Чарльз Диккенс. Жизнь и приключения Николаса Никльби (главы 32-65)
страница №2
...понадобится никакая чертова пенсия. Я стану трупом!При повторении мистером Манталини этой зловещей угрозы мадам Манталини
заломила руки и взмолилась о вмешательстве Ральфа Никльби. И после долгих
слез, и разговоров, и нескольких попыток со стороны мистера Манталини
добраться до двери, чтобы сейчас же вслед за этим наложить на себя руки,
сего джентльмена с трудом уговорили дать обещание, что он не станет трупом.
Добившись этой важной уступки, мадам Манталини подняла вопрос о пенсии, и
мистер Манталини его поднял, пользуясь случаем пояснить, что он может, к
полному своему удовольствию, прожить на хлебе и на воде и ходить в
лохмотьях, но не может существовать под бременем недоверия той, кто является
предметом его самой преданной и бескорыстной любви. Это вызвало новые слезы
у мадам Манталини, чьи глаза только-только начали раскрываться на некоторые
недостатки мистера Манталини, но легко могли снова закрыться. Результат был
тот, что, не совсем отказавшись от мысли о пенсии, мадам Манталини отложила
дальнейшее обсуждение вопроса, а Ральф понял достаточно ясно, что мистер
Манталини снова завоевал право на привольную жизнь и что унижение его и
падение откладываются во всяком случае еще на некоторое время.
"Но этого недолго ждать,- подумал Ральф.- Любовь,- ба, я говорю на
языке мальчишек и девчонок!- проходит быстро. Впрочем, любовь, которая
зиждется ни.восхищении усатой физиономией вот этого павиана, может длиться
гораздо дольше, поскольку ее породило полное ослепление и питается она
тщеславием. Ну что ж, эти дураки льют воду на мою мельницу! Пусть живут, как
им хочется, и чем дольше, тем лучше".
Эти приятные мысли мелькали у Ральфа Никльби, в то время как объекты
его размышлений обменивались нежными взглядами, полагая, что их не видят.
- Если тебе больше нечего сказать мистеру Никльби, дорогой
мой,промолвила мадам Манталини,- мы распрощаемся с ним. Я уверена, что мы и
так уже задержали его слишком долго.
Мистер Манталини ответил сначала похлопыванием мадам Манталини по носу,
а затем изъяснил словами, что больше он ничего не имеет сказать.
- Черт побери! А впрочем, имею,- добавил он тотчас же, отводя Ральфа в
угол.- Это касается историк с вашим другом сэром Мальбери. Такая чертовски
необычайная, из ряда вон выходящая штука, какой никогда еще не случалось!
- Что вы имеете в виду?- спросил Ральф.
- Неужели вы не знаете, черт побери?- осведомился мистер Манталини.
- Я читал в газете, что вчера вечером он выпал из кабриолета, получил
серьезные повреждения и жизнь его до известной степени в опасности,- с
большим хладнокровием отозвался Ральф,- но ничего особенного я в этом не
вижу. Несчастные случаи не чудо, когда человек живет широко и сам правит
лошадью после обеда.
- Фью! - протяжно и пронзительно свистнул мистер Манталини.- Значит, вы
не знаете, как было дело?
- Нет, если не так, как я предположил,- ответил Ральф, небрежно пожимая
плечами, как бы давая понять своему собеседнику, что не любопытствует знать
больше.
- Черт побери, вы меня удивляете!-вскричал мистер Манталини.
Ральф снова пожал плечами, словно невелика была хитрость удивить
мистера Манталини, и бросил выразительный взгляд на Ньюмена Ногса, несколько
раз появлявшегося за стеклянной дверью, ибо Ньюмен был обязан, когда
приходили люди незначительные, притворяться, будто ему позвонили, чтобы их
проводить: деликатный намек таким посетителям, что пора уходить.
- Вы не знаете, что это был совсем не несчастный случай, но
дьявольское, неистовое, человекоубийственное нападение на него, совершенное
вашим племянником? - спросил мистер Манталини, взяв Ральфа за пуговицу.
- Что! - зарычал Ральф, сжимая кулаки и страшно бледнея.
- Черт возьми, Никльби! Вы такой же тигр, как и он,- сказал Манталини,
испуганный этими симптомами.
- Дальше!- крикнул Ральф.- Говорите, что вы имеете в виду. Что это за
история? Кто вам рассказал? Говорите! Слышите вы меня?
- Какой вы чертовски свирепый старый злой дух, Никльби! - сказал мистер
Манталини, пятясь к жене.- Вы можете испугать до полусмерти мою
очаровательную малютку-жену, мою жизнь и душу, когда вдруг приходите в такое
неистовое, неудержимое, безумное бешенство, черт бы меня побрал!
- Вздор! - отозвался Ральф, силясь улыбнуться.- Это просто такая
манера.
- Дьявольски неприятная манера, позаимствованная из сумасшедшего дома,-
сказал мистер Манталнни, взяв свою трость.
Ральф постарался улыбнуться и снова спросил, от кого получил мистер
Манталини эти сведения.
- От Пайка. И он чертовски приятный и любезный джентльмен,- ответил
Манталини.- Дьявольски любезный и настоящий аристократ.
- Что же он сказал? - спросил Ральф, нахмурившись.
- Ваш племянник встретил сэра Мальбери в кофейне, напал на него с самой
дьявольской яростью, последовал за ним до его кэба, поклялся, что поедет с
ним домой, хотя бы ему пришлось сесть на спину лошади или уцепиться за ее
хвост, разбил ему физиономию - чертовски красивую физиономию в натуральном
ее виде, испугал лошадь, вышвырнул из кэба сэра Мальбери и самого себя и...
- И разбился насмерть? - сверкнув глазами, перебил Ральф.- Да? Он умер?
Манталини покачал головой.
- Уф! - сказал Ральф, отвернувшись.- Значит, дело кончилось ничем.
Постойте,-прибавил он, оглядываясь.- Он сломал себе руку или ногу, или
вывихнул плечо, или раздробил ключицу, или сломал одно-два ребра? Шея его
уцелела для петли, но он получил какие-нибудь мучительные и медленно
заживающие повреждения? Не так ли? Уж об этом-то вы во всяком случае должны
были слышать.
- Нет,- возразил Манталини, снова покачав головой.- Если он не разбился
на такие мелкие кусочки, что они разлетелись по ветру, значит он не
пострадал, потому что ушел он вполне спокойно и такой довольный, как...
как... как черт меня побери,- сказал мистер Манталини, не подобрав
подходящего сравнения.
- А что...- не без колебания спросил Ральф,- что послужило причиной
ссоры?
- Вы дьявольский хитрец,- с восхищением отозвался мистер
Манталини,самая лукавая, самая подозрительная, несравненная старая лиса...
о, черт побери!.. вы притворяетесь, будто не знаете, что причиной была
маленькая племянница с блестящими глазками - нежнейшая, грациознейшая,
прелестнейшая...
- Альфред! - вмешалась мадам Манталини.
- Она всегда права,- примирительно ответил мистер Манталини,- и, если
она говорит - пора идти, значит пора, и она идет. А когда она пойдет по
улице со своим тюльпаном, женщины будут говорить с завистью: "Какой у нее
чертовски красивый муж!", а мужчины будут говорить с восторгом: "Какая у
него чертовски красивая жена!" И те и другие будут правы, и те и другие не
ошибутся, клянусь жизнью и душой, о, черт побери!
В таких и подобных выражениях, не менее разумных и уместных, мистер
Манталини попрощался с Ральфом Никльби, поцеловав пальцы своих перчаток, и,
продев руку леди под свою, жеманно ее увел.
- Так, так,- пробормотал Ральф, бросаясь в кресло.- Этот дьявол опять
сорвался с цепи и становится мне поперек дороги. Для этого он и на свет
родился. Однажды он мне заявил, что рано или поздно настанет день расплаты.
Я из него сделаю пророка, потому что этот день несомненно настанет.
- Вы дома? - спросил Ньюмен, неожиданно просунув голову.
- Нет! - не менее отрывисто ответил Ральф.
Ньюмен втянул голову, до затем снова ее просунул.
- Вы уверены, что вас нет дома, а? - сказал Ньюмен.
- О чем толкует этот идиот? - резко крикнул Ральф.
- Он ждет с тех пор, как те пришли, и, быть может, слышал ваш голос,
вот и все,- сказал Ньюмен, потирая руки.
- Кто ждет? - спросил Ральф, доведенный до крайней степени раздражения
только что услышанной новостью и вызывающим хладнокровием своего клерка.
Необходимость дать ответ была утрачена неожиданным появлением человека,
о коем шла речь, который, обратив один глаз (ибо у него был только один
глаз) на Ральфа Никльби, отвесил множество неуклюжих поклонов и уселся в
кресло, положив руки на колени и так высоко подтянув короткие черные штаны,
что они едва достигали его веллингтоновских сапог.
- Вот так сюрприз! - сказал Ральф, устремив взгляд на посетителя,
внимательно присматриваясь к иему и чуть улыбаясь.- Следовало бы мне сразу
узнать ваше лицо, мистер Сквирс.
_ Ах,- отозвался этот достойный человек,- вы бы лучше его узнали, если
бы не случилось всего, что выпало мне на долю. Снимите-ка этого мальчугана с
высокого табурета в задней конторе и скажите ему, чтобы он пришел сюда,
слышите, любезный? - сказал Сквирс, обращаясь к Ньюмену.- О, он сам слез Мой
сын, сэр, маленький Уэкфорд. Что вы о нем скажете, сэр, каков образец
питания в Дотбойс-Холле? Разве на нем не готово лопнуть его платье,
расползтись швы и отлететь все пуговицы, такой он толстый? Вот это мякоть
так мякоть! - воскликнул Сквирс, поворачивая мальчика и тыча пальцем и
кулаком в самые пухлые части его особы, к величайшему неудовольствию своего
сына и наследника.- Вот это упругость, вот это плотность! Попробуйте-ка его
ущипнуть! Не удастся!
В каком бы превосходном состоянии ни был юный Сквирс, но он несомненно
не отличался такой компактностью, ибо, когда указательный и большой пальцы
отца сомкнулись для иллюстрации сделанного предположения, он испустил
пронзительный крик и самым натуральным образом потер пострадавшее место.
- Тут я его подцепил,- заметил Сквирс, слегка обескураженный,- но это
только потому, что сегодня мы рано закусили, а второй раз он еще не
завтракал. Но вы его дверью не прищемите, когда он пообедает. Обратите
внимание на эти слезы, сэр! - с торжествующим видом сказал Сквирс, пока юный
Уэкфорд утирал глаза обшлагом рукава.- Ведь они маслянистые!
- У него действительно прекрасный вид,- отозвался Ральф, который из
каких-то соображений как будто хотел ублаготворить школьного учителя.- А как
поживает миссис Сквирс и как поживаете вы?
- Миссис Сквирс, сэр, остается такой, как всегда,- ответил владелец
Дотбойса,- мать для этих мальчишек и благословение, утешение и радость для
всех, кто ее знает. У одного из наших мальчиков,- он объелся и заболел,
такая у них манера,- вскочил на прошлой неделе нарыв. Вы бы посмотрели, как
она произвела операцию перочинным ножом! О боже! - сказал Сквирс, испустив
вздох и множество раз кивнув головой.- Какое украшение для общества эта
женщина!
Мистер Сквирс позволил себе на четверть минутки призадуматься, словно
упоминание о превосходных качествах леди, естественно, обратило его мысли к
мирной деревне Дотбойс, что неподалеку от Грета-Бридж в Йоркшире, а затем он
посмотрел на Ральфа, как бы в ожидании, не скажет ли тот что-нибудь.
- Вы оправились после нападения этого негодяя? - всведомился Ральф.
- Если и оправился, то совсем недавно,- ответил Сквирс.- Я был одним
сплошным кровоподтеком, сэр,- сказал Сквирс, притронувшись сначала к корням
волос, а затем к носкам сапог,- вот отсюда к досюда. Уксус и оберточная
бумага, уксус и оберточная бумага с утра до ночи! Чтобы облепить меня всего,
ушло примерно полстопы оберточной бумаги. Когда я лежал, как мешок, у нас в
кухне, весь обложенный пластырями, вы бы подумали, что это большой сверток в
оберточной бумаге, битком набитый стонами. Громко я стонал, Уэкфорд, или я
тихо стонал? - спросил мистер Сквирс, обращаясь к сыну.
- Громко,- ответил Уэкфорд.
- А мальчики горевали, видя меня в таком ужасном состоянии, Уэкфорд,
или они радовались? - сентиментальным тоном спросил мистер Сквирс,
- Ра...
- Что? - воскликнул Сквирс, круто повернувшись.
- Горевали,- ответил сын.
- То-то! - сказал Сквирс, угостив его хорошей пощечиной.- В таком
случае, вынь руки из карманов и не заикайся, отвечая на вопрос. Не хнычьте,
сэр, в конторе джентльмена, а не то я сбегу от моего семейства я никогда к
нему не вернусь. А что будет тогда со всеми этими дорогими покинутыми
мальчиками, которые вырвутся на волю и потеряют лучшего своего друга?
- Вам пришлось прибегнуть к медицинской помощи? - осведомился Ральф.
- Да, пришлось,- ответил Сквирс,- и недурной счет представил помощник
лекаря; впрочем, я заплатил.
Ральф поднял брови с таким видом, который мог выражать либо сочувствие,
либо изумление - как угодно было истолковать собеседнику.
- Да, заплатил все до последнего фартинга,- подтвердил Сквирс,
по-видимому слишком хорошо звавший человека, с которым имел дело, чтобы
предположить, что какие бы то ни было обстоятельства побудят его покрыть
часть чужих расходов,- И вдобавок ничего не потратил.
- Ну? - сказал Ральф.
- Ни полпенни,- отозвался Сквирс.- Дело в том, что с наших мальчиков мы
берем доплату только на докторов, когда они требуются, да и то, если мы
уверены в наших плательщиках, понимаете?
- Понимаю,- сказал Ральф.
- Прекрасно,- продолжал Сквирс.- Так вот, когда вырос мой счет, мы
выбрали пять маленьких мальчиков (сыновья торговцев, из тех, кто непременно
заплатит), у которых еще не было скарлатины, и одного из них поселили в
доме, где были больные скарлатиной, и он заразился, а потом мы положили
четверых остальных спать вместе с ним, они тоже заразились, а тогда пришел
доктор и лечил их всех сразу, и мы разложили на них всю сумму моих расходов
и прибавили ее к их маленьким счетам, а родители заплатили. Ха-ха-ха!
- Недурно придумано! - сказал Ральфт украдкой присматриваясь к
школьному учителю.
- Еще бы! - отозвался Сквирс.- Мы всегда так делаем. Когда миссис
Сквирс производила на свет вот этого самого маленького Уэкфорда, мы
пропустили через коклюш шестерых мальчиков, и расход на миссис Сквирс,
включая месячное жалованье сиделке, разделили между ними. Ха-ха-ха!
Ральф никогда не смеялся, но сейчас он по мере сил воспроизвел нечто,
наиболее приближающееся к смеху, и, выждав, пока мистер Сквирс не насладился
всласть своей профессиональной шуткой, спросил, что привело его в город.
- Хлопотливое судебное дело,- ответил Сквирс, почесывая
голову,связанное с тем, что они называют нерадивым отношением к питомцу. Не
знаю, что им нужно. Мальчишка был выпущен на самое лучшее пастбище, какое
только есть в наших краях.
У Ральфа был такой вид, будто это замечание ему не совсем понятно.
- Ну да, на пастбище,- повысив голос, повторил Сквирс, считая, что если
Ральф его не понял, значит он глух.- Если мальчишка становится вялым, ест
без аппетита, мы переводим его на другую диету - ежедневно выпускаем его на
часок на соседское поле репы, а иногда, если случай деликатный, то на поле
репы и на морковные гряды попеременно, и позволяем ему есть, сколько он
захочет. Нет лучшей земли в графстве, чем та, на которой пасся этот
испорченный мальчишка, а он возьми да и схвати простуду, и несварение
желудка, и мало ли что еще, а тогда его друзья возбуждают судебное дело
против меня! Вряд ли вы могли бы предположить, что неблагодарность людская
заведет их так далеко, не правда ли? - добавил Сквирс, нетерпеливо заерзав
на стуле, как человек, несправедливо обиженный.
- Действительно, неприятный случай,- заметил Ральф.
- Вот это вы сущую правду сказали! - подхватил Сквирс.- Думаю, что нет
на свете человека, который бы любил молодежь так, как люблю ее я. В
настоящее время в Дотбойс-Холле собралось молодежи на сумму восемьсот фунтов
в год. Я бы принял и на тысячу шестьсот фунтов, если бы мог найти столько
учеников, и к каждым двадцати фунтам относился бы с такой любовью, с какой
ничто сравниться не может!
- Вы остановились там, где и в прошлый раз? - спросил Ральф.
- Да, мы у "Сарацина",- ответил Сквирс,- и так как до конца полугодия
ждать осталось недолго, мы там задержимся, пока я не соберу деньги и,
надеюсь, еще нескольких новых мальчиков. Я привез маленького Уэкфорда
нарочно для того, чтобы его показывать родителям и опекунам. На этот раз я
думаю поместить его на рекламе. Посмотрите на этого мальчика - ведь он тоже
ученик! Ну, не чудо ли упитанности этот мальчик?
- Я бы хотел сказать вам два слова,- заметил Ральф, который некоторое
время и говорил и слушал как будто машинально.
- Столько слов, сколько вам угодно, сэр,- отозвался Сквирс.- Уэкфорд,
ступай поиграй в задней конторе и поменьше возись, не то похудеешь, а это не
годится. Нет ли у вас такой штуки, как два пенса, мистер Никльби? - спросил
Сквирс, позвякивая связкой ключей в кармане сюртука и бормоча что-то о том,
что у него найдется только серебро.
- Как будто... есть,- очень медленно сказал Ральф и после долгих
поисков в ящике конторки извлек пенни, полпенни и два фартинга.
- Благодарю,- сказал Сквирс, отдавая их сыну.- Вот! Пойди купи себе
пирожок - клерк мистера Никльби покажет тебе где - и помни, купи жирный. От
теста,- добавил Сквирс, закрывая дверь за юным Уэкфордом,- у него кожа
лоснится, а родители думают, что это признак здоровья.
Дав такое объяснение и скрепив его особо многозначительным взглядом,
мистер Сквирс подвинул стул так, чтобы расположиться против Ральфа на
небольшом расстоянии, и, поместив стул к полному своему удовлетворению,
уселся.
- Слушайте меня внимательно,- сказал Ральф, слегка наклоняясь вперед.
Сквирс кивнул.
- Я не думаю, что вы такой болван,- сказал Ральф,- чтобы с готовностью
простить или забыть совершенное над вами насилие и огласку?
- Как бы не так, черт побери! - резко сказал Сквирс.
- Или упустить случай уплатить с процентами, если таковой вам
представится? - продолжал Ральф.
- Дайте мне его и увидите,- ответил Сквирс.
- Уж не это ли заставило вас зайти ко мне? - спросил Ральф, взглянув на
школьного учителя.
- Н-н-нет, этого бы я не сказал,- ответил Сквирс.- Я думал... если у
вас есть возможность предложить мне, кроме той пустячной суммы, какую вы
прислали, некоторую компенсацию...
- Ax, вот что! - воскликнул, перебивая его, Ральф.- Можете не
продолжать.
После длинной паузы, в течение которой Ральф, казалось, был погружен в
созерцание, он нарушил молчание вопросом:
- Что это за мальчик, которого он увел с собой?
Сквирс назвал фамилию.
- Маленький он или большой, здоровый или хилый, смирный или буян!
Говорите,- приказал Ральф.
- Ну, он не так уж мал,- ответил Сквирс,- то есть, знаете ли, не так уж
мал для мальчика...
- Иными словами он, должно быть, уже не маленький? - перебил Ральф.
- Да,- бойко ответил Сквирс, как будто этот намек доставил ему
облегчение,- ему, пожалуй, лет двадцать. Но тем, кто его не знает, он не
покажется таким взрослым, потому что у него вот здесь кое-чего не хватает,он
хлопнул себя по лбу.- Никого, понимаете ли, нет дома, сколько бы вы ни
стучали.
- А вы, разумеется, частенько стучали? - пробормотал Ральф.
- Частенько,- с усмешкой заявил Сквирс.
- Когда вы письменно подтвердили получение этой, как вы выражаетесь,
пустячной суммы, вы мне написали, что его друзья давным-давно его покинули и
у вас нет никакого ключа, никакой нити, чтобы установить, кто он такой.
Правда ли это?
- На мою беду, правда,- ответил Сквирс, становясь все более и более
развязным и фамильярным по мере того, как Ральф с меньшей сдержанностью
продолжал расспросы.- По записям в моей книге прошло четырнадцать лет с тех
пор, как неизвестный человек привел его ко мне осенним вечером и оставил у
меня, уплатив вперед пять фунтов пять шиллингов за первую четверть года.
Тогда ему могло быть лет пять-шесть, не больше.
- Что вы еще о нем знаете? - спросил Ральф.
- С сожалением должен сказать, что чертовски мало,- ответил
Сквирс.Деньги мне платили лет шесть или восемь, а потом перестали. Тот
парень дал свой лондонский адрес, но, когда дошло до дела, конечно никто
ничего о нем не знал. И вот я оставил мальчишку из... из...
- Из милости?-сухо подсказал Ральф.
- Совершенно верно, из милости,- подтвердил Сквирс, потирая руки.- А
когда он только-только начал приносить какую-то пользу, является этот
негодяй, молодой Никльби, и похищает его. Но самое досадное и огорчительное
во всей этой истории то,- сказал Сквирс, понизив голос и придвигая свой стул
ближе к Ральфу,- что именно теперь о нем начали, наконец, наводить справки;
не у меня, а окольным путем, в нашей деревне. И вот, как раз тогда, когда я,
пожалуй, мог бы получить все, что мне задолжали, а быть может,- кто знает,
такие вещи в нашем деле случались,- еще и подарок, если бы спровадил его к
какому-нибудь фермеру или отправил в плавание, чтобы он не покрыл позором
своих родителей, если... если допустить, что он незаконнорожденный, как
многие из наших мальчиков... черт бы меня побрал,- как раз в это время
мерзавец Никльби хватает его средь бела дня и все равно что очищает мой
карман!
- Скоро мы оба с ним посчитаемся,- сказал Ральф, положив руку на плечо
йоркширского учителя.
- Посчитаемся! - повторил Сквирс.- И я бы охотно дал ему в долг. Пусть
вернет, когда сможет. Хотел бы я, чтобы он попался в руки миссис Сквирс!
Боже мой! Она бы его убила, мистер Никльби. Для нее это все равно что
пообедать.
- Мы об этом еще потолкуем,- сказал Ральф.- Мне нужно время, чтобы это
обдумать. Ранить его в его привязанностах и чувствах... Если бы я мог
нанести ему удар через этого мальчика...
- Бейте его, как вам угодно, сэр,- перебил Сквирс,- только наносите
удар посильнее, вот и все. А затем будьте здоровы!.. Эй! Достаньте-ка с
гвоздя шляпу этого мальчика и снимите его с табурета, слышите?
Выкрикнув эти приказания Ньюмену Ногсу, мистер Сквирс отправился в
маленькую заднюю контору и с родительской заботливостью надел своему
отпрыску шляпу, в то время как Ньюмен с пером за ухом сидел, застывший и
неподвижный, на своем табурете, глядя в упор то на отца, то на сына.
- Красивый мальчик, не правда ли? - сказал Сквирс, слегка склонив
голову набок и отступив к конторке, чтобы лучше оценить пропорции маленького
Уэкфорда.
- Очень,- сказал Ньюмен.
- Неплохо упитан, а?- продолжал Сквирс.- У него жиру хватит на двадцать
мальчиков.
- А!- воскликнул Ньюмен, внезапно приблизив свое лицо к лицу Сквирса.У
него хватит... жиру на двадцать мальчиков!.. Больше! Он все себе забрал! Да
поможет бог остальным! Ха-ха! О боже!
Произнеся эти отрывистые замечания, Ньюмен бросился к своей конторке и
начал писать с поразительней быстротой.
- Что такое на уме у этого человека? - покраснев, вскричал Сквирс.- Он
пьян?
Ньюмен ничего не ответил.
- Он с ума сошел? - осведомился Сквирс.
Но по-прежнему у Ньюмена был такой вид, как будто он не сознавал, что
здесь кто-нибудь находится, кроме него; поэтому мистер Сквирс утешился
замечанием, что он и пьян и с ума сошел, и с такими прощальными словами увел
своего многообещающего сынка.
По мере того как Ральф Никльби начинал подмечать у себя зарождающийся
интерес к Кэт, ненависть его к Николасу усиливалась. Возможно, что во
искупление своей слабости, выражавшейся в приязни к одному человеку, он
считал необходимым еще глубже ненавидеть другого; во всяком случае, так
развивались его чувства. Знать, что ему бросают вызов, гнушаются им,
убеждают Кэт в том, что он гнусен, знать, что ей внушают ненависть и
презрение к нему и учат считать прикосновение его отравой, а общение с ним -
позором, знать все это и знать, что виновником был тот же бедный
юноша-родственник, который стал хулить его при первой же их встрече и с тех
пор открыто выступал против него и его не страшился,- все это распалило его
скрытую ненависть до таких пределов, что он воспользовался бы любым
средством для утоления ее, если бы нашел путь к немедленной расплате.
Но, к счастью для Николаса, Ральф Никльби этого пути не видел; и хотя
он размышлял до самого вечера и, несмотря на повседневные дела, не
переставал задумываться об этом одном тревожащем его предмете,- однако,
когда настала ночь, его преследовала все та же мысль, и он тщетно думал все
об одном и том же.
- Когда мой брат был в его возрасте,- говорил себе Ральф,- меня впервые
начали сравнивать е братом, и всегда не в мою пользу. Он был прямодушным,
смелым, щедрым, веселым, а я - хитрым скрягой с холодной кровью, у которого
одна страсть - любовь к сбережениям, и одно желание - жажда наживы. Я об
этом вспомнил, когда в первый раз увидел этого мальчишку. Теперь я
припоминаю еще лучше.
Он занимался тем, что разрывал на мельчайшие кусочки письмо Николаса, и
при этих словах швырнул их, и они рассыпались дождем.
- Когда я отдаюсь таким воспоминаниям,- с горькой улыбкой продолжал
Ральф,- они надвигаются на меня со всех сторон. Если есть люди,
притворяющиеся, будто презирают власть денег, я должен показать им, какова
она.
И, придя в приятное состояние духа, располагающее ко сну, Ральф Никльби
отправился спать.
ГЛАВА XXXV,
Смайка представляют миссис Никльби и Кэт. Николас в свою
очередь завязывает новое знакомство. Более светлые дни как будто настают для
семьи
Устроив мать и сестру в квартире добросердечной миниатюристки и
удостоверившись, что сэру Мальбери Хоуку не грозит опасность распрощаться с
жизнью, Николас начал подумывать о бедном Смайке, который, позавтракав с
Ньюменом Ногсом, сидел безутешный в комнате этого превосходного человека,
ожидая с большой тревогой дальнейших сведений о своем покровителе.
"Так как он будет одним из членов нашего маленького семейного кружка,
где бы мы ни жили и что бы судьба нам ни готовила,- думал Николас,- я должен
представить беднягу со всеми церемониями. Они будут добры к нему ради него
самого, а если и не в такой степени, как мне бы хотелось, то хотя бы ради
меня".
Николас сказал "они", но его опасения ограничивались одной особой. Он
не сомневался в Кэт, но знал странности своей матери и был не совсем уверен
в том, что Смайку удастся снискать расположение миссис Никльби.
"Впрочем,- подумал Николас, отправляясь в путь с такими добрыми
намерениями,- она не сможет не привязаться к нему, когда узнает, какое он
преданное создание, а так как это открытие она должна сделать очень скоро,
то срок его испытания окажется короткими.
- Я боялся, что с вами опять что-нибудь случилось,- сказал Смайк, придя
в восторг при виде своего друга.- Время тянулось так медленно, что я
испугался, не пропали ли вы.
- Пропал! - весело воскликнул Николас.- Обещаю вам, что вы не так легко
от меня отделаетесь. Я еще тысячи раз буду выплывать на поверхность, и чем
сильнее меня толкнут, тем быстрее я вынырну, Смайк! Но идемте, я должен
отвести вас домой.
- Домой? - пробормотал Смайк, пугливо попятившись.
- Да,- ответил Николас, беря его под руку.- А в чем дело?
- Когда-то я этого ждал,- сказал Смайк,- днем и ночью, днем и ночью,
много лет. Я тосковал о доме, пока не измучился и не зачах от горя... Но
теперь...
- Что же теперь? - спросил Николас, ласково заглядывая ему в лицо.- Что
теперь, дружище?
- Я бы не расстался с вами ни для какого дома на Земле,- ответил Смайк,
пожимая ему руку,- кроме одного, кроме одного. Мне не дожить до старости, и
если бы ваши руки положили меня в могилу и я знал перед смертью, что иногда
вы будете приходить и смотреть на могилу с вашей доброй улыбкой, в летнюю
пору, когда вокруг все живет - не мертво, как я,- я мог бы уйти в этот дом
почти без слез.
- Зачем вы так говорите, бедный мальчик, если вы счастливы со мной? -
сказал Николас.
- Потому что тогда изменился бы я, а не те, кто меня окружает. И, если
меня забудут, я этого никогда не узнаю,- ответил Смайк.- На кладбище мы все
равны, но здесь никто не похож на меня. Я жалкое существо, и это я хорошо
знаю.
- Вы нелепое, глупое существо! - весело отозвался Николас.- Если вы это
хотели сказать, я готов с вами согласиться. И с таким унылым видом появиться
в обществе леди! Да еще перед моей хорошенькой сестрой, о которой вы меня
так часто расспрашивали! Так вот какова ваша йоркширская галантность!
Стыдитесь! Стыдитесь!
Смайк повеселел и улыбнулся.
- Когда я говорю о доме,- продолжал Николас,- я говорю о моем доме,
который, конечно, также и ваш. Будь он ограничен какими-то определенными
четырьмя стенами и крышей, богу известно, я бы затруднился сказать, где он
находится. Но не это я имел в виду. Говоря о доме, я говорю о том месте,
где, за неимением лучшего, собрались те, кого я люблю; и будь это цыганский
шатер или сарай, я все равно называл бы его этим славным именем. Итак, в мой
нынешний дом, который, как бы велики ни были ваши опасения, не устрашит вас
ни грандиозностью, ни великолепием!
С этими словами Николас взял своего приятеля под руку и, продолжая
говорить в том же духе и показывая ему по дороге все, что могло развлечь и
заинтересовать его, направился к дому мисс Ла-Криви.
- Кэт,- сказал Николас, входя в комнату, где его сестра сидела одна,вот
мой верный друг и преданный спутник; я прошу тебя принять его.
Сначала бедный Смайк робел и смущался, но когда Кэт подошла к нему и
ласково, нежным голосом сказала, как хотелось ей увидеть его после рассказов
брата и как должна она благодарить его за помощь Николасу во время тяжелых
превратностей судьбы, он начал колебаться, заплакать ему или не заплакать, и
пришел в еще большее смятение. Однако он ухитрился выговорить прерывающимся
голосом, что Николас - единственный его друг и что он готов жизнь отдать,
чтобы помочь ему; а Кэт, хотя она и была такой доброй и внимательной,
казалось, вовсе не замечала его терзаний и замешательства, так что он почти
тотчас же оправился и почувствовал себя дома.
Затем вошла мисс Ла-Криви, и Смайк был представлен также и ей. И мисс
Ла-Криви тоже была очень доброй и удивительно много говорила - не со
Смайком, потому что это бы его сначала смутило, но с Николасом и его
сестрой. Немного спустя она начала изредка обращаться и к Смайку; спрашивала
его, может ли он судить о сходстве, и думает ли он, что она, мисс Ла-Криви,
похожа на том портрете в углу, и не лучше ли было бы, если бы она изобразила
себя на портрете на десять лет моложе, и не думает ли он, что молодые леди и
на портрете и в жизни интереснее, чем старые. И много еще она острила и
шутила так весело и с таким добродушием, что Смайку она показалась самой
любезной леди, какую случалось ему видеть,- любезнее даже, чем миссис Граден
из театра мистера Винсента Крамльса, хотя и та была любезной леди и говорила
если не больше, то во всяком случае громче, чем мисс Ла-Криви.
Наконец дверь снова отворилась, и вошла леди в трауре, а Николас, нежно
поцеловав леди в трауре и назвав мамой, повел ее к стулу, с которого
поднялся Смайк, когда она вошла в комнату.
- У вас всегда было доброе сердце и горячее желание помочь тем, кто в
том нуждается, дорогая мама,- сказал Николас,- вот почему, я знаю, вы будете
расположены к нему.
- Разумеется, дорогой мой Николас,- отвечала миссис Никльби, пристально
глядя на своего нового знакомого и кланяясь ему, пожалуй, более
величественно, чем того требовали обстоятельства,- разумеется, любой из
твоих друзей имеет - и, натурально, так и надлежит быть - все права на
радушный прием у меня, и, конечно, я считаю большим удовольствием
познакомиться с человеком, в котором ты заинтересован. В этом не может быть
никаких сомнений, решительно никаких, ни малейших,- сказала миссис
Никльби.Тем не менее я должна сказать, Николас, дорогой мой, как говаривала
твоему бедному дорогому папе, когда он приводил джентльменов к обеду, а в
доме ничего не было, что если бы твой друг пришел третьего дня - нет,- я
имею в виду не третьего дня, пожалуй, мне бы следовало сказать два года
назад,мы имели бы возможность принять его лучше.
После таких замечаний миссис Никльби повернулась к дочери и громким
шепотом осведомилась, думает ли джентльмен остаться ночевать.
- Потому что в таком случае, Кэт, дорогая моя,сказала миссис Никдьби,я
не знаю, где можно уложить его спать, и это сущая правда.
Кэт подошла к матери и без малейших признаков досады или раздражения
шепнула ей на ухо несколько слов.
- Ах, Кэт, дорогая моя,- сказала миссис Ннкльби, отодвигаясь,- как ты
меня щекочешь! Конечно, я это и без твоих слов понимаю, моя милочка, и я так
и сказала - Николасу, и я очень довольна. Ты мне не говорил, Николас,
дорогой мой,- добавила миссис Никльби, оглянувщись уже не с такой
чопорностью, какую раньше на себя напустила,- как зовут твоего друга.
- Его фамилия Смайк, мама,- ответил Николас.
Эффект этого сообщения отнюдь нельзя было предвидеть; но как только
было произнесено, это имя, миссис Никльби упала в кресло и залилась слезами.
- Что случилось?- воскликнул Николас, бросившись поддержать ее.
- Это так похоже на Пайка!- вскричала миссис -Никльби.- Совсем как
Пайк! О, не разговаривайте со мной - сейчас мне будет лучше!
Проявив всевозможные симптомы медленного удушения во всех его стадиях и
выпив чайную ложку воды из полного стакана и расплескав остальное, миссис
Никльби почувствовала себя лучше и со слабой улыбкой заметила, что, конечно,
она вела себя очень глупо.
- Это у нас семейное, такая слабость,- сказала миссис Никльби,- так
что, разумеется, меня нельзя в этом винить. Твоя бабушка, Кэт, была
точь-в-точь такая же. Легкое возбуждение, пустячная неожиданность - и она
тотчас падала в обморок. Я частенько слыхала, как она рассказывала, будто
еще до замужества своего она однажды свернула за угол на Оксфорд-стрит и
вдруг налетела на своего собственного парикмахера, который, повидимому,
убегал от медведя*. От неожиданности она мгновенно упала в обморок. А
впрочем, погодите!- добавила миссис Никльби, приостановившись, чтобы
подумать.- Позвольте мне припомнить, не ошибаюсь ли я. Парикмахер ли убегал
от медведя, или медведь убегал от парикмахера? Право же, я сейчас не могу
вспомнить, но знаю, что парикмахер был очень красивый мужчина и настоящий
джентльмен по манерам; словом, это не имеет отношения к рассказу.
С этой минуты миссис Никльби, незаметно предавшись воспоминаниям о
прошлом, пришла в более приятное расположение духа и, непринужденно меняя
темы разговора, принялась рассказывать различные истории, в такой же мере
связанные с данным случаем.
- Мистер Смайк родом из Йоркшира, Николас, дорогой мой? - спросила
после обеда миссис Никльби, некоторое время не нарушавшая молчания.
- Совершенно верно, мама,- ответил Николас.Вижу, вы не забыли его
печальной истории.
- О боже, нет! - воскликнула миссис Никльби.- Ах, действительно,
печальная история! Вам не случалось, мистер Смайк, обедать у Гримбля из
Гримбль-Холла, где-то в Норт-Райдинге?* - осведомилась, обращаясь к нему,
добрая леди.- Очень гордый человек сэр Томас Гримбль. У него шесть взрослых
очаровательных дочерей и прелестнейший парк в графстве.
- Дорогая мама,- вмешался Николас,- неужели вы полагаете, что жалкий
пария из йоркширской школы получает пригласительные билеты от окрестной
знати и дворянства?
- Право же, дорогой мой, я не понимаю, что в этом такого из ряда вон
выходящего,- сказала миссис Никльби.- Помню, когда я была в школе, я всегда
ездила по крайней мере дважды в полугодие к Хоукинсам в Тоунтон-Вэл, а они
гораздо богаче, чем Гримбли, и породнились с ними благодаря брачным союзам;
итак, ты видишь, что в конце концов это не так уж невероятно.
Разбив с таким триумфом Николаса, миссис Никльби вдруг забыла фамилию
Смайка и обнаружила непреодолимую склонность называть его мистером
Сламонсом, каковое обстоятельство она приписала поразительному сходству в
звучании обоих имен - оба начинались с "С" и вдобавок писались через "м". Но
если и могли возникнуть какие-нибудь сомнения касательно этого пункта, то не
было никаких сомнений, что Смайк оказался превосходнейшим слушателем, что
имело большое значение, способствуя наилучшим отношениям между ними и
побудив миссис Никльби высказать высокое мнение о его характере и уменье
держать себя.
Итак, самые дружеские чувства объединили членов маленького кружка; в
понедельник утром Николас отлучился на короткое время, чтобы серьезно
подумать о положении своих дел и, если удастся, избрать какой-нибудь род
деятельности, который дал бы ему возможность поддерживать тех, кто всецело
зависел от его трудов.
Не раз приходил ему на ум мистер Крамльс, но, хотя Кэт была знакома со
всей историей его отношений с этим джентльменом, мать его ничего не знала, и
он предвидел тысячу досадливых возражений с ее стороны, если бы стал искать
пропитания на сцене. Были у него и более веские основания не возвращаться к
этому образу жизни. Не говоря уже о скудном и случайном заработке и его
собственном глубоком убеждении, что у него нет надежды отличиться даже в
качестве провинциального актера, может ли он возить сестру из города в город
и с места на место и лишить ее общения с людьми, кроме тех, с кем он
принужден будет встречаться, почти не делая выбора?
- Это не годится,- покачав головой, сказал Николас.- Нужно испробовать
что-нибудь другое.
Легче было принять такое решение, чем привести его в исполнение. О
жизни он знал лишь то, что успел узнать за время своих коротких испытаний;
он отличался в достаточной мере пылкостью и опрометчивостью (свойствами
довольно натуральными в его возрасте), денег у него было очень мало, а
друзей еще меньше,- что мог он предпринять?
- Ей-ей, попробую-ка я опять пойти в контору по найму,- сказал Николас.
Быстро отправившись в путь, он улыбнулся, потому что бранил себя
мысленно за свою стремительность. Однако насмешки над самим собой не
заставили его отказаться от этого намерения, и он шел дальше, рисуя себе по
мере приближения к цели различные блестящие перспективы, как возможные, так
и несбыточные, и, пожалуй, не без основания почитая большим счастьем, что он
наделен таким жизнерадостным и сангвиническим темпераментом.
На вид контора была точь-в-точь такой, как в тот день, когда он в
последний раз там был, и даже, за двумя-тремя исключениями, в окне
красовались как будто те же самые объявления, какие он видел раньше. Здесь
были те же безупречные хозяева, нуждавшиеся в добродетельных слугах, и те же
добродетельные слуги, нуждавшиеся в безупречных хозяевах, и те же
великолепные поместья для вложения в них капитала, и те же огромные капиталы
для вложения в поместья - короче говоря, все те же блестящие возможности для
людей, желающих нажить состояние. И самым поразительным доказательством
национального благополучия был тот факт, что так долго ие являлись люди,
чтобы воспользоваться такими благами.
Когда Николас остановился перед окном, случилось, что какой-то старый
джентльмен остановился тут же; Николас, скользя взглядом по оконному стеклу
слева направо в поисках объявления, которое подошло бы ему в его положении,
обратил внимание на наружность этого старого джентльмена и непроизвольно
отвел взгляд от окна, чтобы посмотреть на него внимательнее.
Это был коренастый старик в широкополом синем фраке, просторном, без
талии; его толстые ноги были облечены в короткие темные штаны и длинные
гетры, а голова защищена широкополой, с низкой тульей шляпой, какую можно
увидеть на зажиточном скотоводе. Фрак его был застегнут, а двойной
подбородок с ямочкой покоился в складках белого галстука - не одного из этих
ваших туго накрахмаленных апоплексических галстуков, а хорошего, свободного,
старомодного белого шейного платка,в котором человек может лечь спать и не
почувствовать ни малейшего неудобства. Но особенно привлекли внимание
Николаса глаза старого джентльмена: не бывало еще на свете таких ясных,
искрящихся, честных, веселых глаз. Он стоял, глядя вверх, одну руку засунув
в вырез фрака, a другою перебирая старомодную золотую цепочку от часов,
голову слегка склонив набок,- причем шляпа склонилась чуточку ниже, чем
голова (но, очевидно, это была случайность, а не обычная его манера носить
шляпу),- с такой приятной улыбкой, мелькавшей на губах, и с таким забавным
выражением лукавства, наивности, мягкосердечия и добродушия, освещавшим его
веселое старое лицо, что Николас охотно стоял бы тут и смотрел на него до
вечера, забыв на время, что на свете можно встретить озлобленный ум или
сердитую физиономию.
Но даже сколько-нибудь удовлетворить это желание было невозможно, ибо,
хотя старик как будто, и не подозревал, что является объектом наблюдения, он
случайно взглянул на Николаса, и тот, опасаясь вызвать неудовольствие,
немедленно вернулся к изучению окна.
Однако старый джентльмен продолжал стоять, переводя взгляд с одного
объявления на другое, и Николас не мог удержаться, чтобы снова не посмотреть
ему в лицо. В этом странном и своеобразном лице было что-то невыразимо
привлекательное, и такие лучезарные морщинки собирались у уголков его рта и
глаз, что смотреть на него было не только развлечением, но подлинным
удовольствием и наслаждением.
И потому не чудо, что старик не один раз ловил Николаса за этим
занятием. В таких случаях Николас краснел и смущался, потому что, сказать по
правде, он начал подумывать, не ищет ли незнакомец клерка или секретаря, и,
когда у него мелькнула эта мысль, он почувствовал себя так, будто старый
джентльмен должен был ее угадать.
Рассказывать обо всем этом приходится долго, но в действительности
прошло не больше двух минут. Когда незнакомец собрался уходить, Николас
снова встретил его взгляд и в замешательстве пробормотал какое-то извинение.
- Вы меня ничуть не обидели... Ничуть! - сказал старик.
Это было сказано таким дружеским тоном,- и голос был как раз такой,
какой должен быть у подобного человека, и столько было сердечности в
обращении, что Николае расхрабрился а снова заговорил.
- Как много прекрасных возможностей, сэр! - сказал он с полуулыбкой,
указывая на окно.
- Полагаю, многие, желающие и жаждущие получить место, очень часто это
думали,- отозвался старик.- Бедные, бедные!
С этими словами он отошел, но видя, что Николас с намеревается еще
что-то сказать, добродушно замедлил шаги, словно ему не хотелось его
обрывать. После недолгого колебания, какое случается наблюдать, когда два
человека обменялись кивком на улице и оба не знают, разойтись им или
остаться и поговорить, Николас очутился рядом со стариком.
- Вы собирались заговорить, молодой джентльмен. Что вы хотели сказать?
- Я почти надеялся... Я хочу сказать-думал, что вы преследовали
какую-то цель, знакомясь с этими объявлениями,- ответил Николас.
- Так, так. Какую же цель, какую цель? - подхватил старик, хитро
посматривая на Николаса.- Вы подумали, что я ищу место? А? Вы это подумали?
Николас покачал головой.
- Ха-ха! - засмеялся старый джентльмен, потирая руки, словно он мыл
их.- Мысль натуральная во всяком случае, раз вы видели, как я глазею на эти
объявления. Я то же самое подумал сначала о вас. Честное слово, подумал.
- Если бы вы и сейчас так думали, сэр, вы бы недалеко ушли от
истины,отозвался Николас.
- Как? - воскликнул старик, осматривая его с головы до ног.- Что? Ах,
боже мой! Нет, нет. Благовоспитайный молодой человек дошел до такой
крайности! Нет, нет, нет, нет!
Николас поклонился и, пожелав ему доброго утра, повернул назад.
- Постойте,- сказал старик, поманив его в боковую улицу, где они могли
беседовать более спокойно.- Что вы имеете в виду? Что вы имеете в виду?
- Только то, что ваше доброе лицо и обращение, столь не похожие на все,
что мне доводилось до сих пор видеть, толкнули меня к признанию, которое мне
бы и в голову не пришло сделать кому бы то ни было еще в этих дебрях
Лондона,- ответил Николас.
- Дебри! Да, верно, верно! Это действительно дебри,- с большим
оживлением сказал старик.- Когда-то и для меня это были дебри. Я пришел сюда
босиком... Я этого никогда не забываю. Слава богу!
И он приподнял шляпу и принял очень серьезный вид.
- В чем дело?.. Что такое?.. Как это все произошло? - спросил старик,
положив руку на плечо Николасу и идя с ним по улице.- Вы... э? - Он коснулся
пальцем рукава его черной одежды.- Вы это по ком, а?
- По отцу,- ответил Николас.
- А! - быстро подхватил старый джентльмен.- Плохо для молодого человека
лишиться отца. Овдовевшая мать, быть может?
Николас вздохнул.
- Братья и сестры, а?
- Одна сестра,- отозвался Николас.
- Бедняжка, бедняжка! И вы, должно быть, ученый? - сказал старик,
пристально всматриваясь в лицо молодого человека.
- Я получил довольно приличное образование,- сказал Николас.
- Дело хорошее,- сказал старый джентльмен.- Образование - великое дело,
величайшее дело!.. Я никогда никакого не получал. Тем больше я восхищаюсь им
у других. Прекрасное дело... Да, да. Расскажите еще что-нибудь о себе. Дайте
мне послушать всю вашу историю. Это не назойливое любопытство - нет, нет,
нет!
Было что-то столь искреннее и простодушное в тоне, каким все это было
сказано, и такое полное пренебрежение всеми условными правилами сдержанности
и холодности, что Николас не мог ничего возразить. На людей, у которых есть
какие-нибудь подлинно хорошие качества, ничто не действует столь
заразительно, как сердечная целомудренная откровенность. Николас заразился
мгновенно и без умолчаний рассказал обо всех основных событиях своей жизни,
скрыв только имена и, по возможности, вскользь коснувшись поведения дяди по
отношению к Кэт. Старик слушал с величайшим вниманием и, когда он кончил,
нетерпеливо продел его руку , под свою.
- Ни слова больше! Ни слова!- сказал, он.- Идемте со мной. Мы не должны
терять ни минуты.
Говоря это, старый джентльмен потащил его назад на Оксфорд-стрит и,
остановив омнибус, ехавший в Сити, впихнул туда Николаса и сам последовал за
ним. Казалось, он был в крайнем возбуждении и беспокойстве, и каждый раз,
когда Николас пробовал что-то сказать, перебивал его:
- Ни слова, ни слова! Ни под каким видом! Ни слова!
Поэтому молодой человек счел наилучшим больше ему не перечить. Итак,
они отправились в Сити, сохраняя молчание, и чем дальше они ехали, тем
больше недоумевал Николас, каков может быть исход этого приключения.
Когда они подъехали к Банку*, старый джентльмен вышел очень проворно и,
снова взяв под руку Николаса, повлек его по Треднидл-стрит и какими-то
переулками и проходами направо, пока они, наконец, не вышли на тихую и
тенистую маленькую площадь. Он повел его к самому старому и самому
чистенькому на вид торговому. дому. Единственная надпись на двери гласила:
"Чирибл, братья", но, бросив быстрый взгляд на лежавшие вокруг тюки, Николас
предположил, что братья Чирибд - купцы, ведущие торговлю с Германией.
Пройдя через склад, где все указывало на процветающую торговлю, мистер
Чирибл (ибо таковым считал его Николас, судя по тому уважению, какое ему
свидетельствовали кладовщики и грузчики, когда он проходил мимо них) повел
его в маленькую, разделенную перегородкой контору, похожую на большой
стеклянный ящик, а в конторе сидел - без единой пылинки и пятнышка, словно
его поместили в стеклянный ящик, накрыли крышкой и с той поры он оттуда не
выходил - дородный пожилой широколицый клерк в серебряных очках и с
напудренной головой.
- Мой брат у себя, Тим? - спросил мистер Чирибл так же приветливо, как
он обращался к Николасу.
- Да, сэр,- ответил дородный клерк, поднимая очки на своего патрона, а
глаза на Николаса,- но у него мистер Триммерс.
- А! По какому делу он пришел, Тим? - спросил мистер Чирибл.
- Он собирает по подписке на вдову и детей человека, который погиб
сегодня утром в ост-индских доках*, сэр,- ответил Тим.- Его придавил бочонок
с сахаром, сэр.
- Триммерс хороший человек,- с жаром сказал мистер Чирибл.- Он добрая
душа. Я очень признателен Триммерсу. Триммерс один из наших лучших друзей.
Он сообщает нам о тысяче случаев, о которых мы сами никогда бы не узнали. Я
очень признателен Триммерсу.
Говоря это, мистер Чирибл с наслаждением потер руки, и, так как в этот
момент в дверях показался мистер Триммерс, направлявшийся к выходу, он
бросился вслед за ним и схватил его за руку.
- Тысяча благодарностей, Триммерс, десять тысяч благодарностей! Я это
рассматриваю как дружескую услугу с вашей стороны, да, как дружескую
услугу,- сказал мистер Чирибл, увлекая его в угол, чтобы не было
слышно.Сколько детей осталось и что дал мой брат Нэд, Триммерс?
- Детей осталось шестеро, а ваш брат дал нам двадцать фунтов,-ответил
джентльмен.
- Мой брат Нэд хороший человек, и вы тоже хороший человек,
Триммерс,сказал старик, с горячностью пожимая ему обе руки.- Запишите и меня
на двадцать... или... подождите минутку, подождите минутку! Не следует
выставлять себя напоказ: запишите меня на десять фунтов и Тима Линкинуотера
на десять фунтов. Чек на двадцать фунтов для мистера Триммерса, Тим. Да
благословит вас бог, Триммерс... Заходите на этой неделе пообедать с нами;
для вас всегда найдется прибор, а мы будем очень рады. Так-то, дорогой мой
сэр... Чек от мистера Линкинуотера, Тим. Придавило бочонком с сахаром, и
шестеро ребятишек! Ах, боже мой, боже мой!
Продолжая говорить в том же духе со всей живостью, на какую он был
способен, чтобы предотвратить дружеские возражения сборщика против такой
крупной суммы пожертвования, мистер Чирибл повел Николаса, удивленного и
растроганного тем, что он видел и слышал за это короткое время, к
полуоткрытой двери, ведущей в смежную комнату.
- Брат Нэд! - окликнул мистер Чирибл, постучав согнутым пальцем, и
остановился, прислушиваясь.- Ты занят, дорогой брат, или у тебя найдется
время перемолвиться со мной двумя словами?
- Брат Чарльз, дорогой мой,- отозвался из комнаты голос, столь похожий
на только что прозвучавший, что Николас вздрогнул и готов был подумать, что
это тот же самый голос,- не задавай мне никаких вопросов и входи немедля.
Они вошли без дальнейших разговоров. Како...
