Чарльз Диккенс. Жизнь и приключения Николаса Никльби (главы 32-65)
страница №18
...и к кормилице, подальше от техмест. Мать видела его только раз иди два, да и то тайком, а отец - так жадно
домогался он денег, которые теперь были у него, казалось, почти в руках,
потому что его шурин был очень болен и с каждым днем ему становилось хуже, -
отец ни разу не навестил ребенка, чтобы не возбуждать подозрений. Болезнь
брата затягивалась; жена мистера Никльби упорно настаивала, чтобы он объявил
о их браке; он решительно отказал. Она осталась одна в скучном деревенском
доме, не видя никого или почти никого, кроме разгульных, пьяных охотников.
Мистер Никльби жил в Лондоне и вел свои дела. Происходили бурные ссоры, и
примерно через семь лет после свадьбы, когда оставалось несколько недель до
смерти брата, которая разрешила бы все, она покинула мужа и убежала с более
молодым.
Он сделал паузу, но Ральф не шелохнулся, и братья дали знак продолжать.
- Вот тогда-то я услышал об этих обстоятельствах от него самого. Тогда
они перестали быть тайной - о них узнали и брат и другие, но мне было
сообщено о них не по этой причине, а потому, что я был нужен. Он преследовал
беглецов. Кое-кто говорил - чтобы нажиться на позоре своей жены, но я думаю,
он преследовал их, чтобы жестоко отомстить, потому что мстительность была
свойственна его натуре в той же мере, что и алчность, если не в большей. Он
их не нашел, и вскоре она умерла. Не знаю, показалось ли ему, что он может
полюбить ребенка, или он хотел увериться, что ребенок никогда не достанется
матери, но только перед отъездом он поручил мне привезти его домой. И я это
сделал.
Дальше он продолжал еще более смиренным тоном и говорил очень тихо,
указывая при этом на Ральфа:
- Он поступил по отношению ко мне плохо. Жестоко. Об этом я ему
напомнил недавно, когда встретил его на улице. И я его ненавидел. Я привез
ребенка домой, в его собственный дом, и поместил на чердаке. От плохого
ухода ребенок стал болеть, и мне пришлось позвать доктора, который сказал,
что мальчик нуждается в перемене климата, иначе он умрет. Я думаю, это-то и
навело меня на мысль... И тогда же я ее выполнил. Мистер Никльби
отсутствовал полтора месяца, а когда он вернулся, я сказал ему - все
подробности были обдуманы и подкреплены доказательствами, никто не мог ни в
чем меня заподозрить, - что ребенок умер и похоронен. Может быть, это
разрушило какие-то его планы или в нем могло говорить естественное чувство
привязанности, но он был огорчен, а я утвердился в своем намерении открыть
ему когда-нибудь тайну и превратить ее в орудие вымогательства. Как и многие
другие, я слыхал об йоркширских школах. Я отвез ребенка в одну из этих школ,
которую содержал некий Сквирс, и оставил его там. Я дал ему фамилию Смайк.
На протяжении шести лет я платил за него по двадцать фунтов в год, все это
время не заикаясь о моей тайне, потому что после новых жестоких обид я
бросил службу у его отца и снова с ним поссорился. Меня выслали из этой
страны. Я был в отсутствии почти восемь лет. Немедленно по возвращении на
родину я поехал в Йоркшир и, бродя вечером по деревне, наводил справки о
мальчиках в школе и скоро узнал, что тот, кого я там поместил, убежал с
молодым человеком, носившим ту же фамилию, что и отец мальчика. Я разыскал
его отца в Лондоне и намекнул, что могу ему кое-что сообщить. Я попытался
добыть денег на жизнь, но он оттолкнул меня с угрозами. Тогда я отыскал его
клерка и, действуя осторожно и внушив ему необходимость вступить в сношения
со мной, узнал о том, что происходит. И это я сказал ему, что мальчик - не
сын того человека, который выдает себя за его отца. За все это время я ни
разу не видел мальчика. Наконец из того же источника я получил сведения, что
он очень болен и где он находится. Я поехал туда, чтобы, если возможно,
воскресить в его памяти воспоминание обо мне и этим подтвердить то, что я
рассказываю. Я появился перед ним неожиданно, но не успел я заговорить, как
он узнал меня (у бедняги были все основания меня помнить!), а я мог бы
поклясться, что это он, даже если бы встретил его в Индии. Я узнал это
жалобное выражение лица, которое видел у маленького ребенка. После
нескольких дней колебаний я обратился к молодому джентльмену, на чьем
попечении он находился, и услышал, что юноша умер. Молодой джентльмен знает,
что Смайк узнал меня сразу, он часто описывал ему меня, рассказывая о том,
как я оставил его в школе. Смайк помнил и чердак - о нем я упоминал, - он
есть и по сей день в доме его отца. Вот моя история. Я хочу, чтобы меня
свели лицом к лицу с владельцем школы и проверили любую часть моего
рассказа, и я докажу, что все в нем - правда и на моей душе этот грех.
- Несчастный! - воскликнули братья. - Чем можете вы его искупить?
- Ничем, джентльмены, ничем! Ничем не могу искупить, и нет у меня
теперь никакой надежды. Я стар годами, а горе и невзгоды делают меня еще
старше. Это признание не может принести мне ничего, кроме новых страданий и
кары, но я не отрекусь от него, что бы ни случилось! Я стал орудием
страшного возмездия, настигшего этого человека, который, жадно стремясь к
своей низкой цели, преследовал свое родное дитя и привел его к смерти. Это
возмездие должно настигнуть и меня. Да, я знаю, оно должно обрушиться на
меня! Слишком поздно мне искупать вину и ни в этом мире, ни в будущем не
может быть у меня никакой надежды!
Едва он кончил говорить, как лампа, стоявшая на столе неподалеку от
Ральфа, была сброшена на пол, и они остались в темноте. После недолгого
замешательства зажгли другую. Все это произошло очень быстро, но когда
загорелся свет, Ральф Никльби уже исчез.
Некоторое время добрые братья и Тим Линкинуотер ждали его возвращения;
когда же стало очевидно, что он не вернется, они заколебались, посылать или
не посылать за ним. Наконец, припомнив, как безмолвно и странно сидел он, не
меняя позы, во время свидания, и опасаясь, не болен ли он, они решили,
невзирая на поздний час, послать за ним на дом под каким-нибудь предлогом.
Найдя оправдание в присутствии Брукера, с которым они не знали, как
поступить, не справившись с желаниями Ральфа, они постановили выполнить это
решение, прежде чем лечь спать.
ГЛАВА LXI,
в которой Николас и его сестра роняют себя в глазах всех
светских и благоразумных людей
На следующее утро после исповеди Брукера Николас вернулся домой. При
встрече были очень взволнованы и он и его домашние, так как из его писем они
знали о случившемся, и, помимо того, что его горе было их горем, они вместе
с ним оплакивали смерть того, чье жалкое положение и беспомощность завоевали
право на их сострадание и чье правдивое сердце и благородная пылкая натура
вызывали с каждым днем все большую их любовь.
- Разумеется, - говорила миссис Никльби, утирая глаза и горько
всхлипывая, - я потеряла самое лучшее, самое усердное, самое внимательное
существо, которое было при мне когда-либо в моей жизни - конечно, за
исключением тебя, мой дорогой Николас, и Кэт, и вашего бедного папы, и той
примерной няни, которая ушла от нас, захватив с собой белье и дюжину вилок.
Мне кажется, он был самым сговорчивым, самым тихим, преданным и верным
созданием, когда-либо жившим на свете. Смотреть теперь на этот сад, которым
он так гордился, или зайти в его комнату и увидеть, сколько там этих
маленьких вещиц, изобретенных для нашего удобства, которые он так любил
мастерить и так хорошо мастерил, даже не помышляя о том, что они останутся
недоделанными, - нет, этого я не могу вынести, право же, не могу! Ах! Это
великое испытание для меня, великое испытание! Утешительно будет для тебя,
дорогой мой Николас, до конца жизни вспоминать о том, как ты был всегда
ласков и добр к нему, да и для меня утешительно думать, в каких мы были с
ним превосходных отношениях и как он любил меня, бедняжка! Вполне
естественно, что ты, дорогой мой, был привязан к нему, вполне естественно, и
конечно, ты очень потрясен случившимся. Право же, чтобы заметить это,
достаточно посмотреть на тебя и увидеть, как ты изменился. Но никто не
знает, что чувствую я, никто не может знать, это невозможно!
В то время как миссис Никльби весьма искренне изливала свою печаль со
свойственной ей привычкой выдвигать себя на первое место, Кэт, хотя она и
забывала о себе, когда нужно было думать о других, испытывала такие же
чувства. Маделайн была опечалена вряд ли меньше, чем она; а бедная
отзывчивая честная маленькая мисс Ла-Криви, которая во время отсутствия
Николаса явилась с очередным визитом и, узнав о печальном событии, только и
делала, что утешала и подбадривала их всех, теперь, едва увидев входившего в
дом Николаса, опустилась на ступеньки лестницы и, залившись потоком слез,
долго не хотела слушать никаких увещаний.
- Мне так горько видеть, что он вернулся один! - воскликнула бедняжка.
- Я не могу не думать о том, как пришлось ему самому страдать. Я была бы
спокойнее, если бы он дал больше воли своим чувствам, но он переносит это
так мужественно.
- Но ведь так я и должен себя держать, - сказал Николас, - не правда
ли?
- Да, да! - ответила маленькая женщина. - Какой вы хороший человек! Но
сейчас такой простой душе, как я, кажется, что... я знаю, нехорошо так
говорить, и скоро пожалею об этом... мне кажется, это такая жалкая награда
за все, что вы сделали.
- О нет! - ласково сказал Николас. - Какую же лучшую награду мог бы я
получить, чем сознание, что последние его дни протекли мирно и счастливо и
что я был постоянным его спутником и оставался при нем, хотя этому могли
помешать сотни обстоятельств?
- Конечно, - всхлипывая, сказала мисс Ла-Криви, - это сущая правда, а я
- неблагодарное, нечестивое, злое, глупое создание! Я это знаю!
С этими словами добрая душа разрыдалась снова и, стараясь овладеть
собой, попробовала засмеяться. Смех и плач, столь резко столкнувшись друг с
другом, вступили в борьбу; в результате произошел бой, силы противников были
равны, и у мисс Ла-Криви началась истерика.
Дождавшись, когда все более или менее успокоились и пришли в себя,
Николас, нуждавшийся в отдыхе после долгого путешествия, ушел к себе в
комнату, бросился, не раздеваясь, на постель и крепко заснул. Проснувшись,
он увидел сидевшую у кровати Кэт, которая, заметив, что он открыл глаза,
наклонилась поцеловать его.
- Я пришла сказать тебе о том, как я рада, что ты опять дома.
- А я и сказать тебе не могу, как я рад тебя видеть, Кэт.
- Мы так томились, ожидая твоего возвращения, - сказала Кэт, - и мама,
и я, и... и Маделайн.
- В последнем письме ты писала, что она совсем здорова, - быстро
перебил Николас и при этом покраснел. - С тех пор как я уехал, ничего не
было сказано о том, что предполагают братья сделать для нее?
- О, ни слова! - ответила Кэт. - Я не могу подумать без горечи о
разлуке с ней, и, конечно, ты, Николас, не хочешь этого!
Николас снова покраснел и, усевшись рядом с сестрой на маленькую
кушетку у окна, сказал:
- Да, Кэт, не хочу! Я могу пытаться скрыть подлинные мои чувства от
всех, кроме тебя, но тебе я скажу, что... одним словом, Кэт, я ее люблю.
Глаза Кэт загорелись, и она хотела что-то ответить, по Николас взял ее
руку в свою и продолжал:
- Никто не должен об этом знать, кроме тебя. Меньше всех она.
- Дорогой Николас!
- Меньше всех она. Иной раз я стараюсь думать о том, что, быть может,
настанет день, когда я смогу честно сказать ей все; но этот день так далек,
в такой туманной дали, столько лет пройдет, прежде чем он настанет! А когда
он настанет (если это случится), я буду так непохож на того, каков я сейчас,
и так далеко позади останутся дни юности и романтики, - но не дни моей любви
к ней, в этом я уверен! - что даже я понимаю, как призрачны такие надежды, и
сам стараюсь безжалостно их разрушить и покончить с этой мукой, а не ждать,
чтобы они увяли с годами, и не обрекать себя на разочарование. Кэт! Со дня
моего отъезда у меня постоянно был перед глазами этот бедный юноша, ушедший
от нас, - еще один пример великодушной щедрости благородных братьев.
Поскольку это в моих силах, я хочу быть достойным их, и если раньше,
исполняя свой долг по отношению к ним, я поколебался, то теперь я решил
исполнять его неуклонно и без дальнейших промедлений отстранить от себя все
соблазны.
- Прежде чем продолжать, дорогой Николас, выслушай, что я должна тебе
сказать, - побледнев, произнесла Кэт. - Для этого я пришла сюда, но у меня
не хватило мужества. То, что сказал ты сейчас, придает мне храбрости.
Она запнулась и расплакалась.
Ее поведение подготовило Николаса к тому, что должно было последовать.
Кэт пыталась говорить, но слезы ей мешали.
- Полно, глупенькая! - сказал Николас. - Кэт, Кэт, будь настоящей
женщиной! Мне кажется, я знаю, что ты хочешь мне сказать. Это касается
мистера Фрэнка, не правда ли?
Кэт опустила голову ему на плечо и, всхлипывая, ответила:
- Да.
- Может быть, он тебе сделал предложение, пока меня не было, -
продолжал Николас, - не так ли? Полно, полно! Ты видишь, в конце концов не
так уж трудно было признаться. Он сделал тебе предложение?
- На которое я ответила отказом, - сказала Кэт.
- Так. А почему?
- Я сказала ему все, что, как я потом узнала, ты говорил маме, -
дрожащим голосом отвечала она. - И хотя я не могла скрыть от него, - и от
тебя не могу, - что для меня это горе и большое испытание, однако я это
сказала ему твердо и просила его больше не видеться со мной.
- Кэт, ты прямо молодец! - воскликнул Николас, прижимая ее к груди. - Я
знал, что ты так поступишь.
- Он убеждал меня изменить решение, - сказала Кэт. - Он заявил, что,
каково бы оно ни было, он не только уведомит обоих братьев о сделанном им
шаге, но и сообщит о нем тебе, как только ты вернешься. Боюсь, - добавила
она, теряя самообладание, на минуту обретенное ею, - боюсь, что я, пожалуй,
недостаточно ясно сказала ему о том, как глубоко тронута я такой
бескорыстной любовью и как горячо молюсь о его счастье. Если ты будешь с ним
говорить, я бы хотела... я бы хотела, чтобы он это знал.
- Неужели ты думала, Кэт, когда приносила эту жертву долгу и чести, что
я уклонюсь от исполнения моего долга? - ласково спросил Николас.
- О нет! Если бы твое положение было такое же, как мое, но...
- Но оно такое же! - перебил Николас. - Маделайн не является близкой
родственницей наших благодетелей, но она с ними связана не менее крепкими
узами. Историю ее жизни я узнал от них благодаря безграничному доверию,
какое они ко мне питают, полагая, что я человек надежный. Как низко было бы
с моей стороны воспользоваться обстоятельствами, которые привели ее сюда,
или оказанной мною ничтожной услугой и добиваться ее любви, если в случае
моего успеха не сбылось бы самое горячее желание братьев позаботиться о ней,
как о своей родной дочери! Могло бы показаться, что я надеюсь построить свое
благополучие на их сострадании к юному существу, которое я так гнусно и
недостойно заманил в свои сети, пользуясь даже благодарностью ее и горячим
ее сердцем для собственной выгоды и играя на ее несчастье! Я тоже, Кэт. - я,
который почитает своим долгом, гордостью и счастьем признавать права на меня
других людей, права, о которых мне никогда не забыть, - я, имеющий средства
к благополучной и счастливой жизни и не смеющий посягать на большее, я решил
снять эту тяжесть с моей души! Не знаю, не причинил ли я уже зла. И сегодня
я без всяких оговорок и умолчаний открою истинные мои побуждения мистеру
Чнриблу и буду умолять его, чтобы он немедленно принял меры и предоставил
этой молодой леди убежище под чьим-нибудь другим кровом.
- Сегодня? Так скоро!
- Я думал об этом в течение нескольких недель, зачем же откладывать?
Если картины, только что развернувшиеся перед моими глазами, научили меня
размышлять и пробудили во мне глубокое сознание долга, зачем мне ждать, пока
впечатление потускнеет? Ведь ты бы не стала отговаривать меня, Кэт, не так
ли?
- Но ты можешь разбогатеть... - сказала Кэт.
- Могу разбогатеть! - с грустной улыбкой повторил Николас. - И
состариться я тоже могу! Но богатые или бедные, старые или молодые, мы друг
для друга всегда будем теми же, что теперь, и в этом наше утешение. Что за
беда, если у нас с тобой останется общий домашний очаг? И ты и я никогда не
будем одиноки. Что за беда, если мы не изменим этим первым чувствам ради
других? Это лишь еще одно звено в той крепкой цепи, которая нас связывает.
Кажется, не дальше чем вчера мы играли вместе в наши детские игры, и когда
мы станем стариками и вспомним нынешние заботы, как вспоминаем мы сейчас
заботы детских дней, нам так же будет казаться, что это были детские игры, и
с меланхолической улыбкой мы воскресим в памяти то время, когда эти заботы
могли нас огорчать. Мы станем чудаковатыми стариками и заговорим о тех
временах, когда наша поступь была легче и волосы не тронуты сединой, и вот
тогда, быть может, мы будем благодарны за те испытания, какие укрепили нашу
взаимную привязанность и направили нашу жизнь по тому руслу, по какому она
протекала так тихо и безмятежно. И, угадав кое-что из нашей повести, молодые
люди, окружающие нас, - такие же молодые, как молоды сейчас мы с тобой, Кэт,
- быть может, придут к нам за сочувствием. Они будут изливать свои горести,
для которых у людей, полных надежд и неопытных, вряд ли найдется достаточно
сострадания, изливать отзывчивым слушателям - старому холостяку-брату и его
сестре, старой девушке.
Кэт улыбалась сквозь слезы, пока Николас рисовал эту картину, но то не
были слезы скорби, хотя они и продолжали струиться, когда он замолчал.
- Разве я не прав, Кэт? - спросил он после короткой паузы.
- Ты совершенно прав, дорогой брат. Я и рассказать не могу, как я
счастлива, что поступила именно так, как бы ты хотел.
- Ты не жалеешь?
- Н-н-нет, - нерешительно сказала Кэт, рисуя маленькой ножкой какие-то
узоры на полу. - Конечно, я не жалею, что поступила так, как требует честь и
долг. Но я жалею, что этому суждено было случиться... во всяком случае,
иногда я об этом жалею, и иногда я... Я не знаю, что говорю... Я всего
только слабая девушка, Николас, н меня это очень взволновало.
Можно, не преувеличивая, сказать, что, будь в эту минуту у Николаса
десять тысяч фунтов, он в порыве великодушной любви к обладательнице этих
зарумянившихся щек и потупленных глаз отдал бы все до последнего фартинга,
совершенно забывая о себе, чтобы обеспечить ее счастье. Но он мог только
утешать и успокаивать ее ласковыми словами, и столько было любви, нежности и
бодрости в этих словах, что бедная Кэт обвила руками его шею и обещала
больше не плакать.
"Какой человек, - с гордостью думал вскоре после этого Николас,
направляясь к дому братьев, - какой человек не был бы достаточно
вознагражден за любую денежную жертву, если ему принадлежит сердце такой
девушки, как Кэт! Бесценное сердце! Но сердца весят так мало, а золото и
серебро - много!.. У Фрэнка есть деньги, и больше ему не нужно. Но где мог
бы он купить такое сокровище, как Кэт? И, однако, полагают, что в неравных
браках богатый всегда приносит великую жертву, а бедный заключает выгодную
сделку! Впрочем, я рассуждаю, как влюбленный или как осел; думаю, что это
почти одно и то же".
Заглушив такими самообвинениями мысли, столь мало располагавшие к тому
делу, по какому он шел, Николас продолжал путь и скоро предстал перед Тимом
Линкинуотером.
- Мистер Никльби! - воскликнул Тим. - Да благословит вас бог! Как
поживаете? Хорошо? Скажите же мне, что вы совсем здоровы и никогда не
чувствовали себя лучше. Скажите!
- Я совсем здоров, - сказал Николас, пожимая ему обе руки.
- Вот как! - сказал Тим. - Но теперь, присмотревшись, я замечаю, что
вид у вас усталый. Послушайте! Это он, слышите? Это Дик, черный дрозд. Он
был сам не свой, с тех пор как вы уехали. Теперь он не может обойтись без
вас. Он привязан к вам не меньше, чем ко мне.
- Дик далеко не такой сметливый малый, каким я его считал, если он
полагает, что я заслуживаю его внимания не меньше, чем вы, - ответил
Николас.
- Вот что я вам скажу, сэр, - начал Тим, принимая свою излюбленную позу
и указывая кончиком гусиного пера на клетку, - разве не изумительно, что
единственные люди, на которых эта птица обращает внимание, это мистер
Чарльз, мистер Нэд, вы и я?..
Тут Тим остановился и с тревогой посмотрел на Николаса, затем, поймав
его взгляд, повторил: "Вы и я, сэр, вы и я". А затем он снова посмотрел на
Николаса и, сжав его руку, сказал:
- Плохо я умею откладывать разговор о том, что меня беспокоит. Я решил
вас не расспрашивать, но мне хотелось бы знать кое-какие подробности об этом
бедном мальчике. Вспоминал ли он о братьях Чирпбл?
- Да, - отозвался Николас, - много-много раз.
- Это он хорошо сделал, - сказал Тим, вытирая глаза, - это он очень
хорошо сделал!
- И десятки раз он говорил о вас, - продолжал Николас, - и часто просил
меня передать от него горячий привет мистеру Линкинуотеру.
- Как? Неужели? - сказал Тим, громко всхлипывая. - Бедняга! Жаль, что
мы не могли похоронить его в городе. Во всем Лондоне нет лучше кладбища, чем
то маленькое, за площадью, - там вокруг него одни торговые конторы, и если
вы пойдете туда в ясную погоду, то можете увидеть в открытые окна
бухгалтерские книги и несгораемые шкафы. И он передавал мне горячий привет?
Да? Я не думал, что он обо мне вспомнит. Бедный мальчик, бедный мальчик!..
Горячий привет!
Тим был так растроган этим маленьким знаком внимания, что в данный
момент решительно не мог продолжать разговор. Поэтому Николас потихоньку
выскользнул за дверь и отправился в комнату брата Чарльза.
Если до сих пор он и сохранял твердость и самообладание, то это стоило
ему усилий, причинявших немалую боль; но теплый прием, сердечное обращение,
простодушное, непритворное сострадание доброго старика проникли в его
сердце, и никакая борьба с собой не помогла ему Это скрыть.
- Полно, полно, дорогой мой сэр, - сказал благодушный купец, - не
следует падать духом. Нет, нет! Мы должны учиться переносить несчастья, и мы
должны помнить, что много есть источников утешения даже в смерти. С каждым
прожитым днем этот бедный мальчик становился бы все менее и менее
приспособленным к жизни и все больше и больше чувствовал бы, чего ему
недостает. Это случилось к лучшему, дорогой мой сэр. Да, да, да, это к
лучшему.
- Обо всем этом я думал, сэр, - откашлявшись, ответил Николас. - Уверяю
вас, я это понимаю.
- Вот и прекрасно! - отозвался мистер Чирибл, который, произнося все
эти утешительные слова, был расстроен не меньше, чем честный старый Тим. -
Вот и прекрасно! Где мой брат Нэд? Тим Линкинуотер, сэр, где мой брат Нэд?
- Ушел с мистером Триммерсом распорядиться, чтобы этого несчастного
человека перевезли в больницу и прислали няню к его детям, - ответил Тим.
- Мой брат Нэд хороший человек, превосходный человек! - воскликнул брат
Чарльз, закрыв дверь и вернувшись к Николасу. - Он будет чрезвычайно рад вас
видеть, дорогой мой сэр! Мы говорили о вас каждый день.
- По правде сказать, сэр, я рад, что застал вас одного, потому что я
хочу кое-что сообщить вам, - проговорил Николас с понятной нерешительностью.
- Можете ли вы уделить мне несколько минут?
- Конечно, конечно! - ответил брат Чарльз, посмотрев на него с
беспокойством. - Говорите, дорогой мой сэр, говорите.
- Право, не знаю, как и с чего начать, - сказал Николас. - Если были
когда-нибудь у человека основания проникнуться любовью и уважением к другому
человеку, испытывать к нему такую привязанность, что самая тяжелая служба
приносит радость и наслаждение, хранить такую благодарную память, что она
должна пробудить величайшее рвение и преданность, то такие чувства должен
питать к вам я, и питаю их всем сердцем и душою, поверьте мне!
- Я вам верю и счастлив этим, - ответил старый джентльмен. - Я в этом
никогда не сомневался и не буду сомневаться. Уверен, что не буду.
- Доброта, с какою вы это говорите, дает мне смелость продолжать, -
сказал Николас. - Когда вы оказали мне доверие и послали с теми поручениями
к мисс Брэй, я должен был бы вам сказать, что видел ее задолго до этого и
что ее красота произвела на меня впечатление, которого я не мог забыть, и
что я бесплодно старался найти ее и узнать историю ее жизни. Я вам об этом
не сказал, потому что тщетно надеялся побороть более слабые мои чувства и
подчинить все прочие соображения чувству долга перед вами.
- Мистер Никльби, - сказал брат Чарльз, - вы не обманули доверия,
которое я вам оказал, и не воспользовались им недостойно. Я уверен, что вы
этого не сделали.
- Я этого не сделал, - твердо заявил Николас. - Хотя я убедился, что
необходимость владеть собой и обуздывать себя возрастает с каждым днем и
трудности увеличиваются, я никогда не позволял себе ни слова, ни взгляда,
каких не позволил бы себе в вашем присутствии. Я никогда не нарушал
оказанного мне доверия, не нарушаю его и теперь. Но я вижу, что постоянное
общение с этой прелестной девушкой пагубно для спокойствия моего духа и
может гибельно повлиять на принятые мною вначале решения, которым я до сих
пор не изменял. Короче говоря, сэр, я не могу доверять самому себе и прошу и
заклинаю вас незамедлительно увезти эту молодую леди, порученную заботам
моей матери и сестры. Я знаю, что для всех, кроме меня, - для вас, видящих
неизмеримое расстояние между мной и этой молодой леди, которая является
теперь вашей опекаемой и предметом вашего особого внимания, - моя любовь к
ней, мои мечты о ней должны казаться верхом безрассудства и дерзости. Я
знаю, что это так! Но, наблюдая ее, как наблюдал я, зная, какова была ее
жизнь, кто может ее не любить? У меня есть только это одно оправдание. А так
как я не могу бежать от соблазна и не могу побороть эту страсть, постоянно
видя предмет страсти перед собою, что остается мне делать, как не просить
вас, чтобы вы его удалили и дали мне возможность забыть ее!
- Мистер Никльби, - сказал старик после короткого молчания, - большего
вы не можете сделать. Я был неправ, подвергая этому испытанию такого
молодого человека, как вы. Я мог бы предвидеть, что должно случиться.
Благодарю вас, сэр, благодарю вас. Маделайн переедет.
- Если бы вы оказали мне милость, сэр, и никогда не сообщали ей об этом
признании, чтобы она могла вспоминать обо мне с уважением...
- Я об этом позабочусь, - сказал мистер Чирибл. - Итак, это все, что вы
имеете мне сказать?
- Нет! - возразил Николас, встретив его взгляд. - Это не все.
- Остальное мне известно, - сказал мистер Чирибл, которому такой
быстрый ответ доставил, по-видимому, большое облегчение. - Когда это дошло
до вашего сведения?
- Сегодня утром, когда я приехал домой.
- Вы считали своим долгом немедленно прийти ко мне и сообщить то, что
несомненно сказала вам ваша сестра?
- Да, - ответил Николас, - хотя я бы предпочел поговорить сначала с
мистером Фрэнком.
- Фрэнк был у меня вчера вечером, - сказал старый джентльмен. - Вы
поступили хорошо, мистер Никльби, очень хорошо, сэр! И я благодарю вас еще
раз.
Николас попросил разрешения добавить несколько слов. Он выразил
надежду, что все им сказанное не поведет к разрыву между Кэт и Маделайн,
которые привязались друг к другу, а конец этой дружбы причинит, как он знал,
страдание им и принесет еще больше страданий ему, как злосчастному виновнику
всего происшедшего. Когда все это забудется, он надеется, что Фрэнк и он
смогут быть по-прежнему добрыми друзьями и ни одно слово, ни одна мысль о
его скромном доме и о сестре, которая готова остаться с ним и жить его тихой
жизнью, никогда не нарушат впредь установившегося между ними согласия. Он
рассказал, по возможности точно, обо всем происшедшем в то утро между ним и
Кэт, говорил о ней с такой гордостью и любовью и так бодро упомянул об их
уверенности в победе над эгоистическими сожалениями, что мало кто мог
слушать его не растрогавшись. Он сам, растроганный больше, чем раньше,
выразил в нескольких торопливых словах - быть может, не менее выразительных,
чем самые красноречивые тирады, - свою преданность братьям и надежду жить и
умереть на службе у них.
Все это брат Чарльз выслушал в глубоком молчании, повернув свое кресло
так, чтобы Николасу не видно было его лица. И заговорил он не обычным своим
тоном, но как-то принужденно и с некоторым замешательством, совершенно ему
чуждым. Николас боялся, что обидел его. Тот сказал: "Нет, нет, вы поступили
совершенно правильно"; но больше ничего не добавил.
- Фрэнк - глупый сорванец, - сказал он, наконец, когда Николас
замолчал, - очень глупый сорванец. Я позабочусь о том, чтобы немедленно это
прекратить. Не будем больше говорить на эту тему, меня это очень огорчает.
Придите ко мне через полчаса. Я имею вам сообщить странные вещи, дорогой мой
сэр, а ваш дядя просит, чтобы вы вместе со мной посетили его сегодня под
вечер.
- Посетить его! Вместе с вами, сэр! - воскликнул Николас.
- Да, со мной, - ответил старый джентльмен. - Вернитесь ко мне через
полчаса, и я расскажу вам еще кое-что.
Николас явился в указанное время и тогда узнал обо всем, что произошло
накануне, и о назначенном на этот вечер свидании, о котором условился Ральф
с братьями. А для того, чтобы все это было более понятно, необходимо
вернуться назад и пойти по стопам самого Ральфа, вышедшего из дома
близнецов. Поэтому мы оставляем Николаса, которого слегка успокоило их
расположение к нему, снова заметное в их обращении; но Николас чувствовал,
что их отношение отличается от прежнего (хотя вряд ли он знал, чем именно),
вот почему он испытывал смущение, неуверенность и беспокойство.
ГЛАВА LXII,
Ральф назначает последнее свидание и не отказывается от
него
Крадучись, как вор, шаря руками, словно слепец, Ральф Никльби
потихоньку выбрался из дому и бросился бежать, часто оглядываясь через
плечо, как будто его преследовал некто, стремившийся допросить его или
задержать; оставив позади Сити, он направился к своему жилищу.
Ночь была темная, и дул холодный ветер, яростно и стремительно гоня
перед собой тучи. Черное, мрачное облако как будто преследовало Ральфа - оно
не мчалось вместе с другими в диком беге, но медлило сзади и надвигалось
угрюмо и исподтишка. Он часто оглядывался на это облако и не раз
останавливался, чтобы пропустить его вперед; но почему-то, когда он снова
пускался в путь, оно по-прежнему было позади, приближаясь уныло и медленно,
как призрачная похоронная процессия.
Он должен был миновать бедное, жалкое кладбище - печальное место,
поднимавшееся на несколько футов над уровнем улицы и отделенное от нее
низким парапетом и железной решеткой - заросший травой нездоровый, грязный
участок земли, где даже дерн и сорняки, разросшиеся в беспорядке, как будто
говорили о том, что они поднялись из плоти бедняков и пробились корнями в
могилы людей, которые при жизни гнили в сырых дворах и пьяных, голодных
притонах. И здесь они лежали, отделенные от живых тонким слоем земли и
двумя-тремя досками, лежали вплотную - разлагающиеся телесно, как при жизни
разложились духовно, - густая и убогая толпа. Здесь они лежали бок о бок с
жизнью, почти под самыми ногами людей, ежедневно тут проходивших. Здесь они
лежали, страшная семья, все эти дорогие отошедшие братья и сестры румяного
священника, который так быстро сделал свое дело, когда их зарывали в землю!
Проходя мимо, Ральф припомнил, что когда-то он был одним из присяжных
по делу о самоубийстве* человека, перерезавшего себе горло, и что этот
человек похоронен здесь. Он не мог бы сказать, почему это вспомнилось ему
сейчас, ведь он так часто проходил здесь и никогда об этом человеке не
думал, и почему это обстоятельство вызвало у него интерес; но теперь он
вспомнил и, остановившись, сжал руками железную решетку и стал жадно
всматриваться, размышляя, где может находиться его могила.
Когда он стоял, поглощенный этим занятием, к нему приблизились с
громкими криками и пением какие-то пьяные парни; другие, следуя за ними,
усовещивали их и уговаривали спокойно вернуться домой. Они были в
превосходнейшем расположении духа, а один из них, маленький сморщенный
горбун, пустился в пляс. Вид у него был странный и фантастический, и
немногочисленные зрители захохотали. Сам Ральф развеселился и засмеялся
вместе со стоявшим поблизости человеком, который оглянулся и посмотрел ему в
лицо. Когда компания двинулась дальше и Ральф снова остался один, с каким-то
новым интересом вернулся он к своим мыслям, ибо ему припомнилось, что
последний, кто видел самоубийцу при жизни, оставил его очень веселым; и
Ральф вспомнил, что тогда это показалось странным и ему и другим присяжным.
Он не мог установить, где это место, среди такого скопления могил, но
он вызвал в памяти отчетливый и яркий образ человека, его внешность и
подумал о том, что толкнуло его на этот шаг; все припомнил он без труда.
Сосредоточившись на этих мыслях, он унес с собой этот образ, когда пошел
дальше, и вспомнилось ему, что в детстве перед ним часто вставал облик
какого-то нарисованного мелом на двери гнома, которого он однажды увидел.
Но, приближаясь к своему жилищу, он снова забыл о нем и стал думать о том,
какая тоска и одиночество ждут его дома.
Это чувство усиливалось, и, дойдя до своей двери, он еле заставил себя
повернуть ключ и открыть ее. Вступив в коридор, он почувствовал, что,
закрывая ее, он как бы оставит за нею мир. Но он дал ей закрыться, и она
захлопнулась с громким шумом. Света не было. Как было мрачно, холодно и
безмолвно!
Дрожа с головы до ног, он прошел наверх, в комнату, где в последний раз
нарушили его одиночество. Он словно заключил договор с самим собой, что не
будет размышлять о случившемся, пока не вернется домой. Теперь он был дома и
позволил себе задуматься об этом.
Его родное дитя, его родное дитя! Он ни разу не усомнился в правдивости
рассказа; он чувствовал, что это не ложь, знал это так же твердо, словно
всегда был в это посвящен. Его ребенок. И он умер. Умирал около Николаса,
любил его и смотрел на него, как на какого-то ангела! Это было самое худшее.
Все отвернулись от него и покинули его при первой же беде. Даже за
деньги никого нельзя было купить теперь; все должно обнаружиться, и все
должны узнать обо всем. Молодой лорд умер, его приятель за границей и
недосягаем, десять тысяч фунтов потеряны, план его и Грайда рухнул в тот
момент, когда можно было торжествовать победу, дальнейшие его планы
раскрыты, сам он в опасности, мальчик, затравленный им и любимый Николасом,
оказался его несчастным сыном; все рассыпалось и обрушилось на него, и он
лежит, придавленный развалинами, и пресмыкается в пыли.
Если бы он знал, что его ребенок жив, если бы не было этого обмана и
ребенок вырос под его надзором, быть может он был бы небрежным, равнодушным,
грубым, жестоким отцом, - весьма вероятно, и он это сознавал; но мелькала
мысль, что могло бы случиться иначе, что его сын мог служить ему утешением и
они были бы счастливы вдвоем. Теперь он начал думать, что предполагаемая
смерть сына и бегство жены в какой-то мере способствовали его превращению в
того угрюмого, жестокого человека, каким он был. Он, казалось, припоминал те
времена, когда был не таким суровым и ожесточенным, и он почти сознавал, что
впервые возненавидел Николаса потому, что Николас был молод и красив и,
пожалуй, походил на того юношу, который был повинен в его бесчестье и потере
состояния.
Но в этом вихре страстей и угрызений совести одна добрая мысль или одно
инстинктивное сожаление были подобны капле воды, бесшумно упавшей в бурное,
беснующееся море. Его ненависть к Николасу возросла на почве его
собственного поражения, питалась вмешательством Николаса в его интриги,
тучнела благодаря давнему вызову, брошенному Николасом, и его победе. Были
причины для ее усиления; она росла и крепла постепенно. Теперь эта ненависть
стала безумной и переходила, казалось, в буйное помешательство. Как! Именно
Николас протянул руку, чтобы спасти его несчастного ребенка; он был его
защитником и верным другом; он подарил ему любовь и нежность, каких тот не
знал со злосчастной минуты своего рождения; он научил его ненавидеть родного
отца и даже имя его проклинать; он знал теперь об этом и торжествовал,
вспоминая... вот почему горечь и бешенство захлестнули сердце ростовщика.
Любовь умершего мальчика к Николасу и привязанность Николаса к нему были
нестерпимой мукой. Смертное его ложе, и Николас подле него, ухаживает за
ним, а он шепчет слова благодарности и умирает у него на руках, - а ведь
Ральф хотел бы их видеть смертельными врагами, ненавидящими друг друга, -
эта картина привела его в бешенство. Он заскрежетал зубами, ударил кулаком в
пустоту и, дико озираясь, сверкая глазами во тьме, громко воскликнул:
- Я растоптан и погиб! Правду сказал мне негодяй: спустилась ночь!
Неужели нет средства лишить их нового торжества и презреть их милосердие и
сострадание? Неужели нет дьявола, который помог бы мне?
Перед его духовным взором вновь быстро пронеслось видение, которое он
уже вызвал к жизни в ту ночь. Казалось, тот человек лежал перед ним. Теперь
голова его была прикрыта. Так было, когда он в первый раз его увидел. И
окоченевшие, сведенные судорогой мраморные ноги он помнил хорошо. Потом
предстали перед ним бледные родственники, которые рассказывали во время
следствия о том, что было им известно... Вопли женщин... немой ужас
мужчин... страх и тревога... победа, одержанная этой горсткой праха, который
одним движением руки покончил с жизнью и вызвал среди них смятение...
Больше он не произнес ни слова, но, помедлив немного, вышел потихоньку
из комнаты и поднялся по гулкой лестнице на самый верх - на чердак. Там он
закрыл за собой дверь, и там он остался.
Теперь здесь был свален всякий хлам, еще стояла старая ветхая кровать,
на которой спал его сын, ибо другой кровати здесь никогда не бывало. Он
быстро отошел и сел как можно дальше от нее.
Тусклого света фонарей на улице внизу, пробивавшегося в окно без
занавески, было достаточно, чтобы рассеять мрак в комнате, хотя при таком
свете нельзя было рассмотреть старые, перевязанные веревкой сундуки,
поломанную мебель и всевозможный хлам, валявшийся повсюду. Потолок был
скошен: высокий с одной стороны, он спускался с другой чуть ли не до пола. И
к самой высокой его точке Ральф устремил взгляд и пристально смотрел на нее
в течение нескольких минут. Потом он встал и передвинув старый ящик, на
котором сидел, влез на него и обеими руками стал шарить по стене над
головой. Наконец руки его коснулись большого железного крюка, крепко вбитого
в балку.
В этот момент ему помешал громкий стук в дверь внизу. После недолгого
колебания он открыл окно и спросил, кто там.
- Мне нужно мистера Никльби, - раздался ответ.
- Что вам от него нужно?
- Но ведь говорит не мистер Никльби? - последовало возражение.
Верно, голос отвечавшего был непохож на голос Ральфа, однако говорил
Ральф, что он и сказал.
Послышался ответ, что братья-близнецы желаю знать, задержать ли
человека, которого он видел в тот вечер, и что, хотя сейчас уже полночь, они
послали узнать, как следует с ним поступить.
- Задержать, - крикнул Ральф. - Пусть задержат его до завтра! Потом
пусть приведут его сюда - его и моего племянника - и сами пусть придут и
удостоверятся, что я готов их принять.
- В котором часу? - осведомился голос.
- Когда угодно, - злобно ответил Ральф. - Скажите им - после полудня. В
любой час, в любую минуту. Когда угодно. Во всякое время - мне все равно!
Он прислушивался к удаляющимся шагам человека, пока шум не затих, а
потом, подняв взор вверх, к небу, увидел - или это ему показалось - все то
же черное облако, которое словно следовало за ним до дому и теперь как будто
нависло над самым домом.
- Теперь мне понятно, что означает оно, - пробормотал он, - что
означают тревожные ночи и сны и почему я терзался последнее время. Все на
это указывало. О, если бы люди, продавая душу свою, могли торжествовать хотя
бы недолго, как охотно продал бы я мою душу сегодня!
Низкий звук колокола донесся с ветром. Один удар.
- Лги железным своим языком! - крикнул ростовщик. - Возвещай радостным
звоном о рождениях, которые заставляют корчиться ожидающих наследства, и о
браках, которые заключаются в аду, и горестно звони об усопшем, чей путь уже
пройден! Призывай к молитве людей, которые благочестивы, потому что не
разоблачены, и каждый раз встречай мелодическим звоном наступление нового
года, который приближает этот проклятый мир к концу. Никаких колоколов,
никаких священных книг для меня! Бросьте меня на кучу навоза и оставьте там
гнить, отравляя воздух!
Окинув все вокруг диким взором, в котором сочетались бешенство и
отчаяние, он погрозил кулаком небу, по-прежнему темному и зловещему, и
закрыл окно.
Дождь и град били по стеклам; дымовые трубы дрожали и шатались; ветхая
оконная рама дребезжала под порывами ветра, словно нетерпеливая рука
пыталась распахнуть ее. Но не было там никакой руки, и окно не открылось.
- Как же это так? - воскликнул кто-то. - Джентльмены говорят, что никак
не могут достучаться, вот уже два часа как они здесь.
- Но ведь он вернулся домой вчера вечером, - сказал другой, - он с
кем-то говорил, высунувшись из того окна наверху.
Собралась кучка людей, и, когда речь зашла об окне, они вышли на
середину улицы, чтобы посмотреть на него. Тут они заметили, что наружная
дверь все еще заперта, - а заперла ее накануне вечером экономка, о чем она и
сказала, - и это привело к бесконечным переговорам, закончившимся тем, что
двое-трое смельчаков обошли дом и влезли в окно, в то время как остальные
стояли в нетерпеливом ожидании.
Они осмотрели все комнаты внизу - мимоходом открывали ставни, чтобы
впустить угасающий свет, и, никого не найдя и убедившись, что все спокойно и
все в порядке, не знали, идти ли дальше. Но когда кто-то заметил, что они
еще не побывали на чердаке и что там видели его в последний раз, они
согласились заглянуть туда и потихоньку пошли наверх, потому что
таинственная тишина вселила в них робость.
Секунду они постояли на площадке, посматривая друг на друга, после чего
тот, кто предложил не прекращать поисков, повернул ручку, приоткрыл дверь и,
посмотрев в щелку, тотчас отшатнулся.
- Очень странно, - прошептал он, - он прячется за дверью! Смотрите!
Люди подались вперед, чтобы заглянуть туда, но один из них, с криком
отстранив других, вынул из кармана складной нож и, вбежав в комнату,
перерезал веревку.
Ральф оторвал ее от одного из старых сундуков и повесился на железном
крюке как раз под самым люком в потолке - под тем самым люком, на который
четырнадцать лет назад так часто устремлялся в ребяческом страхе взор его
сына, одинокого, заброшенного маленького существа.
ГЛАВА LXIII,
Братья Чирибл делают всевозможные декларации от своего
имени и от имени других; Тим Линкинуотер делает декларацию от своего имени
Прошло несколько недель, и первое потрясение, вызванное этими
событиями, начало забываться. Маделайн увезли; Фрэнк не появлялся; Николас и
Кэт добросовестно старались заглушить свои сожаления и жить друг для друга и
для матери, которая - бедная леди! - никак не могла примириться с этим новым
и таким скучным образом жизни, но вот однажды вечером было получено через
мистера Линкинуотера приглашение от братьев на обед послезавтра -
приглашение, относившееся не только к миссис Никльби, Кэт и Николасу, но и к
маленькой мисс Ла-Криви, о которой было упомянуто особо.
- Дорогие мои, - сказала миссис Никльби, когда приглашение было принято
должным образом и Тим распрощался, - что под этим подразумевается?
- Что вы имеете в виду, мама? - улыбаясь, спросил Николас.
- Я говорю, дорогой мой, - сказала эта леди с видом непроницаемым и
таинственным, - что подразумевается под этим приглашением на обед? Какова
его цель и смысл?
- Я думаю, смысл его заключается в том, что в такой-то день мы будем
есть и пить у них в доме, а цель - доставить нам удовольствие, - ответил
Николас.
- Других выводов ты не делаешь, дорогой мой?
- К более глубоким выводам я еще не пришел, мама.
- В таком случае, я тебе скажу одно, - заявила миссис Никльби. - Ты
будешь удивлен, вот и все. Можешь быть уверен, что под этим подразумевается
не один обед.
- Может быть, чай и ужин? - предположил Николас.
- Будь я на твоем месте, дорогой мой, я бы таких глупостей не говорила,
- с важностью ответила миссис Никльби, - потому что они совершенно неуместны
и тебе не подобает их говорить. Я хотела только сказать, что мистеры Чириблы
не зря приглашают нас на обед. Хорошо, хорошо! Поживем - увидим. Конечно, ты
мне не поверишь, что бы я ни сказала. Лучше подождать, гораздо лучше - все
будут удовлетворены, и не о чем будет спорить. Я повторяю одно: запомните
то, что я сейчас сказала, и, когда я вам скажу, что я это говорила, не
разубеждайте меня.
Поставив такое условие, миссис Никльби, которую днем и ночью
преследовало видение - разгоряченный вестник врывается в дом и объявляет,
что Николас принят компаньоном в фирму, - перешла от этой темы к другой.
- В высшей степени странно, - сказала она, - в высшей степени странно,
что они пригласили мисс Ла-Криви. Меня это изумляет, честное слово изумляет.
Разумеется, очень приятно, что ее пригласили, очень приятно, и я не
сомневаюсь, что она будет держать себя прекрасно, она всегда держит себя
прекрасно. Радостно думать, что мы доставили ей возможность попасть в такое
общество, я этому очень рада, я в восторге, потому что она и в самом деле в
высшей степени благовоспитанная и добродушная особа. Я бы только хотела,
чтобы кто-нибудь дружески намекнул ей, какая у нее плохая отделка на шляпе и
какие ужасные банты, но, разумеется, об этом не может быть и речи, и, если
ей угодно походить на пугало, она несомненно имеет на это полное право. Мы
никогда не видим себя со стороны, никогда! И никогда не видели и, полагаю,
никогда не увидим.
Так как это нравоучительное размышление напомнило ей о необходимости
быть особенно элегантной, в противовес мисс Ла-Криви, и явиться во всей
своей красе, миссис Никльби начала совещаться с дочерью касательно ленточек,
перчаток и украшений, а эта тема, будучи сложной и крайне важной, вскоре
оттеснила тему предыдущую и обратила ее в бегство.
Когда настал знаменательный день, славная леди отдала себя в руки Кэт
примерно через час после завтрака, одевалась не спеша и закончила свой
туалет как раз вовремя, чтобы и дочь успела заняться своим туалетом, который
был очень прост и не отнял много времени, хотя оказался столь изящен, что
никогда еще не бывала она очаровательнее и милее. Явилась и мисс Ла-Криви с
двумя картонками (у обеих вывалилось дно, когда их вынимали из кареты) и еще
с чем-то, завернутым в газету; некий джентльмен в карете уселся на этот
предмет, который пришлось снова разглаживать, дабы привести в надлежащий
вид. Наконец все были одеты, включая и Николаса, вернувшегося домой, чтобы
их отвезти, и они отбыли в карете, присланной для этой цели братьями. Миссис
Никльби очень интересовалась, что подадут на обед, допрашивала Николаса,
какие он сделал за это утро открытия, не почуял ли доносившийся из кухни
запах черепахи или какие-нибудь другие запахи. и оживляла беседу
воспоминаниями об обедах, на которых бывала лет двадцать назад, сообщая
подробности не только о кушаньях, но и о гостях, к коим ее слушатели не
проявили особого интереса, так как до сей поры никто ни разу об этих людях
не слыхивал.
Старый дворецкий встретил их с глубоким почтением, расплываясь в
улыбке, и провел в гостиную, где они были так сердечно и ласково приняты
братьями, что миссис Никльби пришла в волнение и у нее едва хватило
присутствия духа оказывать покровительство мисс Ла-Криви. Еще больше была
растрогана этим приемом Кэт: зная, что братьям известно все происшедшее
между нею и Фрэнком, она понимала деликатность и трудность своего положения
и трепетала, стоя рука об руку с Николасом, но вот мистер Чарльз подал ей
руку и повел в другой конец комнаты.
- Дорогая моя, вы видели Маделайн, с тех пор как она от вас уехала? -
спросил он.
- Нет, сэр, ни разу, - ответила Кэт.
- И ничего о ней не слышали, а? Ничего не слышали?
- Я получила только одно письмо. - тихо сказала Крт. - Я не думала, что
она меня так скоро забудет.
- Вот как! - отозвался старик, поглаживая ее по голове и говоря так
ласково, как будто она была его любимой дочерью. - Бедняжка! Что ты на это
скажешь, брат Нэд? Маделайн только один раз написала ей, только один раз,
Нэд, а она не думала, что Маделайн так скоро ее забудет, Нэд!
- О, печально, печально! Очень печально! - сказал Нэд.
Братья переглянулись, молча посмотрели на Кэт, обменялись рукопожатием
и закивали головой, словно поздравляя друг друга с чем-то весьма приятным.
- Так, так, - сказал брат Чарльз. - Пойдите-ка в соседнюю комнату,
дорогая моя... дверь вон там... и посмотрите, нет ли вам письма от нее.
Кажется, оно лежит там на столе. Не спешите возвращаться сюда, милочка, если
найдете письмо, потому что мы еще не садимся обедать и времени сколько
угодно... Времени сколько угодно.
Кэт послушно удалилась. Проводив взглядом ее изящную фигуру, брат
Чарльз повернулся к миссис Никльби и сказал:
- Мы взяли на себя смелость пригласить вас на час раньше, чем сядем за
обед, сударыня, потому что нам нужно обсудить одно дело и это займет
некоторое время. Нэд, дорогой мой, ты потрудишься рассказать все, как мы
условились? Мистер Никльби, сэр, будьте так любезны пойти со мной.
Не получив даль...
