Чарльз Диккенс. Жизнь и приключения Николаса Никльби (главы 32-65)
страница №15
...е буду слушать ни одного, но скажу: берегитесь изапомните мое предостережение! Для ваших дел день миновал и спускается ночь.
- Проклятье на твою голову, мальчишка! Вечное проклятье!
- Откуда возьмутся проклятья по вашему повелению? И чего стоит
проклятье или благословенье такого человека, как вы? Я вам говорю, что
разоблачение и беда нависли над вашей головой, что здания, сооруженные вами
на протяжении всей вашей недоброй жизни, обращаются в прах, что вы окружены
соглядатаями, что как раз сегодня десять тысяч фунтов из денег, попавших в
ваши руки, погибли во время великого краха!
- Это ложь! - отпрянув, крикнул Ральф.
- Это правда, и вы в этом убедитесь. Больше я не буду тратить слов.
Отойдите от двери! Кэт, выходи первая. Не прикасайтесь ни к ней, ни к этой
женщине, ни ко мне. Даже одежды их не касайтесь, когда они проходят мимо
вас... Как! Вы их пропустили, а он опять загораживает дверь!
Артур Грайд очутился в дверях, но умышленно или от растерянности, было
не совсем ясно. Николас отшвырнул его с такой силой, что тот закружился по
комнате, пока не налетел на острый выступ стены и упал, после чего Николас,
схватив на руки свою прекрасную ношу, выбежал из комнаты. Никто не пытался
его остановить, даже если у кого-нибудь и было такое желание. Пробившись
сквозь толпу, которую привлек к дому слух о происшедшем, и неся Маделайн с
такой легкостью, словно она была ребенком, он добрался до кареты, где уже
ждали Кэт и служанка, и, поручив им Маделайн, вскочил на козлы рядом с
кучером и приказал ему ехать.
ГЛАВА LV,
О семейных делах, заботах, надеждах, разочарованиях и
горестях
Хотя и сын и дочь познакомили миссис Никльби со всеми известными им
фактами, относившимися к истории Брэй, хотя ответственное положение, в каком
очутился Николас, было ей старательно разъяснено и ее даже подготовили на
всякий случай к тому, что может возникнуть необходимость принять молодую
леди у себя в доме, сколь маловероятным ни казался такой результат всего за
несколько минут до печального события, однако миссис Никльби с того момента,
как накануне поздно вечером было ей сделано это сообщение, оставалась
неудовлетворенной и крайне заинтригованной, и тут не могли помочь никакие
объяснения или доводы: любопытство только усиливалось после каждого монолога
и раздумья.
- Ах, боже мой, Кэт, - так рассуждала эта славная леди, - если мистеры
Чириблы не хотят, чтобы молодая леди вышла замуж, почему они не предъявят
иск к лордканцлеру, не сделают ее арестанткой Канцлерского суда и не посадят
для безопасности в тюрьму Флит? Сотни раз я читала о таких случаях в газете.
Если же они ее любят так, как утверждает Николас, почему они сами на ней не
женятся - один из них, хочу я сказать. И даже если допустить, что они не
хотят, чтобы она вышла замуж и сами не хотят на ней жениться, то почему
должен Николас бегать по свету, препятствуя церковному оглашению других
людей?
- Мне кажется, вы не совсем поняли, - кротко сказала Кэт.
- Право же, Кэт, дорогая моя, ты удивительно вежлива! - отозвалась
миссис Никльби. - Как-никак, я сама была замужем и видела, как другие
выходят замуж. Не поняла, вот еще!
- Я знаю, что у вас большой опыт, милая мама, - промолвила Кэт. - Я
хочу сказать, что в данном случае вы, может быть, не совсем поняли все
обстоятельства. Вероятно, мы их плохо объяснили.
- Полагаю, что плохо! - с живостью подхватила ее мать. - Это весьма
возможно. И за это я не несу ответственности. Хотя в то же время, поскольку
обстоятельства говорят сами за себя, я беру на себя смелость сказать,
дорогая моя, что я их понимаю, и понимаю очень хорошо, что бы там ни думали
вы с Николасом. Зачем поднимать такой шум из-за того, что мисс Магдален
собирается выйти замуж за кого-то, кто старше ее? Ваш бедный папа был старше
меня на четыре с половиной года. Джейн Дибабс... Дибабсы жили в красивом
белом одноэтажном домике с тростниковой крышей, сплошь покрытом ползучими
растениями и плющом, с прелестным крытым крылечком, обвитым жимолостью и
всякой всячиной; в летние вечера уховертки падали, бывало, в чай и всегда
опрокидывались на спину и ужасно дрыгали ножками, а лягушки забирались в
колпачки на тростниковых свечах*, если кто-нибудь оставался ночевать в доме,
и сидели и смотрели в дырочки, совсем как люди... Так вот, Джейн Дибабс
вышла замуж за человека, который был гораздо старше ее, и хотела за него
выйти, несмотря на все возражения, какие можно было привести, н она его так
любила, что сильнее и любить нельзя. Никакого шума из-за Джейн Дибабс не
поднимали, и ее муж был превосходным и достойнейшим человеком, и все
говорили о нем одно хорошее. Так зачем же тогда поднимать шум из-за этой
Магдален?
- Ее жених значительно старше, он ей не нравится, по натуре он
совершенно противоположен тому, кого вы только что описали. Неужели вы не
видите большой разницы между этими двумя случаями? - спросила Кэт.
На это миссис Никльби отвечала, что, должно быть, она очень глупа, да,
она не сомневается, что это так, раз ее собственные дети чуть ли не говорят
это ей каждый день; разумеется, она немножко старше их, и, быть может,
какие-нибудь нелепые люди, пожалуй, решат, что, естественно, она должна
лучше знать. Но несомненно она неправа, она всегда была неправа, она не
могла быть права, этого нельзя было ожидать от нее; поэтому лучше ей не
высказывать своего мнения. И на все примирительные замечания Кэт славная
леди в течение часа не давала другого ответа, кроме: о, разумеется... зачем
они ее спрашивают?.. ее мнение не имеет ни малейшего значения... неважно,
что она говорит... - и много других реплик в том же духе.
В таком расположении (выражавшемся, когда она предалась смирению, не
допускавшему речей, в кивках, закатывании глаз и в тихих стенаниях, которые
переходили, если они привлекали внимание, в отрывистое покашливанье) миссис
Никльби пребывала до возвращения Николаса и Кэт с предметом их забот. После
этого, вновь обретя к тому времени сознание собственной важности и вдобавок
заинтересовавшись испытаниями такого юного и прекрасного существа, она не
только проявила величайшее рвение и заботливость, но и поздравила себя с
тем, что посоветовала такой образ действий, который был принят ее сыном; при
этом она не раз замечала с многозначительным видом, что дело обернулось
весьма счастливо, и намекала, что если бы не ее внушения и рассудительность,
оно никогда не приняло бы такого оборота.
Не останавливаясь на вопросе, оказала или не оказала миссис Никльби
серьезную помощь при улаживании этого дела, остается бесспорным, что у нее
были веские основания ликовать. Братья по возвращении так хвалили Николаса
за роль, которую он сыграл, и были так обрадованы изменившимся положением
дел и избавлением их юной приятельницы от испытаний, столь тяжелых, и
опасностей, столь грозных, что - как не раз говорила миссис Никльби своей
дочери - она считала благосостояние их семейства "все равно что
достигнутым". По категорическому утверждению миссис Никльби, мистер Чарльз
Чирибл в первом порыве изумления и восторга "так прямо и сказал". Не
объясняя подробно, что означают эти слова, она, заговаривая на эту тему,
неизменно принимала такой таинственный и важный вид и ей мерещилось такое
богатство и влияние в будущем, что (как бы ни были эти видения туманны и
расплывчаты) она была в такие минуты счастлива не меньше, чем если бы ей
навсегда обеспечили блистательное существование.
Неожиданное и страшное потрясение, перенесенное Маделайн, наряду с
великой печалью и тревогой, которые она долго испытывала, оказались ей не по
силам. Выйдя из состояния оцепенения, вызванного, к счастью для нее,
внезапной смертью отца, она опасно заболела. Когда слабые физические силы,
которые поддерживало неестественное напряжение душевной энергии и твердая
решимость не сдаваться, в конце концов иссякают, степень упадка обычно
бывает пропорциональна усилиям, ранее приложенным. Вот почему болезнь,
постигшая Маделайн, была не легкой и не кратковременной, но угрожала ее
рассудку и - что не более страшно - самой жизни.
Кто, медленно оправляясь после столь жестокой болезни, мог остаться
нечувствительным к неусыпным заботам такой сиделки, как нежная, кроткая,
внимательная Кэт? На кого могли произвести более глубокое впечатление милый,
мягкий голос, легкая поступь, ласковая рука, тысяча мелких услуг, оказанных
спокойно, бесшумно и приносящих облегчение, которое мы так глубоко
чувствуем, когда больны, и так легко забываем, когда здоровы, - на кого
могли они произвести более глубокое впечатление, чем на юное сердце,
преисполненное самыми чистыми, самыми искренними чувствами, какие лелеют
женщины, на сердце, знакомое лишь с той женской нежностью, какую оно само
питало, на сердце, изведавшее превратности судьбы и страдания и жадно
впитывающее сочувствие, которого оно так долго не знало и тщетно искало?
Можно ли почитать чудом, если, выздоравливая, Маделайн с каждым часом глубже
и нежнее откликалась на похвалы, которые Кэт расточала своему брату, когда
они воскрешали в памяти давние события, теперь они казались давними,
случившимися много лет назад. Какое чудо в том, что эти похвалы пробуждали
живейший отклик в сердце Маделайн, и облик Николаса непрестанно вставал
перед нею в чертах лица его сестры, и она не могла разделить два этих облика
и иногда не могла разобраться в тех чувствах, какие брат и сестра сначала ей
внушали! И незаметно к ее благодарности к Николасу начало примешиваться
более теплое чувство, которое она предназначала Кэт.
- Дорогая моя, - говорила миссис Никльби, входя в комнату с
преувеличенной осторожностью, рассчитанной на то, чтобы расстроить нервы
больного сильнее, чем прибытие кавалериста полным галопом, - как вы себя
чувствуете сегодня? Надеюсь, вам лучше?
- Почти здорова, мама, - отвечала Кэт, откладывая в сторону работу и
беря за руку Маделайн.
- Кэт, - укоризненно говорила миссис Никльби, - тише, тише! (Достойная
леди говорила шепотом, от которого кровь могла застыть в жилах самого
стойкого человека.)
Кэт принимала этот упрек очень спокойно, и миссис Никльби, снуя
потихоньку по комнате, от чего каждая доска скрипела и каждая ниточка
шелестела, добавляла:
- Мой сын Николас только что пришел домой, и я, дорогая моя, зашла, по
обыкновению, узнать прямо из ваших уст, как вы себя чувствуете, потому что
он ни за что не захочет и не будет слушать меня.
- Сегодня он вернулся позже, чем всегда, - отвечала иногда Маделайн, -
почти на полчаса.
- Никогда в жизни не видела я людей, которые бы так следили за часами,
как вы! - с величайшим изумлением восклицала миссис Никльби. - Право же,
никогда в жизни! Я понятия не имела, что Николас запоздал, ни малейшего
понятия. Мистер Никльби говаривал, - я говорю о твоем бедном папе, Кэт,
дорогая моя, - что аппетит - лучшие часы в мире, но у вас нет никакого
аппетита, дорогая моя мисс Брэй... Я бы так хотела, чтобы он у вас был, и,
честное слово, я думаю, вы должны съесть что-нибудь такое для возбуждения
аппетита. Конечно, я не знаю, но я слыхала, что две-три дюжины английских
омаров возбуждают аппетит, хотя в конце концов это сводится к тому же,
потому что, мне кажется, нужно почувствовать аппетит, прежде чем вы сможете
съесть их. Я сказала - омары, а хотела сказать - устрицы, но разницы никакой
нет. Но все-таки, как вы могли угадать, что Николас...
- Мы только что говорили о нем, мама, вот в чем дело.
- Мне кажется, вы никогда ни о чем другом не говорите, Кэт, и, честное
слово, меня удивляет твоя неосмотрительность. Иногда ты умеешь находить
предметы для разговора, а теперь, когда тебе известно, как важно
подбадривать мисс Брэй и развлекать ее, меня просто поражает, что заставляет
тебя долбить, долбить, долбить, жевать, жевать, жевать вечно одно и то же.
Ты очень приятная сиделка, Кэт, и очень хорошая, и я знаю, что ты хочешь
добра, но вот что я должна сказать: не будь меня, я, право, не знаю, что
было бы с расположением духа мисс Брэй. Так я и говорю каждый день доктору.
Он говорит, что удивляется, как это у меня хватает сил, и, право же, я сама
частенько удивляюсь, как это я ухитряюсь держаться. Конечно, нужны особые
усилия, но раз я знаю, сколь многое зависит от меня в этом доме, я обязана
делать эти усилия. Хвастаться тут нечем, но оно необходимо, и я его делаю!
С этими словами миссис Никльби придвигала стул и в течение трех
четвертей часа перебирала самые разнообразные увлекательные темы самым
увлекательным образом, после чего удалялась, наконец, под тем предлогом, что
должна теперь пойти развлечь Николаса, пока тот ужинает. Подбодрив его
сначала сообщением, что, по ее разумению, больной значительно хуже, она
продолжала увеселять его, рассказывая о том, какая мисс Брэй печальная,
вялая и удрученная, потому что Кэт имеет глупость говорить только о нем и о
домашних делах. Окончательно успокоив Николаса этими и другими ободряющими
замечаниями, она начинала подробно рассказывать о тяжелых трудах, выпавших
ей на долю в этот день, и порой бывала растрогана до слез размышлениями о
том, как будет обходиться без нее семья, если с ней что-нибудь случится.
Иногда Николас возвращался домой вместе с мистером Фрэнком Чириблом,
которому братья поручали узнать, как себя чувствует сегодня вечером
Маделайн. В таких случаях (а они бывали отнюдь не редки) миссис Никльби
почитала особенно важным быть начеку, ибо по некоторым признакам и приметам,
привлекшим ее внимание, она проницательно угадала, что мистер Фрэнк - как бы
его дяди ни были заинтересованы Маделайн - приходит столько же для того,
чтобы справиться о ней, сколько и для того, чтобы увидеть Кэт, тем более что
братья все время поддерживали связь с врачом, частенько наведывались сами и
каждое утро получали подробный отчет от Николаса. То было славное время для
миссис Никльби: никогда еще не бывало человека столь осмотрительного и
мудрого, как она, или столь хитроумного; и никогда еще не применялись столь
искусная стратегия и такие непостижимые уловки, какие испробовала она на
мистере Фрэнке с целью установить, основательны ли ее подозрения, и, если
они основательны, терзать его до тех пор, пока он не подарит ей свое доверие
и не поручит себя ее милосердным заботам. Могуча была артиллерия, тяжелая и
легкая, какую пустила в ход миссис Никльби ради осуществления этого великого
замысла; разнообразны и противоречивы были средства, которыми она
пользовалась для достижения поставленной ею цели. То она бывала воплощением
сердечности и непринужденности, то чопорности и холодности. Иной раз она как
будто раскрывала сердце перед своей несчастной жертвой; в следующую их
встречу она принимала его с холодной и обдуманной сдержанностью, словно
новый свет озарил ее и, угадав его стремления, она решила сразу их пресечь,
считая своим долгом действовать со спартанской твердостью и раз и навсегда
уничтожить надежды, которые не могли сбыться.
Когда Николаса не было и он не мог ее услышать, а Кэт заботливо
ухаживала наверху за больной подругой, достойная леди бросала мрачные намеки
о своем намерении отправить дочь во Францию на три-четыре года, или в
Шотландию для поправки здоровья, подорванного недавним переутомлением, или
погостить в Америку, или еще куда-нибудь, что грозило долгой и тягостной
разлукой. Она зашла так далеко, что даже туманно намекнула на чувства,
питаемые к ее дочери сыном одного из их прежних соседей, некиим Горацио
Пелтирогесом (молодым джентльменом, которому в ту пору могло быть года
четыре), изобразив это как дело, почти решенное между двумя семьями, -
ожидалось только окончательное согласие ее дочери, чтобы затем все
завершилось благословением церкви, к невыразимому счастью и удовлетворению
всех заинтересованных лиц.
Опьяненная гордостью и славой, когда однажды вечером эта последняя мина
была взорвана с необычайным успехом, миссис Никльби, оставшись перед сном
наедине с сыном, воспользовалась удобным случаем, чтобы выведать его точку
зрения относительно предмета, столь занимавшего ее мысли, не сомневаясь, что
двух мнений по этому вопросу быть не может. С этой целью она приступила к
делу, начав с различных хвалебных и уместных замечаний о приятных качествах
мистера Фрэнка Чирибла.
- Вы совершенно правы, мама, - сказал Николас,совершенно правы. Он
прекрасный малый.
- И хорош собой, - сказала миссис Никльби.
- Несомненно, хорош собой, - отозвался Николас.
- А что бы ты сказал о его носе, дорогой мой? - продолжала миссис
Никльби, желая хорошенько заинтересовать Николаса этим разговором.
- Что бы я сказал? - повторил Николас.
- Да, - ответила его мать. - Какого стиля у него нос? Какого
архитектурного ордена, кажется это так называется? Я не очень сведуща в
носах. Ты бы его назвал римским или греческим?
- Насколько я могу припомнить, - со смехом сказал Николас, - я бы его
назвал композицией, или носом смешанного стиля. Но я не очень-то хорошо
представляю себе его нос. Если это вам доставит удовольствие, я присмотрюсь
к нему поближе и сообщу вам.
- Я бы хотела, чтобы ты это сделал, дорогой мой, - с очень серьезным
видом сказала миссис Никльби.
- Прекрасно, - ответил Николас, - я посмотрю. Когда диалог достиг этой
стадии, Николас вернулся к книге, которую читал. Миссис Никльби после
недолгого молчания, посвященного раздумью, снова заговорила:
- Он к тебе очень привязан, дорогой Николас.
Закрыв книгу, Николас со смехом сказал, что он рад это слышать, и
заметил, что, по-видимому, его мать уже пользуется полным доверием их нового
друга.
- Гм! - отозвалась миссис Никльби. - Этого я не знаю, дорогой мой, но я
считаю необходимым, крайне необходимым, чтобы кто-нибудь пользовался его
доверием.
Ободренная взглядом сына и сознанием, что ей одной ведома великая
тайна, миссис Никльби продолжала с большим оживлением:
- Право же, дорогой Николас, меня изумляет, как ты мог не заметить
этого, а впрочем, не знаю, почему я это говорю. Конечно, до известной
степени такого рода вещи - в особенности вначале - могут быть очевидны для
женщины, но остаются незамеченными мужчиной. Я не утверждаю, что отличаюсь
особой проницательностью в таких делах. Может быть, и отличаюсь. Об этом
должны знать люди, меня окружающие, и, может быть, они знают. По этому
вопросу я не выскажу своего мнения, мне не подобает это делать, об этом и
речи быть не может.
Николас снял нагар со свечей, засунул руки в карманы и, откинувшись на
спинку стула, принял вид страдальчески терпеливый и меланхолически покорный.
- Я считаю своим долгом, дорогой Николас, - продолжала мать, - сообщить
тебе то, что я знаю, - не только потому, что ты имеешь право знать все
происходящее в нашей семье, но и потому, что в твоей власти подвинуть вперед
это дело и чрезвычайно способствовать ему. И, разумеется, чем скорее
приходят к полной ясности в таких вопросах, тем лучше во всех отношениях.
Сделать ты можешь очень многое. Например, прогуляться иногда по саду, или
посидеть немножко наверху у себя в комнате, или притвориться, будто ты
задремал, иди притвориться, будто вспомнил о каком-нибудь деле, и уйти на
часок и увести с собой мистера Смайка. Все это кажется пустяками, и,
вероятно, тебя позабавит, что я придаю им такое значение, но, право же,
дорогой (и ты сам убедишься в этом, Николас, когда влюбишься в кого-нибудь,
а я верю и надеюсь, что ты влюбишься, только бы она была приличной и
благовоспитанной особой, но, разумеется, тебе и в голову не придет влюбиться
в какую-нибудь другую), так вот, я уверяю тебя, что от этих мелочей зависит
гораздо больше, чем ты, быть может, предполагаешь. Если бы твой бедный папа
был жив, он бы тебе сказал, жак много зависит от того, чтобы
заинтересованные стороны оставались наедине. Конечно, ты не должен выходить
из комнаты так, как будто делаешь это умышленно, с определенной целью; надо
это делать как бы случайно и таким же образом возвращаться. Если ты
кашлянешь в коридоре, прежде чем открыть дверь, или будешь беззаботно
насвистывать или напевать какуюнибудь песенку или еще что-нибудь в этом
роде, чтобы предупредить их, что ты идешь, так будет лучше. Хотя это не
только натурально, но и вполне прилично и уместно в таком деле, но все-таки
молодые люди очень смущаются, если их застают, когда они сидят рядом на
диване и... и тому подобное. Может быть, это очень нелепо, но тем не менее
это так.
Глубокое изумление, с каким сын смотрел на нее во время этой длинной
речи, усиливавшееся по мере того, как она приближалась к кульминационной
точке, ничуть не смутило миссис Никльби, но скорее повысило ее мнение о
собственной проницательности; поэтому, заметив только с большим
самодовольством, что его изумления она ждала, миссис Никльби привела великое
множество косвенных улик, чрезвычайно запутанных и сбивчивых, в результате
чего было установлено что мистер Фрэнк Чирибд вне всяких сомнений влюблен в
Кэт.
- В кого? - воскликнул Николас. Миссис Никльби повторила:
- В Кэт.
- Как? В нашу Кэт? В мою сестру?!
- Ах, боже мой, Николас! - сказала миссис Никльбн. - Чья же может быть
Кэт, если не наша? И разве стала бы я беспокоиться или хоть сколько-нибудь
интересоваться этим, если бы это была не твоя сестра, а кто-нибудь другой?
- Дорогая мама, - сказал Николас, - не может этого быть!
- Прекрасно, дорогой мой, - с большой твердостью ответила миссис
Никльби. - Подожди и увидишь.
До этой минуты Николас ни разу не задумывался даже об отдаленной
возможности события, о котором ему сейчас сообщили. Помимо того, что
последнее время он мало бывал дома и усердно занимался другими делами,
ревнивые опасения внушили ему мысль, что тайное чувство к Маделайн,
родственное тому, какое питал он сам, вызвало эти визиты Фрэнка Чирибла, с
недавних пор столь участившиеся. Даже теперь, хотя он знал, что в данном
случае наблюдения бдительной матери должны быть более правильны, чем его
собственные, и хотя она напомнила ему о многих мелких обстоятельствах,
которые в совокупности несомненно оправдывали то истолкование поведения
Фрэнка, какое она с торжеством предлагала, он все еще сомневался, полагая,
что они были вызваны добродушной, легкомысленной галантностью человека,
который вел бы, себя точно так же по отношению к любой другой девушке,
молодой и привлекательной. Во всяком случае, он на это надеялся и потому
старался этому верить.
- Я очень встревожен тем, что вы мне сказали, - заметил Николас после
недолгого раздумья, - хотя я еще надеюсь, что, быть может, вы ошибаетесь.
- Признаюсь, не понимаю, зачем тебе на это надеяться, - сказала миссис
Никльби, - но можешь не сомневаться, что я не ошибаюсь.
- А что Кэт? - осведомился Николас.
- Видишь ли, дорогой мой, тут у меня еще нет полвой уверенности, -
отозвалась миссис Никльби. - За время этой болезни она постоянно сидела у
постели Маделайн - никогда еще два человека не бывали так привязаны друг к
другу, как они. И, сказать по правде, Николас, я иногда отсылала ее к
Маделайн, потому что, мне кажется, это прекрасное средство и подстрекает
молодого человека. У него, знаешь ли, исчезает полная уверенность.
Она сказала это с таким восторгом и в то же время с таким
самодовольством, что Николасу невыразимо тяжело было разбить ее надежды; но
он чувствовал, что перед ним лежит только один достойный путь и этот путь он
должен избрать.
- Дорогая мама, - ласково сказал он, - разве вы не видите, что, если бы
со стороны мистера Фрэнка было действительно серьезное чувство к Кэт и мы
хоть на секунду позволили себе поощрять его, мы совершили бы очень
недостойный и неблаговидный поступок? Я вас спрашиваю: разве вы не видите?
Но о чем говорить, когда я знаю, что вы не видите, иначе вы были бы более
осторожны. Позвольте мне объяснить вам, что я имею в виду: вспомните, как мы
бедны.
Миссис Никльби покачала головой и промолвила сквозь слезы, что бедность
не преступление.
- Да, - сказал Николас, - и по этой причине бедность должна порождать
честную гордость, чтобы не послужить соблазном и не привести нас к
каким-нибудь низким поступкам и чтобы мы не потеряли того самоуважения,
какое могут сохранить и дровосек и водонос лучше, чем сохраняет его монарх.
Подумайте, чем мы обязаны этим двум братьям, вспомните, что они для нас
сделали и делают каждый день с таким великодушием и деликатностью, за
которые преданность наша в течение всей жизни явилась бы отнюдь
недостаточной и несовершенной благодарностью. Как отплатили бы мы им, если
бы позволили их племяннику, единственному их родственнику, к которому они
относятся, как к сыну, ребячеством было бы предполагать, что они не
составили планов, соответствующих полученному им образованию и богатству,
какое он унаследует, - если бы мы позволили ему жениться на
девушке-бесприданнице, связанной с нами такими узами, что нас троих
неизбежно заподозрили бы в интриге и в желании поймать его в ловушку!
Подумайте об этом, мама. Что почувствовали бы вы, если бы они поженились, а
братья пришли, как всегда, с добрыми намерениями, какие так часто их сюда
приводят, и вы должны были бы открыть им правду? Могли бы вы быть спокойной
и сознавать, что вели честную игру?
Бедная миссис Никльби, плача все сильнее и сильнее, пробормотала, что,
конечно, мистер Фрэнк испросил бы сначала согласие своих родственников.
- Да, конечно, но это улучшило бы его отношение с ними, - сказал
Николас, - а мы по-прежнему могли бы навлечь на себя все те же подозрения;
расстояние между ними не уменьшилось бы: все равно каждый считал бы, что у
нас есть свои расчеты. Но, быть может, мы обманываемся в наших
предположениях? - добавил он более веселым юном. - Я надеюсь и почти верю,
что это так! Если же нет, то я питаю доверие к Кэт и знаю, что она будет
чувствовать то же, что я. И к вам, дорогая мама! Я не сомневаюсь, что,
немного подумав, вы почувствуете то же самое.
После долгих уговоров и просьб Николас добился от миссис Никльби
обещания, что она по мере сил постарается думать так же, как он, и что, если
мистер Фрэнк будет упорствовать в своем ухаживании, она попытается
воспрепятствовать этому или по крайней мере не будет оказывать ему ни
поддержки, ни помощи. Он решил не заговаривать об этом с Кэт, пока
окончательно не убедится, что сделать это действительно необходимо. Он также
решил пристально наблюдать и удостовериться в подлинном положении дел. Это
было очень разумное решение, но осуществить его помешал новый повод для
беспокойства и тревоги.
Смайк опасно заболел; он стал таким слабым, что без посторонней помощи
едва мог переходить из комнаты в комнату, таким худым и изнуренным, что
больно было смотреть на него. Николаса предупредил тот самый пользующийся
авторитетом врач, к которому он уже обращался, что единственная надежда
спасти жизнь Смайкд заключается в том, чтобы немедленно увезти его из
Лондона. Тот уголок Девоншира, где родился Николас, был указан как наиболее
подходящее место. Но этот совет сопровождался осторожным предупреждением,
что кто бы ни поехал с ним туда, должен быть готов к худшему, так как
появились все признаки скоротечной чахотки, и Смайк может оттуда не
вернуться.
Добрые братья, которым была известна история бедного мальчика,
уполномочили старого Тима присутствовать при консультации. В то же утро брат
Чарльз призвал Николаса к себе в кабинет и обратился к нему с такими
словами:
- Дорогой сэр, времени терять нельзя. Этот мальчик не должен умереть,
если средства, какие находятся в распоряжении человека, могут спасти ему
жизнь; и он не должен умереть один в чужом месте. Увезите его завтра утром,
позаботьтесь о том, чтобы у него было все необходимое, и не оставляйте его.
Не оставляйте его, дорогой сэр, пока не узнаете, что непосредственная
опасность больше ему не угрожает. Было бы жестокостью разлучить вас теперь.
Да, да, да! Тим зайдет к вам сегодня вечером, сэр, Тим зайдет к вам сегодня
вечером сказать два-три слова на прощание. Брат Нэд, дорогой мой! Мистер
Никльби ждет, чтобы пожать тебе руку и попрощаться. Мистер Никдьби недолго
будет в отсутствии: этот бедный мальчик скоро почувствует облегчение, он
очень скоро почувствует облегчение, а тогда мистер Никльби найдет
какое-нибудь хорошее простое деревенское семейство, поместит его в этом
семействе и время от времени будет наведываться туда и возвращаться -
понимаешь, Нэд, наведываться и возвращаться. И нет никаких оснований падать
духом, потому что ему очень скоро станет лучше, очень скоро. Не правда ли,
не правда ли, Нэд?
Нет нужды говорить, что сказал Тим Линкинуотер и что принес он в тот
вечер. На следующее утро Николас и его ослабевший спутник отправились в
дорогу.
И кто, кроме одного человека - того, кто до встречи с друзьями,
окружавшими его сейчас, не видел ни единого ласкового взгляда и не слышал ни
единого сочувственного слова, - кто мог бы рассказать, какие душевные муки,
какие горькие мысли, какая безнадежная скорбь были связаны с этой разлукой!
- Смотрите! - с живостью воскликнул Николас, выглядывая из окна кареты.
- Они все еще стоят у поворота дороги! А вот Кэт, бедная Кэт, машет носовым
платком - вы сказали, что у вас не хватит сил попрощаться с нею! Не
уезжайте, не помахав на прощанье Кэт!
- Я не могу! - дрожа, воскликнул его спутник, откидываясь назад и
закрывая глаза рукой. - Вы ее видите сейчас? Она еще стоит?
- Да, да! - с жаром сказал Николас. - Вот! Она опять машет рукой! Я ей
ответил за вас. А теперь они скрылись из виду. Не надо так горевать, дорогой
друг, не надо. Вы еще увидите их всех.
Тот, кого он ободрял, поднял иссохшие руки и лихорадочно сжал их.
- На небе... Смиренно прошу бога: на небе! Это прозвучало как молитва
разбитого сердца.
ГЛАВА LVI,
Ральф Никльби, чей последний заговор был расстроен его
племянником, замышляет план мести, подсказанный ему случаем, и посвящает
испытанного помощника в свои замыслы
Ход этих событий, развивающихся по своим законам и властно призывающих
историка следовать за ними, требует теперь вернуться к тому моменту перед
началом последней главы, когда Ральф Никльби и Артур Грайд остались вдвоем в
доме, где смерть так неожиданно воздвигла свой мрачный и тяжелый стяг.
Сжав кулаки и стиснув зубы так плотно и крепко, что никакая судорога не
могла бы прочнее сковать ему челюсти, Ральф несколько минут стоял в той
позе, какую принял, обращаясь с последними словами к своему племяннику, - он
тяжело дышал, но застыл неподвижно, как бронзовая статуя. Спустя немного он
начал, как человек, пробуждающийся от тяжелого сна, ослаблять напряженные
мышцы. Он погрозил кулаком в сторону двери, за которой исчез Николас, а
потом, спрятав руку за пазуху, словно хотел побороть даже это проявление
страсти, повернулся и посмотрел на менее отважного ростовщика, который еще
не поднялся с пола.
Съежившийся негодяй, все еще дрожа всем телом - у него даже редкие
седые волосы трепетали и топорщились на голове от страха, - встал, шатаясь,
когда встретил взгляд Ральфа, и, закрыв лицо обеими руками, объявил,
пробираясь к двери, что это не его вина.
- А кто сказал, что ваша? - возразил Ральф приглушенным голосом. - Кто
это сказал?
- Вы посмотрели так, как будто хотели сказать, что я виноват, - робко
сказал Грайд.
- Вздор! - пробормотал Ральф, пытаясь засмеяться. - Я виню его за то,
что он не прожил еще час. Одного часа было бы достаточно. Больше я никого не
виню.
- Больше н-н-никого? - спросил Грайд.
- В этом несчастном случае - никого, - ответил Ральф. - С тем молодым
человеком, который унес вашу возлюбленную, у меня старые счеты, но это не
имеет никакого отношения к тому, что он сейчас буянил, потому что вы скоро
бы от него отделались, если бы не эта проклятая случайность.
Было что-то столь неестественное в спокойствии, с каким говорил Ральф
Никльби, и наряду с этим спокойствием было что-то столь неестественное и
жуткое в контрасте между его жестким, медлительным, твердым голосом
(изменившимся только от прерывистого дыхания, что заставляло его
останавливаться почти после каждого слова, как пьяницу, который старается
говорить внятно) и его лицом, выражавшим напряженный и неистовый гнев и
усилия обуздать его, что, если бы мертвец, лежавший наверху, стоял здесь
вместо него перед дрожащим Грайдом, это зрелище вряд ли могло бы сильнее
устрашить ростовщика.
- Карета! - сказал Ральф после паузы, в течение которой он боролся с
обморочным состоянием, как умеют бороться только сильные люди. - Мы приехали
в карете. Она ждет?
Грайд с радостью воспользовался предлогом подойти к окну и посмотреть.
Ральф, упорно отворачиваясь и не вынимая руки из-за пазухи, рвал на груди
рубашку и хрипло шептал:
- Десять тысяч фунтов! Он сказал - десять тысяч! Сумма, уплаченная
вчера за две закладные, которая должна была завтра снова пойти в оборот под
большие проценты. Что, если эта фирма потерпела банкротство и он первый
принес эту новость?! Карета ждет?
- Да, да! - ответил Грайд, вздрогнув от резкого тона, каким был задан
вопрос. - Она здесь. Ах, боже мой, какой вы вспыльчивый!
- Идите сюда! - поманив его, сказал Ральф. - Мы и виду не должны
показывать, что расстроены. Мы спустимся вниз рука об руку.
- Но вы меня щиплете до синяков! - взмолился Грайд.
Ральф нетерпеливо отпустил его и, спустившись по лестнице своим обычным
твердым и тяжелым шагом, сел в карету. Грайд последовал за ним. Посмотрев
нерешительно на Ральфа, когда кучер спросил, куда ехать, и убедившись, что
он молчит и не выражает ни малейшего желания ответить, Грайд назвал свой
адрес, и они отправились туда.
Дорогой Ральф сидел в своем углу, скрестив руки, и не проронил ни
слова. Подбородок его покоился на груди, опущенных глаз не видно было из-под
нахмуренных бровей, он не подавал никаких признаков жизни и казался спящим,
пока карета не остановилась, после чего он поднял голову и, посмотрев в
окно, осведомился, что это за место.
- Мой дом, - ответил безутешный Грайд, быть может удрученный его
заброшенным видом. - О боже, мой дом!
- Верно, - сказал Ральф. - Я не заметил, какой дорогой мы ехали. Я бы
хотел стакан воды. Надеюсь, вода у вас в доме найдется?
- Вы получите стакан воды... или... или чего пожелаете, - со стоном
отозвался Грайд. - Кучер, стучать не имеет смысла. Позвоните в колокольчик!
Тот звонил, звонил и звонил, потом стучал, пока стук не разнесся по
всей улице, потом стал прислушиваться у замочной скважины. Никто не вышел.
Дом был безмолвен, как могила.
- Что это значит? - нетерпеливо спросил Ральф.
- Пэг так ужасно глуха, - ответил Грайд со смущенным и обеспокоенным
видом. - Ах, боже мой! Позвоните еще раз, кучер. Она видит колокольчик.
Снова тот стал звонить и стучать, стучать и звонить. Соседи открыли
окна и кричали друг другу через улицу, что, должно быть, экономка старого
Грайда лежит мертвая. Иные столпились вокруг кареты и высказывали
всевозможные догадки: одни утверждали, что она заснула, другие - что она
напилась, а один толстяк - что она увидела что-нибудь съестное и это ее так
испугало (с непривычки), что она упала в обморок. Эта последняя догадка
особенно восхитила зрителей, которые встретили ее ревом, и стоило труда
помешать им спрыгнуть в нижний дворик и взломать дверь кухни, чтобы
убедиться в правильности предположения. Но это было еще не все. Так как по
соседству разнесся слух, что в то утро Артур Грайд должен жениться,
посыпались нескромные вопросы касательно невесты, которая, по мнению
большинства, была переодета и приняла облик мистера Ральфа Никльби; это
привело к шутливо-негодующим замечаниям по поводу появления на людях невесты
в сапогах и штанах и вызвало вопли и гиканье. Наконец оба ростовщика нашли
приют в соседнем доме и, раздобыв лестницу, взобрались на стену заднего
двора, которая была невысока, и благополучно спустились по другую сторону.
- Уверяю вас, я боюсь войти, - сказал Артур, повернувшись к Ральфу,
когда они остались одни. - Что, если ее убили? Лежит, а голова пробита
кочергой, а?
- Допустим, что так, - сказал Ральф. - Я бы хотел, чтобы такие вещи
были делом более обычным, чем теперь, и более легким. Можете таращить глаза
и дрожать... Я бы этого хотел!
Он подошел к насосу во дворе и, напившись воды и хорошенько смочив себе
голову и лицо, вновь обрел свой обычный вид и первым вошел в дом. Грайд
следовал за ним по пятам.
В доме было так же мрачно, как и всегда: все комнаты так же унылы и
безмолвны, все страшные, как привидения, предметы обстановки на обычном
своем месте. Железное сердце хмурых старых часов, не тревожимое шумом,
доносившимся снаружи, по-прежнему тяжело билось в своем пыльном ящике;
шаткие шкафы, как всегда, прятались в меланхолических углах, подальше от
глаз; все то же печальное эхо отзывалось на шум шагов; длинноногий паук
остановился в проворном беге и, испугавшись людей в своем скучном жилище,
повис неподвижно на стене, притворяясь мертвым, пока они проходили мимо
него.
От погреба до чердака прошли ростовщики, открывая каждую скрипучую
дверь и заглядывая в каждую заброшенную комнату. Но не было ни следа Пэг.
Наконец они уселись в той комнате, где большей частью проводил время Артур
Грайд, отдохнуть после поисков.
- Должно быть, старая карга вышла из дому, чтобы сделать какие-нибудь
приготовления к вашему свадебному празднеству, - сказал Ральф, собираясь
уходить, смотрите: я уничтожаю обязательство. Больше оно нам никогда не
понадобигся.
В эту минуту Грайд, зорко обводивший глазами комнату, упал на колени
перед поместительным сундуком и испустил отчаянный вопль.
- Что случилось? - спросил Ральф, сердито оглянувшись.
- Ограбили! Ограбили! - завизжал Артур Грайд.
- Ограбили? Украдены деньги?
- Нет, нет, нет! Хуже! Гораздо хуже!
- Что же? - спросил Ральф.
- Хуже, чем деньги, хуже, чем деньги! - кричал старик, - выбрасывая из
сундука бумаги, словно дикий зверь, роющий землю. - Лучше бы она украла
деньги... все мои деньги... у меня их немного! Лучше бы она оставила меня
нищим, чем сделала такое дело!
- Что сделала? - спросил Ральф. - Что сделала, проклятый, выживший из
ума старик?
По-прежнему Грайд не дал никакого ответа, но, роясь и копошась в
бумагах, продолжал выть и визжать, словно его пытали.
- Вы говорите - что-то пропало! - крикнул Ральф, в бешенстве схватив
его за шиворот. - Что именно?!
- Бумаги, документы. Я разорен!.. Погиб, погиб! Меня ограбили,
разорили. Она видела, как я их читал, читал в последнее время - я это очень
часто делал. Она за мной следила... видела, как я спрятал их в шкатулку,
находившуюся в этом сундуке... Шкатулка исчезла... она ее украла... Будь она
проклята, она меня ограбила!
- Что украдено? - крикнул Ральф, которого как будто осенило, потому что
глаза у него сверкали и он дрожал от возбуждения, когда схватил Грайда за
костлявую руку. - Что?
- Она не знает, что это, она не умеет читать! - взвизгнул Грайд, не
слушая вопроса. - Есть только один способ добыть таким путем деньги -
отнести шкатулку к той. Кто-нибудь прочтет ей и объяснит, что нужно делать.
Она и ее сообщник получат деньги за эту шкатулку и останутся безнаказанными.
Они это поставят себе в заслугу, скажут, что нашли документ... узнали о
нем... и выступят свидетелями против меня. Единственным человеком, который
от этого пострадает, буду я, я, я!
- Терпенье! - сказал Ральф, стискивая еще крепче его руку и глядя на
него искоса напряженным и горящим взглядом, который ясно показывал, что,
собираясь что-то сказать, он преследует тайную цель. - Прислушайтесь к
доводам рассудка. Она не могла далеко уйти. Я позову полицию. Дайте только
указания, что именно она украла, и ее задержат, поверьте мне. На помощь! На
помощь!
- Нет, нет, нет! - запищал старик, зажимая Ральфу рот рукой. - Я не
могу, не смею!
- На помощь! На помощь! - крикнул Ральф.
- Нет, нет, нет! - завизжал тот, неистово, как сумасшедший, топая
ногами. - Говорю же вам - нет! Я не смею, не смею!
- Не смеете заявить публично об этом грабеже? - выкрикнул Ральф.
- Да! - ответил Грайд, ломая руки. - Тише, тише! Ни слова об этом, ни
слова не нужно говорить об этом. Я погиб. В какую бы сторону я ни обратился,
я погиб. Меня предали. Меня выдадут. Я умру в Ньюгете!
Выкрикивая эти безумные слова и многие другие, в которых странно
сливались страх, отчаяние и бешенство, старый негодяй постепенно понижал
голос и перешел к тихим душераздирающим стонам, чередовавшимся с
завываниями, когда, перебирая оставшиеся в сундуке бумаги, он обнаруживал
новые потери. Почти не трудясь приносить извинения за внезапный уход, Ральф
оставил его и, весьма разочаровав зевак, шатавшихся перед домом, заявлением,
что ничего не случилось, сел в карету и поехал домой.
У него на столе лежало письмо. Некоторое время он не прикасался к
письму, словно ему не хватало мужества вскрыть его, но, наконец, он это
сделал и побледнел, как смерть.
- Случилось худшее, - сказал он, - фирма обанкротилась. Понимаю. Вчера
вечером слух распространился в Сити и дошел до этих купцов. Так, так!
Он быстро зашагал взад и вперед по комнате и снова остановился.
- Десять тысяч фунтов! И пролежали там всего день - только один день!
Сколько беспокойных лет, сколько голодных дней и бессонных ночей, прежде чем
я наскреб эти десять тысяч фунтов!.. Десять тысяч фунтов! Сколько надменных
нарумяненных леди пресмыкались бы и улыбались, сколько безмозглых
расточителей льстили бы мне в лицо и проклинали меня в сердце своем, пока я
превращал бы эти десять тысяч в двадцать! Пока я ради собственного
удовольствия и пользы притеснял бы и ущемлял этих нуждающихся должников,
какими сладкими речами, любезными взглядами и учтивыми письмами угощали бы
они меня! В этом ханжеском лживом мире говорят, что люди, подобные мне,
накапливают богатство благодаря лицемерию и предательству, низкопоклонничая
и пресмыкаясь. Да останься у меня эти десять тысяч фунтов, как бы мне лгали,
как бы подло ползали и унижались передо мной те выскочки, которые, если бы
не мои деньги, отшвырнули бы меня с презрением, как отшвыривают они
ежедневно тех, кто лучше, чем они! Допустим, я бы эту сумму удвоил,
заработал сто на сто, на каждый соверен еще один, - не нашлось бы ни одной
монеты во всей этой груде, которая не представляла бы десяти тысяч низких и
презренных лживых слов, сказанных не ростовщиком - о нет! - а должниками...
Этими вашими щедрыми, великодушными, смелыми людьми, для которых бесчестьем
было бы отложить про запас шесть пенсов!
Словно стараясь утопить горечь своих сожалений в горечи других мыслей,
Ральф продолжал шагать по комнате. Но все менее твердой становилась его
поступь, по мере того как мысли возвращались к понесенной потере; наконец,
упав в кресло и стиснув его ручки так крепко, что они заскрипели, он сказал:
- Было время, когда ничто не могло бы расстроить меня так, как потеря
такой крупной суммы. Ничто! Ибо рождения, смерти, свадьбы и все события,
представляющие интерес для большинства людей, никакого интереса для меня не
представляют (если они не связаны с наживой или убытками). Но, клянусь, с
этой потерей я соединяю его торжество в тот миг, когда он о ней возвестил!
Если бы он был виновником ее, - у меня такое чувство, как будто виновник он,
- я бы не мог ненавидеть его сильнее! Только бы отомстить ему! Пусть не
сразу, пусть постепенно, только бы мне начать одерживать верх над ним,
только бы чаша весов наклонилась в мою сторону - и у меня хватит сил
устоять!
Его раздумье было длительным и глубоким. Оно закончилось тем, что он
отправил с Ньюменом письмо, адресованное мистеру Сквирсу в "Голову
Сарацина", распорядившись узнать, в Лондоне ли он, и, если в Лондоне,
подождать ответа. Ньюмен принес известие, что мистер Сквирс прибыл сегодня
утром с почтовой каретой и получил письмо в постели; он посылает
почтительный привет и просит передать, что немедленно встанет и явится к
мистеру Никльби.
Промежуток между получением этого сообщения и приходом мистера Сквирса
был очень коротким, но до ею прибытия Ральф подавил все признаки волнения и
вновь обрел суровый, невозмутимый, непреклонный вид, который был ему
свойственен и которому, быть может, следовало в значительной мере приписать
то влияние, какое он имел, стоило ему того пожелать, на многих людей, не
склонных к предрассудкам в вопросах морали.
- Ну-с, мистер Сквирс, - сказал он, встречая этого почтенного человека
привычной улыбкой, которой неизменно сопутствовали зоркий взгляд и задумчиво
нахмуренные брови, - как вы поживаете?
- Очень недурно, сэр, - ответил Сквирс. - А также и семейство, а также
и мальчики, если не считать какой-то сыпи, распространившейся в школе и
лишающей их аппетита. Но плох тот ветер, который никому не приносит добра,
вот что я всегда говорю, когда мальчишек посещает божья кара. Божья кара,
сэр, есть удел смертных. Сама смерть, сэр, есть божья кара. Мир битком набит
божьими карами, и, если мальчик досадует на божью кару и надоедает вам
своими жалобами, нужно треснуть его по голове. Это согласуется со священным
писанием.
- Мистер Сквирс! - сухо сказал Ральф.
- Сэр?
- Оставим в стороне эти драгоценные правила морали и поговорим о деле.
- С величайшим удовольствием, сэр, - отозвался Сквирс. - И прежде всего
разрешите мне сказать...
- Прежде всего разрешите сказать мне. Ногс!
После двукратного призыва явился Ньюмен и спросил, звал ли его хозяин.
- Звал. Идите обедать. И ступайте немедленно. Слышите?
- Сейчас не время, - упрямо сказал Ньюмен.
- Мое время должно быть и вашим, а я говорю, что сейчас время, -
возразил Ральф.
- Вы его меняете каждый день, - сказал Ньюмен. - Это нечестно.
- Кухарок у вас немного, и вы легко можете принести им извинения за
беспокойство, - заявил Ральф. - Ступайте, сэр!
Ральф не только отдал этот приказ самым повелительным тоном, но, сделав
вид, будто хочет принести какие-то бумаги из каморки Ньюмена, проследил за
его исполнением; а когда Ньюмен вышел из дому, он заложил дверную цепочку,
чтобы лишить его возможности вернуться тайком с помощью ключа.
- У меня есть основания подозревать этого субъекта, - сказал Ральф,
вернувшись в свой кабинет. - Поэтому, пока я не придумал простейшего и
наиболее удобного способа извести его, я предпочитаю держать его на
расстоянии.
- Я бы сказал, что извести его - дело нетрудное, - с усмешкой заметил
Сквирс.
- Пожалуй, - ответил Ральф. - Так же, как извести великое множество
людей, которых я знаю. Вы хотели сказать...
Лаконическая и деловая манера, с какою Ральф упомянул о Ньюмене и
бросил последующий намек, явно произвела впечатление (каковую цель этот
намек несомненно преследовал) на мистера Сквирса, который сказал после
некоторого колебания, значительно понизив тон:
- Вот что я хотел сказать, сэр: это самое дело, касающееся
неблагодарного и жестокосердного парня, Снаули-старшего, выбивает меня из
колеи и вызывает неудобства, ни с чем не сравнимые, и вдобавок, если можно
так выразиться, на целые недели делает миссис Сквирс настоящей вдовой.
Разумеется, для меня удовольствие иметь дело с вами...
- Разумеется, - сухо сказал Ральф.
- Я и говорю - разумеется, - продолжал мистер Сквирс, потирая колени, -
но в то же время, когда человек приезжает, как приехал сейчас я за двести
пятьдесят с лишком миль, чтобы дать письменное показание под присягой, это
для него нешуточное дело, не говоря уже о риске.
- А какой может быть риск, мистер Сквирс? - осведомился Ральф.
- Я сказал - не говоря уже о риске, - уклонился от ответа Сквирс.
- А я сказал - какой риск?
- Мистер Никльби, я, знаете ли, не жаловался, - заметил Сквирс. -
Честное слово, я никогда не видывал такого...
- Я спрашиваю: какой риск? - энергически повторил Ральф.
- Какой риск? - отозвался Сквирс, еще сильнее растирая колени. - Ну, о
нем нет надобности говорить. Некоторых вопросов лучше не касаться. О, вы
знаете, какой риск я имею в виду.
- Сколько раз я вам говорил и сколько раз еще придется вам повторять,
что вы ничем не рискуете! - сказал Ральф. - В чем принесли вы присягу или в
чем вы должны присягнуть, как не в том, что в такое-то и такое-то время вам
был оставлен мальчик по фамилии Смайк, что определенное число лет он был у
вас в школе, пропал при таких-то и таких-то обстоятельствах и был опознан
вами " такого-то лица? Все это правда, не так ли?
- Да, - ответил Сквирс, - все это правда.
- В таком случае, чем вы рискуете? - сказал Ральф. - Кто приносит
ложную присягу, кроме Снаули - человека, которому я заплатил гораздо меньше,
чем вам?
- Да, Снаули, конечно, дешево за это взял, - заметил Сквирс.
- Дешево взял! - с раздражением воскликнул Ральф. - И хорошо сделал,
сохранив при этом свой лицемерный ханжеский вид. Но вы!.. Риск! Что вы под
этим подразумеваете? Бумаги все подлинные. У Снаули был еще один сын, Снаули
женился второй раз, первая его жена умерла; никто, кроме ее призрака, не мог
бы сказать, что она не написала того письма, никто, кроме самого Снаули, не
может сказать, что это не его сын, что его сын - пища червей! Единственный,
кто приносит ложную присягу, это Снаули, и я думаю, что к этому он привык.
Чем же вы рискуете?
- Ну, знаете ли, - сказал Сквирс, ерзая на стуле, - уж раз вы об этом
заговорили, то я мог бы спросить, чем...
