Е.Л.Доктороу. Билли Батгейт
страница №2
...у и еще раз в ширину, когда она уменьшилась до размеров почтовоймарки, я положил ее между ладоней, потом - оп! - разнял, но ее уже там не
было. О, вы, проклятые оболтусы! Жаль, что какое-то время мне надо было
примкнуть к вашей горе-компании, о, вы, жалкие ублюдки, измывающиеся над
своими младшими сестрами и братьями, вы, никуда не годные воришки булочек и
конфет, идиоты, домогающиеся воровской романтики, с вашими уже мертвыми,
бессмысленными глазами, бледной кожей, обезьяньими замашками - прощайте
навсегда! Оставляю вам комнаты внаем, вопящих младенцев, будущих нерях-жен,
медленную смерть в безысходности и закабаленности от работодателей,
предрекаю вам ваши преступления и достойное за них наказание, перспективу
"неба в клеточку" и одиночную камеру до конца своих дней!
- Смотрите! - крикнул я, показывая пальцем вверх. Их головы вскинулись,
ожидая, что мои 10 долларов вспорхнут в небо им на потеху, как это я часто
делал с их монетами, железками и кроличьими ногами, и в этот момент, когда
они еще ничего не поняли, я толкнул пару из них и рванул прочь!
Догнать меня было невозможно, но они попытались. Я пересек 177-ую улицу
и побежал на юг. Некоторые повисли у меня "на хвосте", другие ринулись на
параллельные улицы, веером охватывая все пути моего вероятного маршрута, но
я бежал по прямой, никуда не сворачивая. Вскоре они начали останавливаться,
чтобы подтянуть штаны, а я прибавил ходу и свернул, чтобы окончательно сбить
их с толку и вскоре остался один. Это была 3-я авеню. Я сел на приступок у
ломбарда, расшнуровал свои тенниски, расправил банкноту и засунул ее внутрь.
Зашнуровав, я побежал дальше, просто так, от радости, попадая то в тени от
домов, то в солнце, как в кадры фильма, чувствуя каждый теплый луч, как
прикосновение пальцев мистера Шульца.
Все последующие дни я был очень непохож на себя. Я был тих и слушался
старших. Как-то вечером стал убираться в доме и мама испытующе посмотрела на
меня поверх стеклянных стаканов, в которых вместо воды стояли свечи - это
была странность и скорбь жизни моей матушки - так вот, она посмотрела на
меня и спросила:
- Билли? Что ты натворил?
Момент был очень интересный и мне стало любопытно: а что же дальше? Но
уже через секунду ее внимание вновь поглотили стаканы с горящими в них
свечами. Она вглядывалась в них, будто читала, будто каждое колебание
огонька выражало букву ведомого только ей алфавита. День и ночь, зимой и
летом, она читала эту Библию - свечи! Их у нее было всегда много, она
заставляла весь стол стаканами и свечами. Другим людям такой стол с огнями
нужен разве что раз в году, ей он был нужен каждый день.
Я присел на выступ пожарной лестницы, стал ждать ночного ветерка и
продолжал думать то, о чем никогда прежде не думал. Тогда, перед пивным
складом, у меня и в мыслях не было ничего кроме жонглирования. Степень
надежд на чудо не превышала обычную величину, как и у всех околоскладских
ребят. Если бы я жил около стадиона "Янки", я бы знал, где вход для игроков,
а к примеру, живи я где-нибудь в фешенебельном Ривердэйле, мимо мог проехать
сам мэр и помахать мне рукой из машины. Это была обстановка, это были реалии
того места, где ты жил и для любого из нас они не значили больше, чем
значили. А часто даже еще меньше, как, к примеру, еще до того как мы все
родились, заезжал на Тремонт-авеню Джин Отри со своим ансамблем и выступал в
перерывах перед показами кинокартин - ну и что, это все окружало нас и было
нашим, оно само по себе ничего не значило, пока оно было нашим, оно лишь
удовлетворяло твои идеи о судьбе, проходило отметкой в мире, метило тебя:
тебя знают, тебя видели и твои перспективы на жизнь такие же, как у великих
мира сего и тех, кто рядом с великими. О, они узнали нашу улицу! Да, узнали.
Ну и что? Так думал я до того события, ведь не мог же я в самом деле
спланировать, что буду ежедневно жонглировать до тех пор, пока это не
заметит мистер Шульц. Просто так получилось. Но раз событие произошло, оно
может стать предзнаменованием. Мир в большинстве своем хаотичен и событиен,
но каждый случай потенциально пророчит тебе что-то. Сидя на приступке, одной
ногой на лестнице, другой - на горшке с засохшим цветком, я развертывал 10
долларов и свертывал.
Через дорогу стояло здание приюта для сирот, официально "Дом для детей.
Макс и Дора Даймонд". Это был дом из красного кирпича, с тонкими гранитными
полосками, окаймлявшими окна и крышу; внизу - огромное, полукруглое крыльцо,
сужавшееся кверху, оно состояло из двух половинок, разделенных входными
дверями. Стайки ребятишек покрывали ступени, они весело чирикали о чем-то
своем и с моего высока выглядели, как беспорядочная масса воробышек,
скакавших вверх-вниз, вправо-влево. Некоторые повисли гроздьями на поручнях,
окаймлявших крыльцо. Их было так много, что я удивился, где Макс и Дора всех
их размещают. Здание было маловато для школы и общежития, подразумевая своим
видом, что где-то сзади есть дополнительные корпуса, что, в условиях
застроенной тесноты Бронкса, даже для благотворителей-богачей Даймондов было
накладно, но, тем не менее, корпус был больше, чем казался; этот дом смог
приютить многих, он дал мне друзей детства и даже несколько детских
сексуальных приключений. Я заметил моего старого приятеля, из породы
неисправимых и невоспитуемых, Арнольда Мусорщика. Он толкал впереди себя
детскую коляску, доверху заполненную всякой дребеденью - основным богатством
Арнольда. Он работал от зари до зари. Я посмотрел, как он стаскивает коляску
в подвал, игнорируя малышей, крутящихся вокруг. Потом дверь в подвал
закрылась, он исчез.
Когда я был помоложе, приют был моим вторым домом. Ко мне так привыкли,
что воспитатели и не подозревали, что на самом деле мой настоящий дом -
напротив. Я жил так же, как и дети-сироты и так же получал свою долю синяков
и царапин. На свой дом я не смотрел. Вообще странно, почему я втесался в
другую компанию, ведь у меня была мама, которая, как и другие мамы, уходила
на работу и приходила с нее, и я имел нечто среднее между обеими жизнями,
семейная жизнь оставалась в тяжелом грохоте открываемых владельцем дома
дверей и последующим всхлипыванием матери до рассвета.
Я обернулся. Вся кухня была освещена свечами воспоминаний - одна
комната из всей квартиры медленно уплывающей в темноту вслед за улицей, как
сцена театра, и я подумал, а случаен ли выпавший мне шанс, не есть ли он
продолжение чего-то другого в моей короткой пока жизни? А напротив, налитый
жуткой силой, как лава из кипящего вулкана города, вздымался дом сирот -
почти полная копия моего дома.
Да, давненько я не играл там, в приюте, предпочитая шататься в другой
стороне, в районе Уэбстер-авеню. Там были ребята моего возраста, а не
сопляки. Я уже перерос средний приютский возраст. Но совсем связей не
прерывал - оставались девочки и все тот же Арнольд. Какая у него фамилия? А
так ли это важно? Каждый божий день он обходил помойки Бронкса, заглядывал в
мусорные баки и что-то находил: он совал свой нос во все мыслимые и
немыслимые места - под лестницы, обшаривал углы пустырей, задворки магазинов
и не пропускал подвалов. Кстати, в те времена, собственно мусора было
маловато и занятием Арнольда промышляли многие - старьевщики со своими
двухколесными тележками, торговцы с лотков, шарманщики, бродяги, алкаши, а
также все, кто видел хоть что-нибудь ценное - все они не упускали
возможности нагнуться и прикарманить ту или иную вещь. Но Арнольд был
гением, он находил ценность в том, что другие отвергали за полной
ненадобностью, в том, что даже опустившиеся попрошайки считали ниже своего
достоинства поднять с земли. Он обладал врожденным чутьем поиска. Разные дни
месяца он проводил в разных местах - мне иногда казалось, что уже одно его
появление на улице прямо-таки заставляло обитателей сорить из окон и дверей,
а он спокойно все собирал и сортировал. За те годы, что я его знал, вокруг
Арнольда сложилась своеобразная аура уважения к его труду, он ведь вовсе не
ходил в школу, не выполнял никаких обязанностей по приюту, жил как жил в
своем подвале, будто кроме него и мусора ничего не существовало. И самым
странным было то, что все это казалось настолько естественным, что никто и
представить не мог этого пухлого подростка с неглупым лицом, бессловесного
до известных пределов, иным. Казалось, он и его такая жизнь, монотонная,
чудная, если не сказать идиотская, дополняли друг друга, как две половинки
одного целого. Я смотрел на него иногда и думал, а почему так, как он, не
живу я сам? В любви к порванному, брошенному, забытому. В привязанности к
поломанному, разобранному, разбитому. В интересе к тому, что плохо пахло и
потому даже никем не разгребалось. В стремлении к непонятному в формах,
необъяснимому в целях и неразличимому в способах функционирования. В любви к
мусору, всеобъемлющей любви ко всякому мусору.
Я решил для себя кое-что, обычно не приходящее мне в голову, покинул
маму с ее свечами. Зацепился за пожарную лестницу, спустился вниз,
заглядывая по пути в окна нижних этажей на обитателей в их летнем дезабилье,
повис на последней перекладине, прыгнул на булыжник и бегом пересек улицу. Я
спрыгнул по гранитным ступеням приюта в подвал, в контору мистера Арнольда
Мусорщика, где круглый год пахло золой, где все сезоны было тепло и воздух
был сух до горечи, где легкая угольная пыль заполняла все помещение и
перемешивалась с запахом подгнивших луковиц и картофелин - все это я, без
сомнения, предпочитал вонючим коридорам и комнатам наверху, до отказа
заполненными вечно описанными матрасами и вечно сопливой ребятней. И я
сказал ему, что хочу пистолет. Сомнения в том, что у Арнольда не может
оказаться оружия, у меня как-то не возникло.
Как позже мистер Шульц поведал в порыве откровения, первое, что
чувствуешь - спирает дыхание от ощутимой тяжести в руке. Ты что-то пытаешься
думать, а сердце колотится, только бы они поверили, только бы поверили до
конца! Но ты еще не изменился, ты еще молокосос, с губами белыми от пенок,
ты надеешься на их помощь, они тебя научат, как с ним обращаться. И вот так
все это начинается, с этих самых страхов, с испуга в глазах, с волнения в
руках! Торжественный момент говорит сам за себя, он - это приз, это - букет
невесты! Потому что пистолет ничего не значит, пока он не твой. И что
происходит дальше? Ты понимаешь, что не стань он твоим, ты будешь мертвецом,
ты вызвал к жизни обстоятельства, но у них своя правда, своя ярость и ими
может воспользоваться любой, и все это ты понимаешь мгновенно, вбираешь в
себя гнев от осознания того, на что толкают тебя люди, уставившиеся на твой
пистолет, от осознания людской невыносимой муки за то, что ты наставил на
них свой пистолет! И именно в этот момент ты перестаешь быть молокососом, ты
ощущаешь свой гнев, который до этого дремал и ты меняешься, ты уже в самом
рассерженном состоянии за всю свою жизнь и волна ярости поднимается в груди
и заполняет тебя всего! Все! Ты больше не щенок, пистолет - твой, ярость -
там, где ей и положено быть - в тебе, а все ублюдки, стоящие перед тобой,
знают, что сейчас, если они не дадут того, чего ты хочешь, им - каюк! Ты
вспыльчивый, взрывной, неуправляемый! Почему? Потому что ты заново родился и
стал Голландцем Шульцем, вот почему! А уж потом все идет гладко, без сучка и
задоринки, ты словно прорвался в мощный вздох из небытия, потом выдохнул и
ты можешь назваться своим именем и уже весомо вздохнуть свежего воздуха
жизни и свободы!
Разумеется, в тот момент я ничего не понимал, но вес оружия в ладони
немедленно сообщил мне, каким парнем я могу стать. Сжав рукоять вещи,
которая даровала мне взрослость, я не имел никаких планов на жизнь, наивно
предполагая, что может сгожусь для мистера Шульца и что мне надо быть
готовым к тому, что я вообразил. Тем не менее, пистолет стал первым камнем в
основании.
Пистолет нуждался в смазке и очистке, но я мог ощущать его вес и мог
вытащить пустой магазин и снова задвинуть его назад с удовлетворяющим слух
щелчком, я мог убедиться, что серийный номер спилен, что значило, что
пистолет когда-то принадлежал братству - Арнольд подтвердил это, сообщив,
где он нашел ствол: в болоте за пляжем Пэлхам, во время отлива. Наглый нос
пистолета торчал из жижи, как сучок.
А уж название пистолета возбуждало меня больше всего - Автоматик! Самый
современный, тяжелый, но компактный, Арнольд сказал, что он в рабочем
состоянии, нужны только патроны, но у него их нет. Он спокойно, не торгуясь,
принял мою цену в три доллара, взял мою "десятку" и сунул ее в один из
чанов, где лежала его коробка с деньгами, вернул семь сдачи, рваными,
помятыми однодолларовыми купюрами и сделка была совершена.
Настроение сразу поднялось, весь вечер я ощущал себя на высоте, правый
карман штанов утяжелял мой железный друг. В кармане, я еще раз убедился в
своей интуиции, была дырка, будто специально созданная для ствола. Дуло
приятно холодило бедро, рукоятка покоилась в кармане, все аккуратно, будто
специально подогнано. Я зашел домой и отдал матери пять долларов, что
составляло менее половины ее недельной зарплаты в химчистке на
Уэбстер-авеню. "Где ты взял деньги?" - спросила она, сминая бумажки в
кулаке, растерянно улыбаясь. Не мне, а, как обычно, никому в частности.
Затем, не дождавшись ответа, снова повернулась к своему столу, заставленному
свечами. Я спрятал пистолет и снова пошел на улицу. Там уже сменились
действующие лица: ребятня сидела под домам под надзором мамаш, места на
обочине заняли взрослые, шла игра в карты на ступенях крылец, вился дымок
сигарет, женщины в домашних халатах сидели стайками, как девочки, выставив
коленки вверх, парочки прогуливались от фонаря к фонарю. Мне внезапно стало
плохо от такой идиллии бедности. Поэтому я посмотрел на небо - оно было
чистым - между крышами виднелись легкие облака. Все это привело меня к мысли
о моей верной подружке, Ребекке.
Она была проворной черноволосой девчушкой, кареглазой. Ее верхняя губка
была деликатно тронута намечаемыми лет через двадцать усиками.
Все сироты были в здании, ярко горели все окна. Я стоял внизу и слышал
неумолчный гвалт, с мальчукового крыла он был на порядок громче. Затем
зазвенел колокол, я спустился по аллее в маленький двор и сел ждать на угол
поломанного забора, окружавшего площадку для игр. Где-то через час почти во
всех окнах верхнего этажа свет погас и я подошел к пожарной лестнице.
Подпрыгнул, зацепился за перекладину, подтянулся и полез наверх.
Перегнувшись в окно моей любви, в окно комнаты, где спали старшие девочки от
11 до 14 лет, я нашел глазами кровать моей маленькой шалуньи. Ее глаза
широко раскрылись, но ни капли не удивились. Все подружки тоже не нашли что
сказать. Я провел ее через ряды их немигающих глаз к двери, что вела к
лестнице на чердак и крышу. На крыше, покрытой разномастной черепицей, еле
блестевшей в лунном свете, в закутке между двумя башенками я стал жадно
целовать ее, снимая ночную рубашку, трогать ее груди и соски. Затем я
медленно опустил руки, обхватил ее ягодицы и почувствовал, что она
поддается. И вот тут, пока я сам еще не зашел очень далеко, когда ее позиция
была наисильнейшая, я выторговал честную цену и вытащил из остатков один
доллар. Она схватила бумажку, смяла в кулачке и тут же, без церемоний, села
на крышу и стала ждать, пока я, прыгая то на одной, то на другой ноге, стащу
с себя штаны и все остальное. Стаскивая одежду, одной половинкой мозга,
необремененной страстью и похотью, прокручивал совершенно другой сюжет:
странно, люди типа мистера Шульца и меня, складывали наши деньги аккуратно и
нежно, вне зависимости от количества купюр, женщины же, моя мама и маленькая
Ребекка, тут же сминали их в комок и прятали в кулак, забывая о все прочем.
Или сидя в печали перед пляшущими огоньками с шалью на плечах, или - лежа на
крыше, раздвинув ноги - два раза за один доллар!
Третья глава
Когда катер вернулся к причалу, нас ожидали две автомашины с
работающими двигателями. Мне бы хотелось получить дальнейшие инструкции, но
мистер Шульц грубо засунул девушку, чье имя было не Лола, на заднее сиденье
первой машины, сел рядом и захлопнул дверь. Не зная, что делать, я
последовал за Ирвингом во вторую... Там было откидное сиденье, на него я и
уселся, мне в этом повезло - машина была заполнена до отказа. С другой
стороны - не совсем. Я сидел спиной к движению, лицезрея троих членов банды,
впритирку умостившихся прямо передо мной. Ирвинг и еще двое, все в
одинаковых плащах и шляпах, смотрели прямо перед собой, через ветровое
стекло на идущую впереди машину. Чувство было неприятным - как в плотном
бутерброде, со всех сторон гангстерская серьезность, давящая атмосфера и
оружие в карманах. Мне было бы лучше или в машине мистера Шульца, или вообще
где-нибудь на 3-ей авеню, в надземке - сидел бы себе в грохочущем вагоне по
пути в неблизкий Бронкс, да читал рекламу в сполохах промелькивающих где-то
внизу столбов. Иногда босс совершал непредсказуемые и глупые поступки, мне
казалось, что мое приближение к нему в банде - самый необъяснимый из них.
Моя персона без околичностей воспринималась высшим звеном, ее простые же
члены думали не знаю что; я тщился мыслью о том, что может быть мое
положение и расплывчато, но ведь я был скорее где-то подмастерьем, учеником,
сочувствующим, а не нормальным бандитом. И если я не прав, то я был такой
один-единственный, будто мою должность, или как назвать то, чем я занимался,
придумали специально под меня, и это должно было сказать хоть что-то сидящим
передо мной тупоголовым, но, увы, боюсь, ничего не говорило. Наверно, все
дело в возрасте. Мистеру Шульцу было за тридцать, мистеру Берману - за
сорок, все остальные, за исключением, пожалуй, Ирвинга, едва перешагнули за
двадцать. Поэтому я, для молодого двадцатилетнего парня, имеющего хорошую
работу и главное - перспективу профессионального роста - был просто
недоразумением. Мое, подростка, присутствие в разных ситуациях бизнеса было
неподходящим. Если не сказать хуже. И уж совсем оскорбительным для их
чувства собственного достоинства. Одним из тех, кто забирал Бо из ресторана,
был Джимми Джойо, он жил на Уик-авеню, за углом моего дома и его младший
брат учился вместе со мной, посещая пятый класс третий год подряд, пару раз
я замечал, как Джимми неодобрительно поглядывал на меня, как бы не замечая и
не воспринимая меня как человека, но он ведь знал, кто я есть на самом деле.
С ними, боевиками организации, я иногда представал в свете какого-то
непонятно-нахального каприза босса, даже не как мальчик, а скорее как
лилипут, некий шут при дворе короля, способный удрать от больших королевских
волкодавов с псарни. Своя псарня мистеру Шульцу нравилась, и жить в таком
окружении нравилось, а мне требовалось хоть как-то упрочить свое положение
среди них всех, хотя, где и когда мне мог представиться такой случай, я не
имел понятия. Ситуация, когда я сидел на откидном сиденье, упираясь ногами в
их коленки, была, разумеется, не та, на которую я рассчитывал. Никто не
комментировал мое присутствие на катере, но здравый смысл подсказал мне, что
я был свидетелем убийства - одного из самых главных, одного из капитально
подготовленных и что это значило для меня, полное доверие как члену банды
или доверие такого секрета тому, кто и так скоро будет очередной жертвой - я
не мог понять. Опасность жгла мне уши, я понимал, что мог бы в жизни
обойтись и без такого секрета, что я - законченный идиот - сам, сам
запрыгнул на катер! Пойманный мимолетным капризом мистера Шульца в его сети!
Боже мой! Меня охватила слабость и тошнота, будто я снова оказался в море. Я
подумал о Бо и представил, что он все еще опускается на дно - открытые
глаза, тазик с цементом на ногах... Несмотря на испуг, мелькнула мысль и о
Лоле, она ведь тоже все видела, а общая сентенция такова - убийцы не любят
оставлять в живых посторонних свидетелей. Но по ее поводу я почему-то не
очень волновался, сам не знаю почему, во всем этом деле что-то было скрыто
от меня. Я захотел ее увидеть, да и с какой стати паниковать? Она ведь еще
жива.
Все эти мысли отрезвили мой рассудок, я обратил свой взгляд в окно -
структура города, упорядоченная многолетней мыслью и заботой, мощь зданий и
сияние фонарей в черноте улиц, приглушили страх. Город успокаивал меня. Я
попытался снова поразмышлять о своих далеко идущих планах и имперских
амбициях. Если мои предчувствия изменяют мне, то класс и уровень восприятия
мира мистером Шульцем мне недостижим. Он ведет себя без излишней
обдуманности - так же должен делать и я. Нас вела общая судьба-злодейка, и,
если я верю себе, то должен верить и ему. Я оказался в восхитительном и
возбуждающем мире опасности, не вымышленном, а самом натуральном, в трех
измерениях, я стал опасен самому себе, опасен моему наставнику, опасен всем
опасностям, которые окружают его самого, т.е. его бизнесу, его жизни, полной
убийств; вне этого мира были полицейские. Четвертое измерение. Я распахнул
окошко, вдохнул немного свежего воздуха и расслабился.
Машины двигались в центр. Мы проехали по 4-ой авеню, затем через
тоннель, по пандусу, который окружал Центральный вокзал, потом поехали по
Парк-авеню, по настоящему, а не бронксовской подделке, мимо новых башен
Уолдорф-Астории с его знаменитой аллеей Пикока и не менее знаменитым
хозяином, неугомонным Оскаром. Все это я черпал из газет, из этой бездонной
бочки информации. Мы свернули на 59-ую улицу и последовали за трамваем, чей
звонок напоминал гонг на боксерских матчах, наконец, развернулись к обочине
Централ-парка и встали в тень статуи генералу Шерману, сидящему на усталом
коне. Дождь лил как из ведра, вода лилась не только с неба - безостановочно
работал многоярусный фонтан - вода стекала в большую емкость, окружающую еще
несколько фигур. Если бы Шерману захотелось отпробовать каменных фруктов у
женщины с корзиной, которая стояла на ярус ниже чем он, ему пришлось бы
перепрыгивать через весь бассейн. Мне никогда не были по душе монументальные
скульптуры. Для Нью-Йорка они - как неуместные изыски, привнесенные чужой
культурой, абсолютно не гармонирующие с духом города. Более того, они
выглядят аляписто и лживо; можно сказать много, но представить в Бронксе
каменных генералов на конях, или дам с корзинами фруктов, или солдат,
стоящих в патетическом окружении умирающих товарищей, поднимающих руки и
ружья к небу - невозможно! К моему изумлению мистер Шульц вышел из машины,
подошел к нашей и, открыв дверь, сказал: "Эй, малыш!", взял меня за руку и
вытащил под дождь. Я стоял, мгновенно мокрый, и думал, что, вот, стою здесь
в море воды и скоро я - жонглер, занесенный черт знает за чем в мир
бандитов, буду найден лицом вниз в грязной луже под каким-нибудь кустом
парка и что, если глубина лужи может служить мерилом моей ценности или того,
что я мог достигнуть, то, по всей видимости, лужа будет глубиной в дюйм -
вполне достаточно для бродячей собаки, которая решит вытащить меня за
штанину из грязи и слизать грязь с моих мертвых глаз. Но босс, подводя меня
к первой машине, сказал:
- Сопроводи леди в ее номер. Она не должна никому звонить, что бы там
ни случилось. Хотя она и не будет пытаться. Она сложит вещи. Ты сиди с ней,
а когда снизу позвонит кто-нибудь из моих людей, спускайся с ней вниз.
Понятно?
Я кивнул. Мы подошли к его машине и, хотя вода уже стекала с полей его
шляпы, он только сейчас достал черный зонт с заднего сиденья и открыл его.
Затем он дал девушке руку и помог ей выйти, вручив мне и ее, и зонтик; это
был приятный момент, мы трое - под одной шелковой полусферой, она загадочно
смотрела на него, полу-улыбаясь, он гладил ей щеку и тоже улыбался. Затем он
резко нырнул в машину и дверь еще не успела захлопнуться, как авто взяло с
места, взвизгнуло шинами и рвануло вперед. За ней умчалась и вторая машина.
Мы стояли в эпицентре бури. Тут до меня дошло, а где, собственно, мисс
Лола проживает? Я как-то продолжал думать, что раз уж мне дадены полномочия
по ее поводу, то она должна подчиниться мне и сейчас ждать. Но она сама
взяла мою руку двумя своими и, тесно прижавшись ко мне под зонтом, его
натянутая ткань звенела барабанной дробью, повела меня торопливо через 5-ое
авеню. Улица была просто затоплена дождем; стекающая с зонта вода поместила
нас в цилиндр с тонкой пленкой - краем. Мисс Лола, кажется, вела меня к
отелю "Савой-Плаза"... да, так и есть, швейцар выскочил из вращающихся
дверей, в руках зонтик, ринулся к нам, выказывая заботу; через несколько
секунд мы уже были в ковровом царстве - ярко освещенном, но уютном лобби.
Какой-то слуга в смокинге и полосатых брюках разъединил нас. Лицо у мисс
Лолы покраснело от возбуждения, она рассмеялась, глядя на промокший низ
своего платья, рукой взъерошила волосы, обрызгивая все вокруг, одновременно
глянула на клерка за стойкой - Добрый вечер, мисс Дрю, Добрый вечер, Чарльз
- ответила на приветствие полицейского, стоящего неподалеку в окружении
приятелей из обслуги. Так хорошо ему было стоять в сухости лобби, когда на
улице жуткое ненастье, а я, опустив глаза долу, ждал, с пересохшим горлом,
как она объяснит ему мое пребывание в таком отеле. Ведь я, с его точки
зрения, был обыкновенный голоштанник с улицы. Я пытался не оборачиваться
назад к вертушке-двери - моей спасительнице в случае бегства. Впереди, за
кривыми изгибами дверцы лифта, угадывался проход, который, как я думал, тоже
ведет на улицу. Я молился, что мистер Шульц знал, что делал, послав меня
сюда, молился, чтобы мисс Лола проявила понимание и даже помощь мне,
неуклюжему в окружении роскоши, мисс Лола, мисс Дрю, кто бы она ни была и
что бы она ни пережила этой ночью в связи со смертью близкого ей человека, с
которым ей, возможно, было очень приятно ходить в рестораны и ложиться в
постель. Но никаких объяснений с ее стороны на последовало, будто она только
и делала, что каждую ночь заходила сюда с очередным пацаном в дешевой
куртке, старых синих брюках и чисто бронксовской стрижкой; взяв меня за
руку, она проследовала в лифт вместе со мной. Я будто превратился в ее
компаньона, а лифтер, даже не спрашивая, нажал кнопку и я сразу вырос в
своем понимании того, что объяснений можно ждать от кого угодно, кроме людей
с самой вершины и кошмарная тень откровения, блещущая в жутко-зеленых глазах
мисс Дрю стала в моих снах одним большим адом. Вместе с той поездкой на
катере.
Отель был из серии сногсшибательных! Когда двери лифта открылись, мы
оказались прямо в номере. Полы блестели лаком, на противоположной стене
висели коврик и гобелен, изображающий рыцарей, закованных в латы, с пиками,
верхом на лошадях, каждая на задних ногах, ряды рыцарей и лошадей выстроены
как по линеечке - а мебели здесь не было потому, что это было фойе, прихожая
с лифтом, и стояли по углам лишь две огромные урны с изображенными на них
древнегреческими философами со свитками в руках. Или саванами, я так и не
разобрал, потому что настроение мое больше предполагало все, что связано со
смертью. Но я предпочел не заострять внимание на убранстве фойе, а двинулся
следом за девушкой через распахнутые двери, двойные, до потолка, в маленькую
зальцу, сплошь увешанную картинами в темных тонах, каждая потрескавшаяся от
времени. Слева виднелась еще одна дверь, из-за нее мужской голос на шум
наших шагов вопросил:
- Дрю?
- Мне надо по маленькому, - ответила она. Буднично. Не останавливаясь,
прошла дальше, где обнаружилась еще одна дверь, за углом, и скрылась в ней.
Я остановился и оглядел апартаменты: за той дверью, откуда донесся мужской
голос, виднелась маленькая библиотека, с книгами в шкафах за стеклами,
высокая лестница на колесиках, громадный глобус из дерева, отполированного
до блеска, две бронзовых настольных лампы с зелеными абажурами с обеих
концов маленькой софы. На ней сидели двое мужчин, один старше другого почти
вдвое. Старший держал, вздутый от возбуждения, половой член молодого в своей
руке.
Боюсь, я загляделся на них.
- Я думал тебя до утра не будет! - прокричал старший, глядя на меня, но
прислушиваясь к шагам мисс Дрю.
Он отпустил то, что держал, встал с софы и поправил галстук-бабочку.
Это был Харви, высокий, стройный мужчина, выхоленный, в твидовой тройке. Он
засунул палец в карман жилетки и подошел ко мне. Он выглядел здоровым и
ухоженным, внушая всем своим видом только уважение. Я, даже не успев оценить
его облик, просто отступил назад. Проходя мимо меня, он спросил:
- Ты в порядке?
Получилось очень громко, потому что он был так близко, что я заметил
как тщательно вычесаны его волосы, волосок к волоску. Вот такой он был,
Харви.
Жить гораздо проще на планете, где никому ничего не надо объяснять.
Воздух там прорежен, немного свободнее, чем тот, к которому я привык, но
никакого напряжения. Парень, сидящий на софе, двумя пальцами взял косметичку
и начал снимать тушь с глаз. Он взглянул на меня и засмеялся, будто мы -
сообщники, и я понял, что он тоже не принадлежит этому дому, он - пришедший,
как и я. Сразу об этом догадаться было трудно. Пока он занимался гигиеной, я
разглядел его - черные волосы прилизаны, маслянистые глаза, нахальные и
живые, смотрят весело, костлявые плечи скрывались под обыкновенным
студенческим свитером грубой вязки бордово-серого рисунка.
За все нахлынувшее на меня разнообразие жизни в тот день и ночь нес
ответственность мистер Шульц и я предпочел делать то, что он велел. Я
походил по залу, заглядывая в разные двери, их обнаружилось несколько, и
нашел Харви в необъятной, по размерам втрое превышающей нашу квартиру в
Бронксе, спальне серо-белых тонов. Дверь в ванную была открыта, виднелись
плитки, тоже белые, Дрю мылась там под душем, а сам Харви сидел со
скрещенными ногами на краю безбрежной кровати и курил. Говорил он очень
громко, заглушая шум льющейся воды:
- Дорогая! Скажи мне, что ты делала и почему вернулась? Угробила
мужичка?
- Нет, дорогой. Но больше в моей жизни его не будет.
- Что же он такого сделал? Ты же просто стелилась перед ним? - спросил
Харви грустно, улыбаясь самому себе.
- Ну... если хочешь... он умер.
Спина Харви выпрямилась, он поднял голову, будто проверяя, правильно ли
расслышал. Затем взглянул на меня, сидящего в дальнем углу на стуле с мягкой
серой обивкой. Я был так же не к месту здесь, как и в библиотеке, с той
разницей, что сейчас предстал перед хозяином в полном своем обличье. Я тоже
распрямился и постарался ответить на его взгляд таким же строгим взором.
Харви резко встал, прошел в ванную и закрыл за собой дверь. Я взял
трубку телефонного аппарата, стоящего на столике рядом и прослушал вежливую
фразу оператора отеля, мол, он внимательно слушает и весь готов к услугам,
затем положил ее обратно. Телефон был белый. Я никогда в жизни не видел
белого телефона. Даже шнур был белый. Огромная кровать была белой, обивка,
пушистые подушки, около дюжины, с кружевной тесьмой, все было белым. Все
остальное в комнате было серым: ковер, мебель. Свет струился из-за карнизов,
на потолок и стены, лампы были спрятаны от глаз. В этой комнате жило двое
человек, потому что было два столика по обе стороны кровати, две двери в
туалет, и два одинаковых платяных шкафа. Если до сих пор я мог узнать про
богатство из газет, и думал, что могу представить каково это, быть богатым,
то действительность перечеркивала все прежние представления; то, что было
нужно богатым для жизни, потрясало: длинные ложки для обуви,
инкрустированные костью и резьбой, свитера всех цветов радуги, десятки пар
обуви всех моделей и стилей, набор расчесок и щеток, коробочки и шкатулки с
украшениями, кольцами, браслетами, золотые настольные часы с маятником.
Дверь ванной открылась, вышел Харви с одеждой мисс Дрю: платьем,
трусиками, чулками и туфлями. Он брезгливо бросил все в корзину для мусора.
Бросил и потер руки. Затем прошел в дальний конец спальни, где было что-то
вроде кладовой и вынес оттуда саквояж. Тут же бросил его на кровать. Затем
сел рядом и принял прежнюю позу, перекрестив ноги, и стал ждать.
Я тоже ждал. Появилась Дрю - одно полотенце облегало ее фигуру, второе
было навернуто на голове как тюрбан.
Спор был относительно ее поведения. Харви настаивал, что она стала
сумасбродкой и что ни к чему хорошему это не приведет. Она возразила, мол,
приглашение на ужин они приняли вместе. Уж не говоря о регате на выходные.
Ей что, терять всех друзей? Харви звучал убедительно, но я перестал его
слышать и тому были причины: мисс Дрю стала одеваться. Она встала у
гардероба и отпустила большое полотенце, которое упало на пол. Я смотрел ее
тело: худенькая, стройная девочка с попкой мягкой и немного плоской, с
четким позвоночником, по-девичьи хрупким и нежным, все как у моей маленькой
грязной Ребекки. Все части ее тела были как у Ребекки и все вместе
составляли знакомое тело женщины. Уж не знаю чего я ожидал, но она была
обыкновенной смертной с кожей, порозовевшей от душа. Она надела пояс и
медленно накатала на ноги чулки, следя чтобы шов был строго сбоку, затем
пристегнула их к поясу, надела трусики и нижнюю юбку. Проделывала она
процедуру одевания проворно, ловко и по-женски мягко. Так себя одевают
настоящие женщины - их одежда это их оружие в этом мире, их белье - защита
от войн, засух, восстаний, пожаров, наводнений и холодов. Я смотрел, как
нижняя половина ее тела все больше и больше скрывалась за вещами: юбка,
туфельки на высоком каблучке. Она сбросила тюрбан-полотенце с головы и
начала паковать саквояж, переходя от шкафа к кровати решительными шажками и
не переставая говорить, что ей, собственно, наплевать на мнение друзей, и
какое они отношение имеют к ней, она собирается в гости к кому хочет, черт
всех возьми, он прекрасно знает и чего зря об этом толковать, сплошное
занудство с его стороны начинает раздражать ее. Затем она захлопнула саквояж
и, как бы подводя итог, защелкнула его на два бронзовых замка. Я-то думал,
что слышал все, что было сказано на катере, но теперь понял, что это не так.
У нее и мистера Шульца была еще какая-то своя договоренность, которую она
решила выполнять.
- Я говорю о порядке, хоть каком-то, - сказал Харви, в его голосе
сквозила неубежденность, - Ты хочешь все разрушить? - промямлил он, - Я имею
в виду скандал - это еще не все? Ты очень умная, но озорная и непослушная
хулиганка. Но всему есть пределы, дорогая. Тебе открутят голову и что потом?
Будешь ждать от меня спасения?
- Ха-ха и еще пол-столько!
Она присела, обнаженная по пояс, у трюмо, посмотрела на себя в зеркало,
причесалась резкими движениями, покрасила губы. Затем надела бюстгальтер,
блузку и куртку, застегнулась, звякнула парой браслетов, защелкнула их на
запястьях, одела ожерелье. Новая мисс Дрю обернулась и посмотрела на меня в
первый раз - в глазах упрямая решимость. Ну когда, скажите, и где, я мог бы
увидеть женщину, которая оделась передо мной, готовая убежать черт те куда с
убийцей ее возлюбленного?
И вот мы едем. Три часа утра, разрываем 22-ую дорогу носом автомобиля,
вон из города, через холмы, среди которых я никогда не бывал. Я сижу рядом с
Микки, а мистер Шульц и его леди сзади, с бокалами шампанского в руках. Он
рассказывает ей про свою жизнь. Сзади, на расстоянии, едет еще одна машина -
в ней - Ирвинг, Лулу и мистер Берман.
Ночь моего самого емкого обучения подходит к концу, впереди меня еще
ждут лекции и практические занятия, я еду среди холмов, мистер Шульц
показывает мне мир. Приложение к "Нэшнл Джиогрэфик", с той лишь разницей,
что груди были белыми и я видел контуры океана и видел белые контуры мисс
белой Дрю, а теперь вижу черные контуры холмов. В первый раз в жизни я понял
место города в мире. Можно было и так это понять, но мне как-то и в голову
не приходило задумываться об этом. Никогда из города я не выезжал, не знал,
что такое расстояние - а ведь "далеко" значило и морскую прогулку на
амфибии, и причал, и то, где мы очищались от ила и слизи, то, где мы
загорали и вкушали блюда, то, где мы пролагали тропки, где танцевали, где
оставались завитки наших экскрементов, все это там, далеко и потом, а здесь
и сейчас - черные холмы, ветер. Я слышал мягкий свист ветра, врывающегося в
полуоткрытое окно, будто какой-то незнакомец за окном насвистывает что-то,
глаза мои закрываются, я слышу гудение восьмицилиндрового мотора, басовитое
и ровное, хрусткий голос мистера Шульца, рассказывающий, как в бытность свою
совсем молодым, грабил он кого ни попадя, слышу шелест шин на мокром шоссе.
Глаза закрываются окончательно, голова падает на грудь, я еще слышу
отрывки смеха сзади, но уже не понимаю, о чем там речь, уже три часа, уже
подступает утро, прошла самая кошмарная ночь моей жизни, а я еще не
вздремнул ни минуты.
Четвертая глава
Из газетной передовицы я узнал, что за мистером Шульцем охотятся -
федеральное правительство объявило, что он будет подвергнут наказанию за
неуплату налогов. Однажды полиция взломала его офис на 149-ой улице и нашла
там книги с кое-какими данными по пивному бизнесу. И после всего этого я его
видел лично и чувствовал его руку на своем лице. Увидеть во плоти того, о
ком пишут газеты, уже само по себе рядовым событием не назовешь, но увидеть
того, о ком газеты пишут, что он - преступник, это уже из области черной
магии. Если газеты сообщают, что за ним охотятся, они не врут, но само слово
"охотятся" предполагает, что тот, за кем охотятся, бегает по ночам, а днем
скрывается в укромных уголках, т.е. старается быть невидимым, но если он не
бегает, не прячется и за ним "охотятся", если он всегда на виду и просто
заставляет людей его видеть - то это очень сильная магия! Разумеется, без
мощного хруста купюр не обошлось, доллар есть доллар, помаши им и можно
стать невидимым! И все же риск есть, не всегда работают, увы, даже доллары!
Я решил, что в Манхэттэне такие трюки не проходят даром, ведь именно там
сидят налоговые инспектора, открывшие сезон охоты. Но в Бронксе, по
соседству с пивным складом, это может пройти, почему бы и нет? Но лучше
всего этот трюк срабатывает, решил я, в самом сердце гангстерского логовища,
в их офисе, в том самом, который разворошила полиция и выискала
компрометирующие документы, нужные для заведения дела.
Вот таков был примерный путь размышлений мальчика Билли, когда он повис
на подножке троллейбуса, следовавшего на юг, на 149-ую улицу. Передвигаться
таким способом очень нелегко - для пальцев есть слабая зацепка в виде
наружной полосы в низу окна, которое было задним, когда троллейбус ехал в
одну сторону, и становилось передним, когда троллейбус ехал в обратном. Оно
было огромным и поэтому приходилось скрючиваться под ним, чтобы тебя не было
видно; если водитель замечал тебя в зеркале заднего обзора, он мог резко
прибавить ходу, затем тормознуть и его, сукиного сына, не волновало, есть ли
сзади машины, нет ли. Но если бы только это - для ног было оставлен едва
выступающий изгиб бампера, поэтому весь процесс поездки на задках
троллейбуса больше напоминал приклеивание себя всем телом к корпусу.
Правильным поведением при такой поездке был резкий соскок при остановке и
ожидание, пока троллейбус снова не тронется, не только потому, что висящий
представлял собой объект преследования со стороны любого полицейского и его
дубинки, но и для экономии сил на поездку до следующей остановки. Кому охота
слететь на ходу, особенно на Уэбстер-авеню, где одни гаражи, да склады,
длинные, на весь квартал, и где троллейбус мчится в свое удовольствие, не
особенно заботясь об идеально прямом движении, отчего шины скрипят и визжат,
а дуга высекает искры из пересечений проводов. Это факт - не один мальчуган
погиб, катаясь подобным образом. Тем не менее, такой способ передвижения был
моим любимым. Даже в то описываемое время, когда у меня на руках оставалось
два доллара, и я спокойно мог позволить себе заплатить пять центов за
проезд.
Доехав до 149-ой улицы, я спрыгнул и пробежался немного, еще толком не
поняв, зачем я, собственно, сюда приехал. Точного адреса их конторы я не
знал и поэтому два утомительно-долгих часа таскался вверх-вниз по холмам,
забираясь на запад до самого Конкорза, и вдвое дальше - на восток. Стояла
удушающая жара. Мне повезло, когда я обратил внимание на две машины, стоящие
бок о бок на стоянке закусочной неподалеку от Южного бульвара. Если бы я их
видел по одной, то они бы не привлекли моего внимания, но вместе... в них
было что-то знакомое. Слева от закусочной стояло четырехэтажное офисное
здание непонятного цвета с большими, грязными окнами. Войдя внутрь, я почуял
острый запах мочи и древесной слизи. Никаких табличек с наименованием контор
или фирм ни снаружи, ни внутри я не заметил. И возликовал - нашел! Выскочив
наружу, я перебежал через улицу и присел на обочину, между двумя
припаркованными грузовиками. Стал ждать.
Оказалось, посмотреть было на что! Время - около полудня, солнце
выжигалось в сиянии проводов, дым из выхлопных труб растекался белоснежными
облачками, жар плавил асфальт и он прогибался, обмякший, под моей пяткой.
Хороший детектив мог указать потом, вот где он сидел, вот здесь была подошва
его теннисок, а по глубине отпечатка можно судить, что было это в полдень.
Раз в несколько минут кто-нибудь, обычно в безрукавке, нырял в здание. Один
спрыгнул с автобуса, другой приехал на машине, дожидавшейся его с включенным
двигателем, третий примчался на такси. Все они очень спешили, у всех были
серьезные физиономии, они были разные - белые, черные, цветные - они шли
быстро, некоторые бежали, а один даже хромал. Они были разными, но общим
было у всех одно - бумажный коричневый сверток. Они входили с ним, а
выходили без него.
Вы можете подумать, эка невидаль, чего-чего, а бумажных пакетов в
округе предостаточно. Но на 149-ой улице их не было нигде: ни на обочинах,
ни в мусорных ящиках. Чтобы раздобыть оный, мне пришлось зайти в магазинчик
и потратить деньги, купив сладостей. Я сделал все приготовления: завернул
пакет сверху, в точности как у них, помял его немного, набрал в грудь
воздуха и, хотя до офиса было с квартал, изобразил спешку и полетел. Пока
добежал, разумеется, вспотел как мышка. Распахнув двери в темную, пропахшую
мочой, прихожую, я сразу пошел вверх по деревянной лестнице с необычайно
скрипучими ступенями, они выгибались от малейшего соприкосновения и скрипели
бы, пройдись по ним даже таракан. Если у них был офис, то только на самом
верху, в этом весь смысл. И чем выше я поднимался, тем светлее становилось и
на последнем этаже. Крыши как таковой не оказалось - застекленная решетка,
покрытая пылью. На площадке была дверь, обыкновенная, покрытая листовой
жестью, вся в зазубринах и вмятинах, ручка была стесана. Легким нажатием
пальца я открыл дверь и вошел внутрь.
Не знаю, чего можно было ожидать, но обнаружилось вот что: короткий
пустой коридор с выщербленными половицами и еще одна дверь, с глазком,
абсолютно новая и без ручки. Я постучал и немного отошел, чтобы заметили мой
пакет. Слышали ли они, как билось мое сердце: громче чем кувалда по
наковальне, громче, чем полицейские топоры по жестяной двери, громче, чем
топот ног дюжины полицейских, преодолевающих четыре пролета деревянной
лестницы?
Клацнул замок, дверь открылась, впуская меня внутрь, и я оглядел
большую приятную комнату, заставленную старенькими столами, за ними сидели,
пересчитывая какие-то бумажки, слюнявя пальцы, разные люди. Звонил телефон,
я стоял у стойки, доходившей мне до груди и протягивал пакет, пытаясь не
задумываться о парне, под потолок, с невыносимо тяжелым дыханием, который
открыл мне дверь. Я ощущал чеснок, а парня исторгавшего чесночный дух, звали
Лулу Розенкранц. Его голова была непропорционально велика, космы черных
волос дополнялись черными кущами бровей, из-под которых почти не видны были
глаза, а нос, сломанный ровно посередине, окружали голубые от оспин щеки.
Каждый его выдох я тут же начал воспринимать, как огонь, выходящий из его
драконьей пасти. Мистера Шульца видно не было, ко мне подошел лысый мужичок
в бухгалтерских нарукавниках, взглянул с любопытством, взял пакет и,
перевернув, высыпал содержимое на стойку. До сих пор помню его удивленную
физиономию, обозревающую маленькие кексы от Дугана, которые я купил в
магазине. Он раздвинул их руками, заглянул в пустой пакет, затем побледнел,
встревоженный и немного поглупевший от попытки понять, что все это значило.
И поднял взгляд на меня.
- Что это? - заорал он, - Чего ты мне принес, идиот?
Народ прекратил шевеление, стало тихо, один или два встали и решили
посмотреть что же там такое? Лулу подвинулся сзади. Все обратили взоры на
мои кексы. Найди я такой пакет на улице, никаких кексов не было бы и в
помине, я бы его надул воздухом, подвернул края и так бы и принес. Когда
пакет надуваешь, его можно бросать как мячик, стучать по нему как по
барабану, а можно хлопнуть по нему и будет маленький взрыв. Если бы я рванул
пустой пакет перед парнями, то даже не знаю, что бы они со мной сделали?
Лулу, наверно, уложил бы меня ударом правой или левой на пол, наступил бы на
спину и прострелил основание черепа. Сейчас-то я знаю, что с ними нельзя
даже делать неожиданные резкие движения. В общем, чтобы получить пакет, мне
нужно было что-то купить, я и купил эти несчастные кексы, облитые сверху
шоколадом с ванилью, купил именно их, просто потому что лично мне они
нравились. А может их форма и вес как нельзя более кстати подходили к форме
и весу пакетов, которые носили другие посыльные? Не знаю. Я выгреб кексы
прямо с витрины, сунул их в пакет, дал хозяину деньги и ушел. И принес их в
офис самых страшных гангстеров, что я мог представить, прямо в их логовище!
На поверку оказалось, что я снова попал в самую точку, как тогда, при
жонглировании. Что бы я ни сделал, все срабатывало, я не мог ошибиться, меня
будто вели свыше, я ощущал, что что бы в дальнейшем ни случилось, это
обязательно будет связано с мистером Шульцем. Но в тот гнетущий момент
созерцания кексов я на миг усомнился в своем предназначении - такое чувство
посещает нас иногда: кажется, что в следующий миг твоя судьба решится кем
угодно, только не тобой.
В этот самый момент, когда все неповоротливые мозги комнаты размышляли
над загадкой кулинарии из магазина сладостей, из кабинета, предваряемый
раскатами своего рассерженного голоса, выбежал сам мистер Шульц. За ним
проковылял задом наперед тщедушный малый в сером костюме, пытаясь уложить
какие-то разлетающиеся у него из рук бумаги в свой портфель.
- Законник хренов! Какого черта я тебе плачу? - орал мистер Шульц, -
Тебе надо подписать бумаги! Очень просто, взять и договориться. А это -
дерьмо! Все эти формулировки, закорючки, условия...! Чего ты их мне суешь?
Делай, что тебе сказано и хватит божиться! Я умираю здесь. Я могу сам
научиться в любом колледже твоим премудростям, пока ты сдвинешь дело!
Мистер Шульц был в рубашке с короткими рукавами, поверх нее - подтяжки,
без галстука, в руке он комкал платок, вытирая им шею и уши, пока наскакивал
на юриста. Я увидел его в первый раз вот так спокойно, без ослепляющего
солнца: тонкие черные волосы, зачесанные назад, огромный лоб, тяжелые глаза
с розовыми краями, покрасневший то ли от насморка, то ли от аллергии нос,
мощный подбородок и неожиданно тонкий, искривленный рот, исторгавший трубный
рев:
- Никаких бумаг, просто слушай! - Он нагнулся и выбил портфель из рук
юриста. Бумаги вспорхнули. - Погляди вокруг! Видишь, здесь двадцать столов.
А сколько за ними сидит людей? Всего десять. Неужели тебе ничего не говорят
пустые столы? Они тянут душу из меня, юрист хренов, каждый день, что я под
колпаком, я теряю ставки, теряю выигрыши, теряю людей. Они уходят к
макаронникам. Меня не было в деле полтора года и пока ты, засранец из
колледжа, распивал чаи, они все забрали!
Юрист был угнетен словами босса и одновременно злился на него за
выбитый из рук портфель. Он попробовал ловить листки в воздухе, затем
плюнул, сел и начал подбирать их с пола. Он был из тех тонкокожих, которые
трепетно относятся к чувству собственного достоинства. А еще у него были
черные ботинки с маленькими дырочками для вентиляции, я их запомнил.
- Голландец! - ответил он, - Ты, как мне кажется, не хочешь признаться
себе, что все козыри у них в руках. Я ходил к нашему другу в сенате. И что?
Я говорил с тремя лучшими юристами в Вашингтоне, у меня человек на самой
вершине работает, не покладая рук, он собаку съел в судах, очень уважаемый
человек, он всех знает. И даже он помалкивает. Ситуация тяжелая. К
федеральной службе не достучатся ничем. Дело поправимо, но требует времени и
терпения. Это надо пережить!
- Пережить? - взвился мистер Шульц, - Пережить?!
Я подумал, что если он убьет юриста, то прямо здесь и прямо сейчас. Из
его уст посыпались отборнейшие ругательства, он знал их столько, что просто
перечислял их как в литании, шагая нервно взад-вперед. Это был мой первый
опыт созерцания его гнева - он просто ошеломил меня. Я смотрел на его
вздувшиеся вены на шее и удивлялся, как это юрист не съежился от страха
перед ним. Гнев мистера Шульца был непередаваем и ни с чем не сравним - это
была последняя возможная стадия неистовства перед убийством, но остальные
воспринимали босса спокойнее, чем я, для них вспышка не первая, а такая
обычная, повторяющаяся, как скандал в семье, который хоть и случается порой,
но потом все приходит в норму, поэтому они отнеслись к боссу с
церемониальной вежливостью. А совсем душа у меня ушла в пятки, когда,
неожиданно, вышагивающий по комнате Голландец, подошел к стойке, прямо
передо мной, схватил кекс, и, не останавливая тираду, разорвал обертку, в
которой кондитеры его...
