
За оградой высился над водой причал, с лодками и моторками всех мастей,
подвешенных на балках или вытянутых на песок, несколько болтались,
пришвартованных на цепях. Но одна лодка, привлекшая мое внимание, была
закреплена веревкой и была готова, судя по виду, к немедленному отплытию:
это была скоростная моторка, из красного дерева, покрытая лаком, с кожаными,
коричневыми сиденьями, с бронзовой, начищенной окантовкой переднего стекла.
Руль был как у автомобиля, а на корме весело трепыхался звездно-полосатый
флажок. Еще я увидел щель в ограде, тропка от дома напрямую вела через забор
к воде и причалу, я понял, что это - отходной путь для мистера Шульца. Как
же я восхищался его жизнью, с ее укусами со всех сторон, с постоянным
вызовом правительству, которому ты не нравишься, которое тебя не хочет
терпеть, а хочет разрушить все твое, и поэтому ты должен сам себе построить
защиту с помощью денег и людей, развертывая вооруженную линию обороны,
покупая союзы, патрулируя границы, как бы разделяя себя и его - это
государство, своей волей, умом и воинственным духом, и проживать в самой
середине этого монстра, в самом его нутре.
И помимо этого еще умудряться оставаться в живых в постоянных тисках
опасности, не давать им сжиматься до смерти, всегда чувствуя их неумолимый
пресс - вот что возбуждало меня. Поэтому люди в округе никогда не донесут,
его жизнь здесь - это честь им, это слава им, это как постоянное напоминание
всем, что жизнь может ярко гореть в крошечном промежутке между рождением и
смертью и такое же чувство они могут получить лишь однажды, или в церкви, в
минуту откровения, или в наивысшую точку самой романтической любви.
- Боже ж ты мой, я должен был зарабатывать все. Никто никогда не дал
мне ни одного цента, я вышел из ниоткуда и все-все сделал сам! - сказал
мистер Шульц. Он сидел, пыхтел сигарой, погруженный в раздумья. - Да, были и
ошибки. Не ошибешься, не научишься. А на другого дядю я работал только один
раз. Мне было 17 лет и меня послали в Блэкуэл-Айленд, вскрыть домишко.
Адвоката для меня не нашлось и они хотели послать меня в колонию для
несовершеннолетних, с отсрочкой от настоящего приговора, в зависимости от
поведения. Наверно, это было честно с их стороны. Скажу тебе, если бы тогда
у меня были такие ушлые юристы как сейчас, жизнь моя была бы другая. Эй,
Отто? - воскликнул он, смеясь, но мистер Берман, сдвинув панаму на лицо,
посапывал и я подумал, что ему, наверно, уже не раз приходилось слушать про
тяжелую жизнь Голландца от него самого. Не раз и не два. - Будь я проклят,
если бы стал целовать их в задницу. Чтобы они меня отпустили. Черта с два! Я
им всем такое устроил! Вообще более задиристого сукиного сына они не видели,
пришлось им послать меня в исправительную школу, в деревню, к коровам и
навозу. Знаешь что такое исправительная школа?
- Нет, сэр, - ответил я.
- Это... скажем, вовсе не пикник на природе. Я росточком-то не вышел,
был примерно как ты сейчас, маленький такой, тонкокожий ублюдок. А плохих
ребят там было в излишке. И я знал, что начинать надо как можно раньше,
иначе заклюют. Поэтому гонору у меня было на десятерых. Чихал абсолютно на
всех. Дрался по малейшему поводу. И выбирал самых здоровых. Делал из них
куски дерьма, одного за другим. Я даже убежал оттуда потом, это было
нетрудно... Перелез через забор и шлялся по лесам сутки, пока не поймали.
Присовокупили за побег еще пару месяцев. Ходил весь ободранный, изорванный и
вонял лесом, как зомби. Когда меня наконец отпустили оттуда, они сами были
этому рады до смерти! Ты, кстати, в какой банде?
- Ни в какой, сэр.
- А как же ты хочешь стать кем-то? Научиться чему-нибудь? Я вырос из
банды. Это - учебный полигон. Никогда не слышал про банду Лягушатника?
- Нет, сэр.
- Господи! Это была самая известная из старых банд Бронкса. У вашего
поколения нет памяти. Ведь это была первая банда первого Голландца Шульца,
ты что не знаешь? Самый крутой уличный боец среди живших! Он носы откусывал.
Он яйца отрывал... Моя банда дала мне эту же кличку, когда я вышел из
исправилки. Этого требовалось заслужить. Я всем показал, что хочу и могу
быть тузом, самым крутым. Поэтому меня и назвали Голландцем Шульцем.
Я прокашлялся и посмотрел через стекло веранды и кустарник на воду, где
маленькая парусная лодка проплывала недалеко от берега.
- И сейчас есть банды, - сказал я, - но они в основном состоят из
тупоголовых юнцов. Я не хочу платить за чужие ошибки. Только за свои. Я
думаю, что сейчас, чтобы научиться - надо сразу идти наверх.
Я прикусил язык, не смея смотреть ему в глаза. Глядел вниз, на свои
ноги. И чувствовал его пристальный взгляд. Дым сигары вползал в меня как его
едкий взгляд.
- Эй, Отто! - крикнул мистер Шульц, - Проснись, черт! Ты пропускаешь
массу интересного!
- Вот как! Ну это только ты так думаешь! - сказал мистер Берман из-под
панамы.
x x x
Все, что случалось, не было одномоментным; день и ночь я проводил с
ними, никаких расписаний не устанавливалось, никаких планов, кроме
настоящего времени, я внезапно садился с ними в машину, мы ехали, глядели в
окно на жизнь, бегущую мимо; меня порой охватывало странное чувство
нереальности происходящего, если светило солнце, то оно светило слишком
жарко, если наступала ночь, то темень была - хоть глаз выколи, все движения
мира вокруг меня казались не просто жизнью, а сложной игрой, где все играли
в конспирацию от всего остального, и то, что было естественным для всех,
становилось неестественным для меня, то, что я делал, искажало моральные
требования к действительности. Мое желание исполнилось, я постигал азы,
будучи на самой вершине.
Вот один из уроков: меня высадили на углу Бродвея и 49-ой улицы и
приказали смотреть, что здесь случится. Больше ничего, никакой привязки ни к
зданию, ни к авто, ни к человеку. Машина тут же умчалась, через несколько
минут появилась другая, с мистером Берманом - черный "Шевроле" совершенно
неприметный в общем потоке грузовиков, желтых такси и автобусов. Ни Микки,
шофер, ни мистер Берман не взглянули на меня, когда проезжали мимо и я
решил, что так надо и тоже не смотрел на них. А "Шевроле" стало появляться и
проезжать каждые пять минут. Я стоял в дверях ресторана Джека Дэмпси,
который еще не открыли, было около девяти утра, Бродвей был свеж, только что
открылись газетные киоски, стали появляться продавцы булочек с сосисками и
колы, открылись и несколько магазинчиков, торгующих миниатюрными свинцовыми
статуэтками Свободы. На втором этаже здания, через 42-ую улицу был
танцевальный зал, большое окно открылось и кто-то заиграл на пианино. Здесь
сейчас был местный Бродвей, его исконные обитатели, те, кто появлялся в
утренние часы, до открытия баров и магазинов, те, кто жил над кинозалами,
те, кто выводил на прогулку своих псов, чтобы заодно купить газету и бутылку
молока. Разносчики булок спешили с тележками из пекарен в булочные, фургоны
развозили туши говядины, ражие молодцы вынимали их из передвижных
холодильников и бросали на роликовые скаты в подвалы ресторанов. Я смотрел,
наблюдал и заметил дворника с метлой и белой летней кепкой с оранжевым
козырьком, он чистил улицу от конского навоза, обрывков газет и прочего,
накопившегося за ночь мусора. Широкой лопатой сгребал все в кучки и
забрасывал в бачок на тележке, совсем как домохозяйка на кухне.
Спустя какое-то время прошла поливальная машина и улица заблестела как
свежесмазанная сковородка - я тут же заметил, что на углу с 70-ой улицей
зажглись цепи огней над входом в театр Льюиса. Слепило солнце и прочитать
бегущую строку новостей вокруг здания "Таймс" было тяжело. Черный "Шевроле"
подъехал еще раз, мистер Берман на этот раз взглянул на меня и я
забеспокоился, быстро оглядев улицу. Но движение машин было самым обычным и
люди вокруг шли по своим делам. Обычные люди по обычным делам. Какой-то
человек в костюме и галстуке подошел к углу и поставил ящик с яблоками на
асфальт, сверху табличка - "Яблоко - 5 центов". Утро, как утро, подумал я
еще раз, может их интересует окно позади меня, где Джек Дэмпси был снят
прямо на ринге в Маниле. Рядом висели фото поменьше, где другие боксерские
знаменитости трясли руки кому-то еще, но потом мой взгляд в зеркальном
отображении ресторанного стекла уперся в противоположное здание. Я
повернулся. Из окна пятого этажа вылезал мужчина с ведерком и губкой для
мытья окон, его пояс был прикреплен к крючьям, вбитым в стену рядом с окном.
Он повис и начал работать: намылил окно. Вскоре я увидел еще одного мужчину,
этажом ниже, который прикрепил себя к крючьям точно так же, и тоже собирался
приступать к работе. Я понаблюдал за ними и почему-то мне стало ясно, что
именно за ними меня и приставили смотреть. За мойщиками окон. На тротуаре,
под ними, появился знак "А", предупреждающий прохожих, что сверху идут
работы. Этот же знак был на эмблеме их профсоюза. Я пересек Бродвей и встал
на юго-западный угол 49-ой улицы и 7-го авеню, поднял голову выше и заметил,
что от двух балконов, почти под самой крышей, тянулись вниз тросы и, где-то
на высоте 15-го этажа, висела подвесная корзина с еще двумя рабочими. Там,
под крышей, окна были громадными, им не удалось бы помыть их, используя
крючья в стенах. Вот эта корзина внезапно накренилась, трос с одной стороны
лопнул, взлетая как бич к самой лебедке, мужчины нелепо взмахнули руками и
съехали по корзине в сторону. Один из них не сумел зацепиться и ухнул вниз
прямо на тротуар. Не помню, кричал ли я, видел ли кто или слышал
случившееся, но когда мойщик еще летел вниз, за несколько секунд до смерти,
вся улица знала, что случилось. Машины резко тормозили, одна за другой,
будто связанные общей цепью. Раздался визг тормозов, он как бы предупредил
пешеходов во всем квартале, что случилась катастрофа, будто нормальная
работа, о которой все знали, резко прекратилась и люди об этом узнали
моментально. Тело мойщика, у самой земли принявшее горизонтальное положение,
а летел он кувыркаясь, ударилось о крышу автомобиля и раздался взрыв, будто
выстрелила пушка. Я с удивлением смотрел, что то, что осталось от мойщика,
эта груда костей и плоти, пробившая металл кузова, еще немного шевелилась
после удара, будто какой-то гигантский червяк импульсивно двигал членами.
Жизнь уходила, борясь.
Мимо меня промчался конный полисмен. Второй мойщик сумел зацепиться за
корзину и висел, раскачиваясь. Его ноги судорожно искали выступ, хоть какой,
но стена была гладкой, он кричал благим матом, а корзина как маятник,
раскачивалась на одном уцелевшем тросе и амплитуда хода не была высчитана
для его спасения. Какая сила была в его руках и мускулах пальцев? За что мы
все так держались в этом мире бездонных глубин, которые давали нам шанс
выжить и на воде, и в воздухе, и на мостовой - и могли внезапно открыться и
явить свою грешную притягательность и увлечь за собой вниз - в грохоте, в
шуме, в выстреле? Бело-зеленые полицейские фургоны неслись к месту
происшествия со всех сторон. С 57-ой улицы на Бродвей заворачивала пожарная
машина с выдвижной лестницей. Я не мог двинуться с места, оцепеневший от
вида смерти.
- Эй, малыш!
Сзади меня стоял "Шевроле" мистера Бермана. Дверь открылась. Я подбежал
к машине, влез внутрь и Микки тут же тронулся.
- Никогда не уподобляйся деревенским остолопам, малыш, и не разевай
рот! - сказал мистер Берман, - Тебе было велено стоять, вот и надо было
стоять!
Если бы не его слова, я бы не удержался и обернулся назад, даже зная,
что мы проехали уже достаточно и за машинами, забившими все место
происшествия, ничего не видно. Я проявил волю и заставил себя не дергаться и
смотрел вперед, молча.
Микки держал обе руки на руле, изредка правой переключая скорости. Если
круг руля представить в виде часов, то его руки были на 10 и 2. Он вел
машину спокойно, но не медленно, никого нагло не обгоняя и не подрезая,
используя малейшие возможности, чтобы проехать быстрее. На светофорах он
спокойно ждал зеленого света, не пытаясь проскочить на желтый. Микки был
шофер высокого класса, и этим все сказано, он сливался с машиной и когда ее
вел, то все чувствовали, насколько легко и изящно у него это получалось. Сам
я не удосужился научиться управлять машиной, но знал, что для Микки 100 миль
в час - или 30 - не имеют значения, он вел бы ее на всех скоростях так же
уверенно и спокойно. Сейчас, в свете беспомощного падения мойщика окон,
компетенция Микки была как молчаливый упрек в подтверждение замечания
мистера Бермана.
За все это время, что я знал Микки, не помню, чтобы я обменялся с ним
хоть парой слов. Может он стеснялся говорить. Его ум заключался в его
толстых руках и глазах, изредка бросающих взгляд в зеркальце заднего обзора.
Глаза у него были голубые, голова абсолютно лысая, уши стянуты назад, на шее
толстые складки. Когда-то он был боксером, но никогда не выигрывал даже
отборочных клубных соревнований. А знали его по тому случаю в Джером-арене,
где Шоколадный Малыш, тогда он только-только начал подниматься, отправил его
в полный нокаут. В общем, как я слышал.
Не знаю почему, мне хотелось плакать.
Микки завез нас в какой-то гараж на Вест-Сайде и, пока я с мистером
Берманом зашли в закусочную напротив похлебать кофе, поменял машину и
появился под окнами на "Нэш", номера были черно-оранжевыми, другими.
- Безгрешные не умирают, - сказал мне мистер Берман, - А поскольку
грешны все, смерть ожидает нас всех. И ее надо ждать.
Затем он подвинул мне одну из игрушек: на плоскости в квадратной
коробке было 15 квадратных жетонов, с порядковыми номерами, и одно пустое
место - надо было двигать жетончиками, не вынимая их, чтобы все расставить
по порядку, от 1 до 15.
Как я говорю - это было что-то вроде вступления в армию, я пришел и
записался. И первое, чему я научился - у них не было обычных правил для дня
и ночи, существовало несколько типов света, и мешать их было нельзя, если
свет такой, то он и должен быть такой, самый черный и тихий час был лишь
только одним из типов света.
Никаких попыток ни с чьей стороны на предмет объяснений, почему все
прошло именно так, никогда не было и никто не пытался ничего оправдать. Я
это знал и не задавал вопросов. Затвердил сразу, что у них есть одна строгая
этика поведения, все обиды нормальные в нормальной жизни и здесь нормальны,
все острые проявления чувств справедливости здесь такие же, как и везде, все
уверенности в правоте и неправоте - тоже, если уж ты принял первую
извращенную предпосылку их поведения. Но вот над ней мне предстояло еще
поработать. Я обнаружил, что легче всего говорить с мистером Шульцем. Его
пара-другая слов проясняла для меня все. Я решил, что я уцепил идею, но не
прочувствовал ее до конца, чувством идеи обладает лишь ее создатель и кто
он, могло выясниться лишь в присутствии мистера Шульца.
Пока меня одолевали подобные мысли, я смог вычислить на каком плотном
уровне происходили вещи, которых все ожидали в тихие полуденные часы на
заднем крыльце дома в Сити-Айленде.
Мистеру Шульцу принадлежал Эмбасси-клаб. Это была одна из его
многочисленных недвижимостей доступная для публики, с канопе наверху, на
котором было его имя. Из газет я знал о ночных клубах: кто туда ходит и
какие прозвища у этих людей, многие из высших слоев. Я знал, как они
обмениваются приветствиями, все эти кинозвезды, художники и другие
представители элиты, звезды спорта, писатели и сенаторы, знал, что там
проводятся всякие шоу, играют оркестры, поют блюзы белые девочки или
негритянки, знал, что там есть вышибалы и девочки в коротких юбчонках и
шляпках, которые ходят между столиками и торгуют сигаретами с подносов; все
это я знал, но вот видеть воочию не приходилось.
Поэтому я был приятно поражен, узнав, что они посылают меня туда на
работу. Помощником официанта. Вы только представьте, я - малыш, в ночном
клубе в самом центре!
Но проработав неделю я не мог уже сказать, что там мне все нравилось.
Во-первых, никакими знаменитостями там и не пахло. Приходили неизвестные
личности, выпивали, закусывали, танцевали под оркестр, но они были не теми.
Я сразу понял это - потому, что они сами оглядывали зал в поисках ТЕХ, ради
кого они сюда пришли.
Вечерами, до 11 часов, пока не начиналось шоу, в клубе было пустовато.
Зал был голубым; голубой свет падал на сиденья вдоль стен, на столики с
голубыми скатертями и на маленькую танцплощадку в центре, рядом со сценой
без занавеси - оркестр состоял из двух саксофонов, трубы, пианино, гитары и
ударных. Девочки, вернее девочка, была лишь в гардеробе, девочек с
сигаретами не было, репортеры, ищущие для "желтой прессы" жареных новостей,
сюда не забредали. Место было мертвым, а мертвым оно было потому, что мистер
Шульц не мог здесь показаться. Привлекал людей он. Люди любят появляться
там, где что-то произошло или произойдет. Они любят силу. Бармен за стойкой,
рукава засучены до локтя, зевал. На самом плохом, в плане расположения,
столе, около входной двери, на сквозняке, каждый вечер сидели два помощника
инспекторов налоговой службы. Они заказывали слабые коктейли, которые не
пили, и лишь безостановочно курили. Я усердно менял пепельницы. На меня они
не смотрели. На меня никто не смотрел. Я был настолько незаметен в своем
коротком сером пиджачке, что, наверно, считался частью обстановки. Меня не
замечали даже официанты и я этим почему-то гордился. И это делало меня
ценным. Потому что я был послан сюда мистером Берманом с необычным
наставлением: держать все в поле зрения и все замечать. Я смотрел и замечал.
Какими же идиотами становились люди, приходящие в ночной клуб - 25 долларов
за бутылку шампанского вызывали у них дикий восторг, 20 долларов всунутые
распорядителю на входе - и вот он ведет посетителей в зал, усаживает их,
хотя вокруг полно свободных мест. Весь ресторан был тесноват, на сцене,
близко-близко от столиков, стоял оркестр, получалось, что он как бы между
рядов. Ребята из оркестра баловались "травкой", даже певичка. На третью или
четвертую ночь моего пребывания, протянула мне ладонь, на которой была
папироска с прищепкой - я втягивал в себя дым, глотал его, повторяя их
манеры, втягивал этот горький чай, в мою глотку вливался жар угольков и я
кашлял, а они смеялись, но смех их был снисходительным. Все, кроме певички,
были белые ребята, чуть старше меня. За кого они меня принимали? За студента
на приработке? Я молчал, пусть думают, что хотят. Мне же для полного
свыкания с ролью не хватало лишь очков в костяной оправе, как у комика
Ллойда.
На кухне главным шефом был здоровенный негр, он курил сигареты,
стряхивая пепел на жаркое, не расставался с тесаком, которым он пугал и
гонял официантов и вообще всю обслугу. Он покрикивал и иногда раздражался
гневными тирадами, зверски попыхивая сигаретой среди вкусного царства.
Единственный, кто его не боялся, был хромой, с серыми волосами,
старикан-негр, мойщик посуды. Я смотрел как он погружал свои руки в мойку,
заполненную кипятком и тарелками, и удивлялся - тот никогда не обжигал своих
рук. У нас с ним установился контакт. Я приносил ему посуду. Он положительно
оценивал мое старание помочь ему. Я вычищал тарелки от остатков пищи. Мы
были профессионалами. В кухне приходилось быть осторожным - пол был покрыт
несмываемым слоем жира; на стенах, будто приклеенное, отдыхало тараканье
племя, липкие ленты, развешанные там и сям, были черные от мух, иногда от
одного бидона с отбросами до другого проносились серые прожорливые животные
- крысы. Все это было за двумя дверьми на пружинах - за ними облитый голубым
светом - Эмбасси-клаб.
Когда выдавалась свободная минутка, я останавливался и слушал певичку.
У нее был премилый голосок и она так смотрела, будто перед ней необозримая
даль. Клиенты любили танцевать под ее пение, особенно женщины, им нравились
переживания, тоска одиночества и безответная любовь. "Я люблю его, а он
принадлежит другой. Он поет нежные песни не мне!" Она стояла перед
микрофоном и почти не шевелилась, наверно, обкурившись, боялась даже руки
поднять, но периодически, в самые патетические моменты песни, подтягивала
свое черное платье вверх, будто боялась, что оно спадет и все увидят ее
обнаженные грудки.
Около четырех утра в ресторан подъезжал, выглядевший свежо и нарядно в
своих ярких костюмах пастельных тонов, мистер Берман. В этом часу заведение
пустело окончательно: ни парней из налоговой службы, ни официантов, ни
оркестра. Но официально клуб как бы работал и единственным посетителем мог
быть лишь какой-нибудь полицейский, зашедший пропустить рюмочку "под
завязку" ночного дежурства. Я занимался делом - стаскивал скатерти со
столов, ставил на них стулья, попозже приходили уборщицы и мыли полы,
пылесосили ковровое покрытие и натирали воском паркет танцевального
"пятачка". Закончив работу, я шел по вызову в подвал, где прямо под залом
был оборудован, обшитый панелями, маленький офис. В офис вела железная
лестница, а входом служила пожарная дверь. Мистер Берман проглядывал чеки,
считал выручку ресторана и спрашивал меня о том, что я видел. Я, разумеется,
видел всякую ерунду: все для меня было новым - ночная жизнь Манхэттена
перевернула за неделю весь образ жизни. Я работал ночью, а спал - днем.
Жизнь била ключом вне меня, деньги текли рекой, но немного в другом
направлении, не как в офисе на 149-ой улице, здесь они не зарабатывались, а
тратились и переходили в голубой свет, шикарную одежду и глуповатые песенки
о любви.
Из разговоров с мистером Берманом я понял, что гардеробщица платит ему
за свое место, а не наоборот, как мог бы я подумать - для нее это была очень
выгодная работа, каждый вечер она покидала заведение не одна, а с очередным
ухажером, ждавшем ее под козырьком у входа. Но мистер Берман спрашивал не об
этом.
Я часто представлял свою малышку Ребекку. На высоких каблуках, одетую в
черное платье - мы танцевали. Мне казалось, что даже одна моя униформа
приведет ее в восторг. Спал я в этом самом офисе, ложился на диван, лишь
только мистер Берман уходил, и во сне занимался с ней любовью и ничего не
платил. Я ведь был с гангстерами и уже одно это было достаточным, чтобы она
любила меня просто так. О моих сновидениях мистер Берман тоже не желал
знать. Иногда я просыпался по утрам из-за вечной проблемы молодого организма
- приходилось что-то делать с бельем - я нашел китайскую прачечную, совсем
как коренной обитатель Бродвея, где мне отстирывали последствия эротических
мечтаний, пришлось и раскошелиться на покупки: трусы, майки, носки, рубашки
я тоже стал покупать на 3-ей авеню. Она уже стала моей. Я даже был доволен
собой, в центре мне жилось нормально. В отличие от Бронкса, центр уже стал
тем, кем Бронкс только собирался стать. А так, те же улицы и еще работа за
20 долларов в неделю. За уборку грязной посуды и постоянное внимание - от
этого у меня было напряжение в глазах и ушах. Для чего я смотрел на них
всех, не знаю. На третий или четвертый день моего пребывания в клубе видение
падающего мойщика окон стало стираться из памяти. Будто даже поведение на
Ист-Сайде было другим, даже для гангстеров. Спать я перешел на раскладушку,
просыпался под вечер, поднимался по железным ступенькам вверх, выходил через
пожарный выход на аллею и шел за угол в бар, там ужинали таксисты, а я
завтракал. О, завтраки у меня были огромные. Нищим старикам, пытающимся
проникнуть в кафетерий и вечно гоняемых владельцем, я покупал булочки или
кексы. Я отстраненно размышлял о том, как я устроился и думал о себе в
положительном ключе, не одобряя лишь то, что я не навещал маму. Однажды я
позвонил ей из телефонной будки и сказал, что меня с неделю не будет, но,
боюсь, она не запомнила. Пришлось ждать 15 минут, пока ее вызвали наверх из
подвала прачечной.
Все это было антрактом в пьесе моей жизни, тихим и спокойным антрактом.
Затем, после одной из ночей, у меня, наконец, появилась кое-какая
информация: в клуб приходил Бо Уайнберг, сидел там с компанией, ел, пил, и
даже заплатил оркестру. Тогда я еще не знал его в лицо, мне поведали о нем
ожившие официанты. Мистер Берман сообщению ничуть не удивился.
- Бо придет еще раз, - сказал он, - не обращай внимания на сидящих с
ним рядом - смотри кто будет сидеть у входа!
Спустя два дня мне представилась такая возможность. Бо появился с
миловидной блондинкой и парочкой: мужчиной в хорошей одежде и брюнеткой. Они
сели на лучшее место, рядом с оркестром. И все обычные посетители, наконец,
смогли убедиться, что на этот раз они пришли сюда не зря. Не потому что Бо
потрясающе смотрелся, хотя и это отрицать нельзя: стройный, смуглый,
безукоризненно одетый, зубы сверкали изумительной белизной и даже свет,
казалось, вобрался весь в него и исходил обратно другим оттенком, красным, а
и потому, что на его фоне все остальные сразу поблекли. Он с друзьями было
одет парадно, будто вся компания решила на пути из оперы домой зайти
перекусить. Он приветствовал многих сидящих вокруг, покровительственно
кивая, будто являлся владельцем заведения. Даже музыканты появились раньше и
сразу начались танцы. Словно по мановению волшебной палочки ресторан
превратился в самый настоящий ночной клуб, откуда ни возьмись валом пошли
посетители, забившие разом все места. Нью-Йорк сошел с ума. К столику Бо
подходили люди и представляли себя и знакомых. Ведь рядом с Бо сидел
какой-то известный игрок в гольф, не помню его имя. Гольф не моя игра.
Женщины смеялись, дымили сигаретами, окурки заполняли пепельницы с ужасающей
скоростью. Странно, но мне показалось, что чем больше народу приходило, тем
шире раздвигались стены заведения, тем сильнее звучала музыка и вскоре у
меня появилось ощущение, что в мире остался только ресторан - а за стенами
нет ни улиц, ни города, ни страны.
В ушах звенело, я носился ракетой, весь в мыле, но все-таки увидел
Вальтера Уинчелла, присевшего к Бо за столик на пару минут. Позднее Бо
обратился персонально ко мне, сказав, чтобы я передал официантам его
просьбу: подлить в бокалы двум инспекторам налоговой службы, сидящим у самой
двери на сквозняке. Восторг был полный. После полуночи вся компания решила
поесть и я помчался с подносом на кухню - серебряные щипчики с булочками на
тарелку - и на обратном пути еле удержался, чтобы не пожонглировать ими под
музыку. Звучал блюз, ритмичный и вольный. Но инструкций мистера Бермана я не
забывал. Человек, зашедший в ресторан за несколько секунд до Бо и севший у
бара, не был Лулу Розенкранцем с бровями монстра, не был он и Микки, шофером
с розовыми ушами, он не был тем, кого я мог видеть и запомнить на грузовиках
или в офисе на 149-ой улице, и вообще он был не из нашей организации.
Маленький и пухлый, он скромно сел у стойки, выкурил пару сигарет, выпил
минеральной воды. Послушал музыку, одинокий посетитель, скромный и
незаметный. Он ни с кем не говорил и свою шляпу положил рядом на поверхность
бара.
Позже, когда утро заглянуло в подвал, пробежавшись лучом по дренажной
трубе, мистер Берман поднял глаза от деловых бумаг ресторана и вопросил:
"Ну?", глаза, за роговицами очков, спокойны как всегда. Я глядел за тем
человеком и видел как тот оставил свой спичечный коробок в пепельнице. Но
момента проявить свою смекалку, предъявив его, еще не наступил. Он был
необходим мне для окончательной точки.
- Был какой-то залетный! - сказал я, - По всей видимости из Кливленда.
Я так и не поспал в то утро. Мистер Берман послал меня наверх к
телефону, дал номер, я позвонил, подождал, пока гудок не прозвенит три раза
и повесил трубку. Обратно я принес черный кофе и булочки. Уборщицы к этому
времени вылизали ресторан - он блестел в свете одной-единственной лампы над
баром, мирный и вальяжный, через густые шторы на входе едва пробивались
аккуратные снопики лучей солнца. Частью того, чему я выучился - было быть
полезным и видимым, а иногда полезным и невидимым. Второе я выбрал сейчас,
потому что мистер Берман потерял ко мне всякий интерес и говорить больше не
хотел. Я присел на ступеньки около бара, усталый и гордый за точное
выполнение инструкции. Неожиданно появился Ирвинг, а это значило, что мистер
Шульц тоже здесь и скоро появится в поле зрения. Ирвинг подошел к стойке,
опустил лед в бокал, разрезал лимон на четверти, плюхнул одну вслед за
льдом, добавил зельтцер...
