Сигрид Унсет. Улав, сын Аудуна из Хествикена
страница №5
...ебном даре для Ингунн, раз онтеперь заберет ее к себе в Хествикен. Но при нынешних обстоятельствах
лучше, пожалуй, завершить эту брачную сделку теперь же и сыграть свадьбу
Улава во Фреттастейне, - тогда и нам и его родичам не придется пускаться в
дальний путь, когда зима стучится в дверь и неведомо, как обернется дело с
убийством. Почему Улав и препоручил мне сказать вам: он предлагает залог -
я, в свой черед, тоже готов прозакладывать до шестнадцати марок серебра за
него, - в том, что за приданое, которое принесет ему Ингунн, он даст ей во
владение треть своего имущества. Это окромя постельного белья, носильного
платья и драгоценных уборов, приличествующих высокому положению ее
родичей. Улав представит поручительство и в том, что возместит им все
свадебные расходы наличными, ежели они того пожелают, либо продаст по
сходной цене надел Ингунн в Хиндеклейве, а ей возместит убыток земельными
угодьями на юге.
Арнвид еще долго распространялся о тех условиях, которые Улав предлагал
родичам будущей жены, а условия те были отменные. Улав сулил также
церковные службы за упокой души Стейнфинна и Ингебьерг; он обещал, что все
сыны Стейнфинна найдут в нем преданного родича, к тому же покладистого,
который станет слушаться советов старших в той мере, в какой подобает
человеку столь юных лет. Под конец Арнвид просил родичей Стейнфинна
принять посулы Улава по доброй воле и с искренним сердечным расположением.
Братья Стейнфинна слушали Арнвида с таким видом, будто дело это привело
их в немалое замешательство. Все время, пока друг его говорил, Улав стоял
против него по другую сторону стола. Он стоял выпрямившись, повернув
спокойное бледное лицо к дядьям Ингунн. Время от времени он кивал в знак
того, что согласен со словами Арнвида.
Под конец речь повел Колбейн, сын Туре:
- Сказать по правде, Улав, нам ведомо, что некогда меж твоим отцом и
нашим братом шел разговор о твоем супружестве с одной из его дочерей. Не
сомневайся, мы чтим твое желание уладить дело по доброй воле и к нашему
обоюдному удовольствию. Да только станут ли ныне родичи покойного Аудуна
столь сильно желать твоей женитьбы на нашей племяннице, чтобы согласиться
на твое предложение. Но всего важнее другое: мы ныне вынуждены выбирать
себе в зятья среди мужей, имеющих власть и могущественных родичей, а у
тебя этого нет. Нам должно ныне искать более опоры, нежели богатства, - ты
это уразумеешь, поелику своим брачным предложением выказал, что
рассудителен не по годам. А коль скоро Стейнфинн в тот раз пообещал твоему
отцу помочь тебе обзавестись женой с достатком, то и мы охотно пособим в
этом деле. Дочерям же Стейнфинна уготовлена другая участь, но ты не должен
из-за того печалиться; с божьей помощью мы, верно, устроим тебе женитьбу,
которая будет столь же хороша по всем статьям. И добудем тебе невесту,
более подобающую в твои лета. В столь юные годы, Улав, негоже брать в жены
сверстницу; либо ты должен взять женщину старше себя и более разумную,
либо обручиться с девицей помоложе и повременить со свадьбой, покуда не
повзрослеешь сам.
Лицо Улава все больше наливалось кровью от этих речей. Но не успел он
вымолвить слово, как Арнвид поспешно сказал:
- Здесь в округе все полагали Улава и Ингунн женихом и невестой; я сам
был свидетелем тому, как Стейнфинн с Аудуном ударили по рукам.
- Да нет же, нет, - перебил его Колбейн, - слыхал я о том; они шутку
шутили - потом уж, правда, Стейнфинн с Аудуном толковали: не худо, мол, им
когда-нибудь и вправду заключить эту сделку. И так оно могло быть, не
приключись с нашим братом столько бед. Но коль скоро обручение не
состоялось...
- Перстень, которым я обручился с Ингунн, у Стейнфинна в ларце с
драгоценностями, я видел! - запальчиво воскликнул Улав.
- Знай же, Улав! Стейнфинн ничего не утаил из добра твоего! Но родичам
твоим, когда они явятся принять его с рук на руки, придется
засвидетельствовать, что там все цело до последней пуговицы!
Улав несколько раз вздохнул - коротко и быстро. Колбейн продолжал:
- Сам посуди, Улав; люди в здравом уме не обручают своих детей так вот,
во хмелю...
- А Стейнфинн это сделал - уж не знаю, был ли он в здравом уме...
- ...не определив загодя, как распределяется имущество при вступлении в
брак, и все прочее. Уж коли на то пошло, ежели бы Стейнфинн твердо
сговорился с Аудуном, сыном Инголфа, он бы прямо сказал "нет", когда я по
весне толковал с ним о том, что не худо бы отдать Ингунн в жены сыну
одного моего друга...
- Что же он ответил? - затаив дыхание, спросил Улав.
- Он не сказал ни "да", ни "нет", но обещал выслушать этого человека;
мы снова толковали об этом, когда держали совет. И сошлись на том, что
выгода нам будет немалая, коли выдать Ингунн замуж в этот род. Но я от
своих слов не отказываюсь, Улав; мы, родичи, охотно поможем тебе выгодно
жениться...
- Я вас о том не просил; мне обещана Ингунн...
Арнвид перебил его:
- Одним из последних слов Стейнфинна, Ивар, в утро перед смертью было -
коли б он сам мог выдать замуж Ингунн, он охотнее всего взял бы в зятья
Улава...
- Может статься, - ответил Колбейн; поднявшись, он вышел из-за стола. -
Но ныне дела обстоят так, Арнвид; он этого сделать не мог. Ты-то уже в
летах и достаточно разумен, чтобы понять: мы не можем оттолкнуть от себя
тех мужей, которые в силах стать нам опорой в наших тяготах, лишь потому,
что Улав вбил себе в голову, будто шутка, сыгранная с ним однажды, когда
он был еще несмышленым, и вправду дело. Ты-то сам, Арнвид, не шибко спешил
лечь в брачную постель, - отчего же ты так торопишься запихнуть туда
друга? Погоди, в один прекрасный день Улав еще поблагодарит нас за то, что
мы не дозволили ему настоять на своем... Это ему не детская забава...
С такими словами он и Ивар направились к кровати в боковуше, где обычно
спал Стейнфинн, легли и затворили за собой дверцу.
Арнвид подошел к Улаву; юноша все еще стоял как вкопанный, глядя в пол;
лицо его судорожно подергивалось. Арнвид стал уговаривать Улава лечь
спать.
- Счастье, что ты совладал с собой и дело не дошло до перебранки между
тобой и Колбейном, - сказал Арнвид, когда они раздевались в темноте за
столбами.
Улав словно бы хмыкнул. Арнвид продолжал:
- Иначе вовсе не на что было бы надеяться... Колбейн мог заставить тебя
немедля покинуть усадьбу. Ты и виду не подавай, будто принимаешь близко к
сердцу, станет ли твоей женой Ингунн или другая женщина, так оно будет
лучше.
Улав молчал. Он всегда спал с краю, но, когда они собирались лечь в
постель, Арнвид попросил юношу:
- Дозволь мне нынче лечь у стойки кровати, друже, - пиво вечером было
дрянное; что-то меня мутит.
- И мне от него тоже не по себе, - усмехнувшись, сказал Улав.
Но он все же лег у стены. Арнвид засыпал, как вдруг заметил, что Улав
приподнялся и собирается встать.
- Ты куда это? - спросил Арнвид друга и схватил его за руку.
- Да пить охота, - пробормотал Улав.
Арнвид услышал, как он ощупью пробирается в угол, где стояла кадка;
зачерпнув воды, он стал пить.
- Иди ложись, - попросил Арнвид.
Немного погодя Улав и вправду, шлепая босыми ногами, подошел к кровати
и лег.
- Лучше тебе не говорить Ингунн, какой нам дали ответ, покуда мы не
посоветуемся, что делать дальше, - настойчиво прошептал Арнвид.
Улав долго лежал молча, прежде чем ответить.
- Да-а! - Он тяжко вздохнул. - Будь по-твоему.
Арнвид немного успокоился после этих слов. Но не позволял сну одолеть
себя до тех пор, пока не услышал, что юноша крепко заснул.
8
Когда Улав в день святой Екатерины вышел под вечер на сумеречный тун,
снег так и валил хлопьями. То был первый снегопад в этом году. Улав
пробежал к конюшне, оставляя на снегу черные следы. Он постоял немного,
вглядываясь в белую снежную круговерть. Когда на его длинные ресницы
падали снежинки, он моргал; казалось, их легкое прикосновение ласкает
кожу. Темный лес, тянувшийся внизу по склону к северу и к востоку от
усадьбы и навевавший жуть осенними ночами, теперь словно бы подступил
ближе к домам и светился, будто белая дружественная стена, сквозь буран и
сгущавшуюся вечернюю мглу. Улав стоял и радовался снегу...
В конюшне кто-то громко разговаривал; внезапно дверь за спиной Улава
распахнулась, и оттуда, словно вышвырнутый пинком, вылетел какой-то
человек. Он обрушился на Улава с такой силой, что оба покатились вниз по
склону. Человек поднялся на ноги и закричал кому-то стоявшему в дверях
конюшни, большому и черному при слабом свете фонаря.
- А вот еще один, кому ты можешь явить свою доблесть, Арнвид! - С этими
словами он пустился бежать и исчез в снежном буране и во мгле.
Улав, стряхнув с себя снег, нырнул под притолоку.
- Что это с Гудмунном?.. - И тут за спиной Арнвида, в темноте, он
разглядел плачущую девушку.
- А ну, убирайся отсюда, мерзкая шлюха! - в ярости бросил ей Арнвид.
Девушка, согнувшись, шмыгнула мимо мужчин и выскочила из конюшни. Улав
притворил за ней дверь.
- Что тут стряслось? - спросил он.
- О... ты, верно, скажешь - ничего особенного, - запальчиво сказал
Арнвид. Он повесил на крюк маленький фонарь из бычьего пузыря, стоявший у
его ног. Улав увидел: друг страшно взволнован и весь дрожит.
- Ничего, окромя того, что нынче всякий сукин сын, который служит в
здешней усадьбе, небось думает: ему-де дозволено глумиться надо мной,
потому что... потому что... Я сказал ему: не дело водить баб в конюшни, а
Гудмунн мне ответил: мол, лучше б я стерег девичьи стабуры в усадьбе да
своих сродственниц.
Улав отвернулся. В темной глубине конюшни слышалось, как, похрустывая,
жуют сено и топчутся в стойлах лошади. Та, что стояла ближе всех к Улаву,
вытянув шею, зафыркала на него: свет фонаря слабо заиграл в больших темных
глазах животного.
- Слышь, что говорю? - снова вскипел Арнвид.
Повернувшись к лошади, Улав не отвечал. Измученный вконец, он
чувствовал, как побагровело его лицо от стыда.
- Что скажешь на это? - резко спросил Арнвид.
- А каких слов ты ждешь от меня?.. - тихо ответил Улав. - Ведь теперь
дела мои таковы... ну, после ответа Колбейна... Тебя, верно, не удивит,
что я послушался твоего совета.
- Моего совета?..
- Совета, что ты дал мне в тот день, когда мы говорили там наверху, в
лесу. Ты сказал: когда двое несовершеннолетних обручены своими отцами,
никто не имеет права их разлучить; и ежели они согласны с желанием
родителей, ничего более не требуется. Они могут жить вместе как венчанные
супруги...
- Этого я никогда не говорил...
- Не помню, что ты говорил слово в слово. Однако же я так понял твои
речи.
- Мои речи! - взволнованно прошептал Арнвид. - Не думаю, Улав... я
считал, я... думал... ты ведь знаешь...
- Нет. Что же ты тогда хотел сказать? - без обиняков спросил Улав; он
повернулся уже лицом к Арнвиду. Снедаемый стыдом, Улав ожесточился и
вызывающе-упрямо глядел другу прямо в глаза - лицо его горело румянцем.
Но Арнвид, сын Финна, не выдержал взгляда юноши, опустил глаза и тоже
залился румянцем. Он не мог выразить словами то, о чем думал в тот раз.
Ему было трудно пережить все сызнова. Замешательство и стыд лишили его
дара речи. Казалось, он впервые уразумел, как ужасно все это... Ведь он
сохранил задушевную дружбу с человеком, обесчестившим дочь его родича...
Казалось, прежде он не понимал, сколь оскорбительно и мерзко было это, ибо
Улав представлялся ему человеком чести... Он, Арнвид, просто не мог
назвать даже бесчестный поступок бесчестным, когда дело касалось Улава.
И даже теперь он не мог поверить - неужто Улав лжет ему?! Тот всегда
казался ему самым правдивым человеком на свете. Арнвид ухватился за эту
спасительную мысль - словам Улава должно верить. И он, Арнвид, пожалуй,
был несправедлив к другу, когда подозревал его нынешним летом... Да,
верно, так оно и есть. Ничего недозволенного не было меж этими двумя, даже
если Ингунн и Улав проводили летние ночи вместе...
- Я всегда верил тебе, Улав, - сказал он. - Считал, что ты бережешь
свою честь...
- Чему ж тогда дивиться, неужто б я стал сидеть сложа руки и терпеливо
глядеть, как сыны Туре втаптывают в грязь мою честь и предательски
отнимают у меня мои права? - запальчиво сказал Улав, по-прежнему глядя
другу прямо в лицо. - И я не желаю возвращаться в родные края, где всякий
осмелится глумиться надо мной за глаза только потому, что я позволил этим
молодцам обвести себя вокруг пальца. Ты ведь знаешь, они сговорились
надуть меня с женитьбой, Колбейн и его родичи, - помнишь, как я получил
назад перстень?
Арнвид кивнул. При разделе наследства Колбейн вернул Улаву те сундуки с
движимым имуществом, которые Стейнфинн хранил для приемного сына. Среди
прочего добра там был и перстень с печаткой, нанизанный на ленту вместе с
другими кольцами. И Улаву теперь было невозможно доказать, что когда он в
последний раз видел перстень, тот лежал среди собственных драгоценностей
Стейнфинна.
- Сдается мне, здесь попрана и честь моего отца, - взволнованно
продолжал Улав. - Неужто я дозволю чужим людям презреть его последнюю волю
и обеты, кои были даны ему перед смертью!.. А Стейнфинн... Ты ведь слыхал,
что он сказал; но он, видно, понимал, бедняга: в одиночку ему не
переломить своих спесивых братцев. Неужто столь мало почитают память отца
Ингунн и моего отца, лежащих в могилах, что не желают выполнить их заветы
и поженить их родных детей, как они велели...
Арнвид долго думал.
- И все же, Улав, - негромко молвил он, - ты более не должен ходить к
ней в светелку, чтобы об этом знала вся усадьба, хоть стабур и стоит на
отшибе. Видит бог, не следовало мне так долго молчать, но тяжко было
вымолвить хотя бы слово об этом. Да и ты ничуть не боялся выказывать мне
свое презрение.
Улав не ответил - Арнвиду стало больно, когда он взглянул на него. И он
сказал:
- Думается мне, Улав, раз уж так получилось у вас с Ингунн, бразды
правления в здешней усадьбе следует взять в свои руки тебе.
Улав поднял на него неуверенный, вопрошающий взгляд.
- Объяви домочадцам: ты, мол, не желаешь подчиняться новым опекунам
несовершеннолетней невесты, а держишься брачной сделки, которую заключили
Стейнфинн с твоим отцом, и забирай свою жену. Ложись в хозяйскую постель с
Ингунн и объяви, что ныне ты, ближайший родич Халварда и Йона, почитаешь
себя вправе управлять их имуществом, покуда вы с Ингунн остаетесь здесь,
на севере.
Улав стоял, кусая губы; щеки его горели. Поначалу совет Арнвида
несказанно прельстил его. То был прямой путь избавиться от тайных ночных
свиданий, унижавших его достоинство и изнурявших его плоть. Взять Ингунн
за руку и дерзко отвести ее в кровать, где спали Стейнфинн с Ингебьерг, и
на почетное место, где они сидели! То-то поднялся бы шум да толки среди
всех этих людишек в усадьбе, которые ухмылялись за его спиной и судили его
втихомолку, хотя ни разу не осмелились сказать ему хоть словечко в глаза.
Но, вдумавшись в то, что ему предстоит, он утратил мужество. А всему виной
их ухмылки, их мерзкие словечки. Люди в здешней округе были мастаки на
это, они расхаживали с невинными рожами - не придерешься и не знаешь, как
дать им сдачи, когда они обронят, словно невзначай, какое-нибудь тихое, но
такое едкое словцо, которое жалит всего больнее. Сколько раз они искусно
прятали в своих речах злобу, и до него не сразу доходило, над чем они
смеются, когда вдруг один из них внезапно замолкал, прикидываясь
равнодушным, или горячился... Чем бы Улав ни занимался здесь, в горах, он,
сам того не ведая, стремился вести себя так, чтобы не было повода для
смеха. И до сих пор это ему кое-как удавалось, - он и сам знал, что слуги
в усадьбе все же любили и по-своему почитали его, как бывает, когда
человек немногословен, но знают - он не дурак. И вскоре обычно такой уже
слывет более разумным, чем кажется на первый взгляд. Пока еще ни один не
осмелился сказать то, что все знали про них с Ингунн, - может, только за
его спиной.
И сердце его сжалось при мысли о том, какие пойдут шутки, насмешки,
когда он сам раскроет свою тайну, да еще захочет хозяйничать в здешней
усадьбе, где до самого нынешнего года ходил в латниках. Ведь Улав стал
постепенно по-иному смотреть на себя самого и на свое место в усадьбе
Стейнфинна - он не почитал больше Фреттастейн домом, где рос, как родное
дитя. Язвительные словечки запали в его душу; да и родичи Ингунн, как он
заметил, его вовсе ни во что не ставили. Укоры совести и чувство стыда за
все сделанное тайком заставили его ныне думать о себе как о человеке,
занимающем значительно более низкое положение, чем прежде.
К тому же он так молод - все другие мужчины в усадьбе намного старше
его. Он все еще не привык к тому, чтобы их с Ингунн считали
совершеннолетними. И робел, думая, как ему придется признаться в
сожительстве с ней - в то время как ни один взрослый мужчина не
благословил его на это и не предложил ему чести быть мужем и хозяином. А
без подобного обряда, казалось ему, он не может почувствовать, что по
праву занимает место Стейнфинна.
- Не дело это, Арнвид. Неужто, по-твоему: хоть один челядинец или
служанка в усадьбе станут меня слушаться, если я начну распоряжаться? Ну,
хотя бы Грим, или же Юзеп, или Гудмунн? И неужто Далла по своей воле
отдаст Ингунн ключи?
- Ингунн, пожалуй, придется довольствоваться тем, что она наденет бабью
головную повязку. - Арнвид коротко хохотнул. - До тех пор, пока ты не
вручишь ей ключи от Хествикена.
- Нет, Арнвид. Они боятся Колбейна, все до одного. Не дело ты мне
советуешь.
- Тогда есть лишь одно средство - и, да простит меня господь, его мне
следовало бы присоветовать тебе давным-давно. Езжай в Хамар и предайся в
руки епископа.
- В руки Турфинна? Не думаю, что мне можно ждать от него великих
милостей, - медленно сказал Улав.
- Ты можешь ждать признания своих прав, - отвечал Арнвид. - В этой
тяжбе рассудить вас может только святая церковь. Вы с Ингунн вправе
сочетаться брачными узами лишь друг с другом...
- А не надумает ли святой отец потребовать, чтобы мы с Ингунн стали
монахом и монахиней и ушли в монастырь во искупление наших грехов?..
- Он, верно, потребует от тебя церковную пеню, раз ты взял ее в жены
без оглашения с амвона и без свадебного пиршества. Но коли ты выставишь
свидетелей тому, что ваша помолвка имеет законную силу - а это, надеюсь,
мы сделаем, - епископ потребует, чтобы сыны Туре приняли твои предложения
о почетном замирении...
- А велика ли будет польза, ежели владыка Турфинн потребует этого? -
перебил его Улав. - В прежние времена Хамарскому епископу приходилось
покоряться сынам Стейнфинна...
- Да, в имущественных тяжбах и тому подобном. Но, сколь ни безбожны
Ивар и Колбейн, верно, уж и они не осмелятся отрицать, что, опричь ученых
отцов церкви, никто не имеет права судить - является ли супружество
законным или нет.
- Разве? Ну уж нет, лучше я заберу Ингунн и поеду на юг, в мою
отчину...
- Не бывать этому, пока руки мои в силах держать оружие! Черт побери,
Улав! Хоть я и пребывал в замешательстве столь долгое время, неужто ты
думаешь, я стану сидеть сложа руки и мирно спать, покуда ты умыкаешь
Ингунн из-под моей опеки... - Увидев, что Улав готов вскипеть, он сказал,
словно отрезал: - Утихомирься! Я знаю, ты меня не боишься. Да и я тебя не
боюсь. Но я полагал - мы с тобою друзья. Уж если тебе самому кажется, что
ты не был до конца справедлив ко мне, как истинный друг, послушайся ныне
моего совета - выйди с честью из этого дела... Я сам поеду с тобой к
епископу, - промолвил Арнвид, заметив, что друг еще колеблется.
- Будь по-твоему. Хоть и нет у меня на то охоты, - вздохнув, сказал
Улав.
- Неужто тебе больше по душе, - продолжал горячиться Арнвид, - что
молва, как ныне, идет уже по усадьбе, да и по всей округе - о тебе, обо
мне и об Ингунн? Разве ты не видишь, как женщины судачат и шушукаются за
ее спиной; куда бы она ни пошла, они украдкой глазеют ей вслед; верно,
хотят посмотреть, легка ли она еще на ногу...
- Она говорит, тут бояться нечего, - сердито пробормотал Улав. Лицо его
снова залил густой румянец. - Пожалуй, Ингунн лучше отправиться с нами, -
подумав, сказал он. - А не то самому епископу Турфинну будет нелегко
вырвать ее из лап Колбейна.
- Да, я возьму с собой Ингунн и Туру. Неужто ты думаешь, что после
всего этого я позволю Ингунн попасть в лапы Колбейну...
- Будь по-твоему, - ответил Улав, мрачно глядя перед собой.
Они покинули горы через два дня и поздно вечером прибыли в город. На
другое утро девушки долго спали, а Улав сказал, что, до того как все
соберутся к поздней обедне в церкви Христа Спасителя, он хочет сходить к
оружейнику, забрать секиру.
Когда он вернулся на постоялый двор, все уже ушли. Улав поспешил за
ними вдогонку по улице; стоял холодный погожий день, снег скрипел у него
под ногами. В ясном морозном воздухе так красиво благовестили колокола, а
небо нежно золотилось на юге над белоснежными цепями гор и темно-синею
водой. Улав увидел своих спутников у ворот кладбища и взбежал вверх по
склону за ними.
Ингунн повернулась к нему и зарделась как маков цвет. Улав заметил, что
под капюшоном лицо ее, точно у молодой супруги, обрамлено белой полотняной
повязкой. Он тоже покраснел, а сердце его заколотилось - дело стало теперь
нешуточное; казалось, раньше он этого не разумел. Столь молод летами и
беден друзьями и родичами, он все же дерзнул упорно стоять на том, что она
жена его. Ему вдруг стало ужасно стыдно идти рядом с нею, надевшей женскую
головную повязку. Стройные как свечи, ни на кого не глядя, шествовали они
рука об руку в гору по кладбищу.
После обеда Улав с Арнвидом отправились в епископскую усадьбу. В дороге
у Улава было нехорошо на душе, не стало ему лучше и когда пришлось сидеть
одному в каменной приемной палате епископа, меж тем как причетник повел
Арнвида наверх, в епископскую опочивальню, к преосвященному Турфинну.
Время тянулось медленно. Улав никогда прежде не бывал в каменных
хоромах, а тут было чему подивиться. Потолок был тоже каменный, сводчатый,
свет проникал лишь из небольшого застекленного оконца в щипцовой стене. Но
все же было не бог весть как темно, покой побелен, а высоко-высоко, там,
где обычно вешают ковры, стены расписаны яркими цветами и птицами. Очага
не было, но лишь только Улав вошел в палату, следом за ним явились двое
мужчин. Они внесли большую жаровню с пылающими угольями и поставили ее
посреди покоя. Когда Улаву стало невмоготу мерзнуть на скамье, он подошел
к жаровне и стал греть руки. Ему почти все время пришлось сидеть одному, и
потому, верно, эта каменная палата ему не приглянулась; она чем-то
походила на церковь и внушала робость.
Один раз в приемную палату вошли трое мужчин в дорожном платье; встав
вокруг треногой жаровни, они принялись болтать, делая вид, будто не
замечают юношу, сидящего на скамье. Речь шла о деле, по которому они
пришли, - о праве на ловлю рыбы. Двое стариков были крестьяне откуда-то из
горной округи Фагаберг, а молодой - священник, пасынок одного из крестьян.
Они заставили Улава почувствовать себя вовсе юным и неискушенным - да,
нелегко ему будет вынудить здесь кого-либо считаться с собой. Немного
погодя пришел служка епископа и увел их с собой. Улаву хотелось бы выйти
во внутренний двор епископской усадьбы, - а там было что посмотреть. Но он
рассудил: пожалуй, этого делать не подобает, он должен сидеть там, где ему
велели.
Наконец в приемную палату быстрыми шагами вошел Арнвид, схватил свой
меч, опоясался им и сказал, что епископу надобно выехать верхом в одну
усадьбу в Ванге, и он пригласил Арнвида его сопровождать. Нет,
побеседовать толком о деле Улава ему еще не пришлось - все утро у епископа
толпились люди. Нет, епископ почти ничего не сказал, но пригласил их обоих
- и Арнвида, и Улава - погостить у него в усадьбе, и сейчас Улаву придется
пойти на постоялый двор и привести сюда своего коня с их пожитками.
- Ну, а девушки? Не могут же они оставаться одни на постоялом дворе.
- Нет, - ответил Арнвид. - Они будут жить в усадьбе, внизу в городе, у
двух набожных старых женщин-мирянок, передавших свое имущество монастырю,
где они ныне на пожизненном содержании. И туда, верно прибудет на днях фру
Магнхильд из Берга, сестра Стейнфинна; епископ пожелал послать ей завтра
поутру грамоту с гонцом - он говорит, тебе не должно встречаться с Ингунн
до тех пор, покуда эта распря не кончится примирением. Но ведь вы можете
видеться в церкви и беседовать там. - И Арнвид поспешно удалился.
Улав ринулся на постоялый двор, но туда уже пришла одна из этих
мирянок, и Ингунн с Турой собрались идти с нею. Ему не удалось поговорить
с Ингунн, и когда она протянула ему на прощание руку, вид у нее был
печальный. Но Улав успел сказать Туре, так что и сестра ее слышала:
епископ, мол, принял их хорошо и выказал большую благожелательность,
пригласив всех четверых быть его гостями.
Когда же Улав вернулся в епископскую усадьбу, его встретил молодой
священник, который сказал: они будут contubernales [соседями по
опочивальне (лат.)]. Улав понял, что это означало: ему придется спать в
горнице священника. А священник был длинный, тощий, с большой костлявой
лошадиной головой, и звали его Асбьерн Толстомясый. Он позвал служку, дабы
тот позаботился о коне Улава, и сам показал юноше горницу на чердаке, где
тот должен был спать. Потом он сказал, что ему надобно спуститься вниз к
мосткам; туда нынче утром пристал корабль с товарами из Гудбрандсдалена.
Может статься, Улав желает поразвлечься - пойти с ним и взглянуть на
корабль. Улав охотно согласился.
Он знал: в Хествикене был богатый рыбный промысел и множество ботов - и
вместе с тем уж так чудно сложилась его судьба, что ни один человек на
свете не знал меньше толку в кораблях и ладьях, нежели он. Он глядел во
все глаза и слушал во все уши, когда поднялся на борт грузовой шхуны; а
потом, набравшись храбрости, стал расспрашивать о том да о сем. Взявшись
за дело вместе со всеми, он помог разгрузить шхуну - это было куда
веселей, чем слоняться без дела. Большая часть груза состояла из бочек с
соленой сельдью и форелью, но были там также и бочки с дубленой кожей,
уйма звериных шкур, масло и сало. Когда священник пересчитывал товары,
Улав помогал ему, делая зарубки на бревне; этому он обучился еще во
Фреттастейне, потому как часто помогал Гриму, который по старости считал
худо.
Целый день Улав ни на шаг не отставал от Асбьерна - священника, -
сопровождал его на молитву со всем церковным хором в урочное время и на
вечернюю трапезу, которую Улаву велено было вкушать вместе с домочадцами
епископа. А когда вечером юноша поднялся на чердак с Асбьерном и другим
молодым священником, на душе у него стало много легче. Он не чувствовал
себя больше чужаком в усадьбе, да здесь можно было увидеть и немало
нового. Арнвид же еще не вернулся.
Но среди ночи Улав проснулся и стал вспоминать, что ему доводилось
слышать об епископе Турфинне. Все же он боялся этого человека.
"Лучше погибнуть десяти мужчинам, нежели хоть одной юной девице стать
жертвой насилия", - говаривал тот. А год назад в здешних селениях немало
судачили об одном деле. Сыну богача приглянулась в Алвхейме дочь бедного
крестьянина, но ему не удавалось соблазнить ее ни посулами, ни богатыми
подарками; вот он и пришел однажды вечером по весне в поле, где девушка
пахала, и хотел было взять ее силой. Отец ее меж тем чинил изгородь в
лесу, на склоне холма. Он был стар и немощен, но, услыхав крики дочери,
схватил колун и взбежал вверх по склону и ничтоже сумняшеся раскроил череп
насильнику. Тот так и остался лежать в могиле неотомщенным: пеню за его
убийство не выплатили, и родичам пришлось с этим примириться. Но как того
требовал обычай, они пожелали, чтобы убийца покинул приход. Поначалу они
искушали его, подкупом заставляя переселиться в другое место; когда же он
отказался это сделать, родичи убитого стали стращать его и грозили сжить
со свету. Тогда епископ Турфинн взял бедного крестьянина и его детей под
свою защиту.
А еще было одно дело с человеком из Тунстада, которого нашли убитым на
его вырубке в лесу. Вдова его и дети затеяли судебную тяжбу против другого
издольщика, обвиняя его в убийстве; человек этот должен был бежать, чтобы
спасти свою жизнь. А его жене и несовершеннолетним детям пришлось без
конца терпеть нужду и притеснения со стороны родичей убитого. Но тут
двоюродный брат убитого повинился: он-де убил своего родича - у них была
распря из-за наследства. Сказывали, будто епископ Турфинн вынудил убийцу
покаяться пред народом в том, что он сказал епископу на исповеди. А
вынудил он его словами: мол, ни один священнослужитель не вправе отпустить
ему грех, пока тот не выкажет чистосердечное раскаяние и не спасет
невинных, которые ныне должны страдать за его подлое злодеяние.
Арнвид говорил, будто к бедным и обездоленным епископ был особливо
ласков и добросердечен, призывая их обратиться к нему душой, как к
любящему отцу. Но никогда не склонял он головы, когда ему приходилось
иметь дело со своенравными и жестокосердыми людьми, будь то знать или
простой люд, священнослужители или миряне. Никогда не желал он простить
грех кому бы то ни было, но всякого грешника, выказавшего раскаяние и
желание исправиться, принимал с распростертыми объятиями, направлял на
путь истинный, утешал и брал под защиту.
Улав полагал это прекрасным, как и многое из того, что ему доводилось
слышать о преосвященном Турфинне. Видно, бесстрашный был этот монах из
Треннелага и знал, чего хочет. Но тогда Улаву и в голову не приходило, что
настанет час, когда и ему придется отдать себя на суд епископа. Ну, а то,
что Арнвид сказывал, будто для епископа все люди равны... видать, тут он
хватил через край. Улав-то привык считать: человек человеку рознь; одно
дело бедняк крестьянин, ни за что сгубивший соседа, а другое - Стейнфинн,
отомстивший Маттиасу. Однако же ныне Улаву вряд ли пришлось бы по вкусу,
ежели бы кто-либо счел, будто он просит у епископа защиты своих прав от
посягательств на них рода Стейнфинна, потому как... потому как он словно
бы худородный рядом с ними. К тому ж еще епископ Турфинн слыл человеком
столь строгой, непорочной жизни... Всем другим Улав мог сколь угодно
твердить: то, что было между ним и Ингунн летом, - в какой-то мере
супружество. Но сам-то он так не думал...
На другое утро он снова сидел в малой приемной палате и ждал. Палату
называли малой, потому что рядом находилась большая палата, или трапезная.
Двери между ними не было; на все покои в каменном доме имелась лишь одна
дверь, да и та вела во внутренний двор.
Улав сидел уже довольно долго, как вдруг вошел моложавый человек
невысокого роста в серовато-белой монашеской рясе, чуть иной, нежели
одеяние братьев-проповедников. Монах закрыл за собой дверь во двор и
быстро подошел к Улаву - юноша тут же поспешно вскочил и преклонил колено;
он вдруг понял, что это, должно быть, и есть Турфинн. Когда епископ
протянул ему руку, Улав смиренно поцеловал большой камень его перстня.
- Добро пожаловать к нам, Улав, сын Аудуна! Жаль, мне пришлось
отлучиться из дому вчера, когда ты приехал, но я надеюсь, домочадцы мои
радушно приняли наших гостей?
Улав разглядел: епископ был уже не молод - венчик его редких волос
отливал серебром; лицо было узкое, морщинистое, а кожа почти такая же
серовато-белая, как и ряса. Однако же он был строен, и все движения его на
редкость легки - ростом он едва сравнялся с Улавом. Невозможно было
отгадать, сколько ему лет: когда епископ улыбался, он выглядел вовсе не
старым; его большие желтовато-серые глаза светились, но на бледных узких
губах лежал лишь слабый отблеск улыбки.
Улав пробормотал слова благодарности и стоял, смущенно потупившись.
Ревностный служитель церкви, епископ оказался совсем иным, нежели он
ожидал. Улав смутно припомнил, как ему довелось видеть прежнего епископа -
человека, который заполнял всю горницу своим громким голосом и дородным
телом. Но он полагал, что и этот епископ - тщедушный, с серебристыми
седыми волосами - также заполнял всю каменную палату, но только по-иному.
Когда преосвященный Турфинн сел и пригласил Улава сесть рядом, тот робко
опустился на скамью на почтительном расстоянии от епископа.
- Было бы не худо, когда бы ты просидел здесь спокойно часть зимы, -
сказал епископ Турфинн. - Ты, как я слышал, из Викена, и все твои сородичи
живут далеко, кроме семейства из Твейта, что в Сулейаре. Потребуется
время, дабы получить от них ответ, какое свидетельство дадут они в этом
деле. Не знаешь ли ты, они отказались опекунствовать над тобой по праву?
- Отец мой желал этого, владыко... Видимо, он так распорядился.
- Да, да! Но он, верно, говорил об этом со своими родичами? Не знаешь,
получал ли Стейнфинн что-нибудь на твое содержание вместо них?
Улав молчал. Его дело оказалось не столь простым - с недавних пор он
это понял. Никаких денег на его содержание Стейнфинн, сколь Улаву
известно, не получал.
- Я ничего об этом не знаю - я не сведущ в законах; никто меня ничему
подобному не обучал, - упавшим голосом сказал Улав.
- Да и немудрено! Но мы должны разузнать об опекунстве, Улав, и прежде
всего - приложил ли ты руку к этому походу с убийством и поджогом, а также
сопровождал ли ты Стейнфинна как будущий зять или же как человек, живущий
у него на хлебах. Колбейн и его родичи раздобыли себе ныне охранную
грамоту, однако же ты в ней не поименован. Об этом деле я переговорю с
окружным наместником, дабы обезопасить тебя здесь, в городе. Но надо еще
разобраться: что означают слова Стейнфинна, сказанные им перед смертью.
Желал ли он, как свидетельствует Арнвид, выдать за тебя свою дочь? Был ли
Стейнфинн в то время опекуном твоим или же над тобой, как и ныне,
опекунствовали твои родичи?
- Думаю, - покраснев, сказал Улав, - что я и сам стал уже
совершеннолетним. И раз Ингунн была обручена со мной по закону, я и взял
ее к себе как жену.
Епископ покачал головой.
- Неужто ты думаешь, что вы, двое малых детей, обрели какие-либо
законные права оттого, что легли в брачную постель самовольно, без
благословения родичей и без оглашения с амвона? Вы сами взяли на себя
обязательство, поскольку полагали: вы связали себя законными узами, - и
теперь приговорены, когда не желаете приять на себя смертный грех, жить
вместе, покуда смерть вас не разлучит, либо жить врозь, ежели нам не
удастся примирить опекунов Ингунн с твоими. Но, женясь самочинно, ты не
стал совершеннолетним, и опекуны твои не вправе требовать тебе какого-либо
приданого, прежде чем ты не упадешь в ноги сынам Туре и не уплатишь им
пеню. И вряд ли они пожелают дать тебе за Ингунн, дочерью Стейнфинна,
весьма богатое приданое, какое мог бы потребовать человек твоего положения
за женой в иных обстоятельствах. Подобная забава может тебе дорого
обойтись, Улав: придется заплатить пеню церкви за то, что ты сыграл
свадьбу втайне, ибо церковь запрещает поступать так всем своим детям; ведь
брачные сделки должны заключаться явно, благопристойно и разумно. Иначе
слишком много молодых людей свершали бы то, что свершил ты; ныне ты и эта
женщина связаны друг с другом вашей клятвой пред богом, но ни один человек
не связан клятвой предоставить тебе какие-либо льготы или же оказать
поддержку. Ибо ни один человек не был свидетелем того, как ты связал себя
с Ингунн, и не давал клятву ни тебе, ни за тебя.
- Владыко! - сказал Улав. - Я думал, вы защитите наши права - коли сами
рассудили, что мы связаны клятвой верности, которую дали друг другу...
- Кабы ты обратился к суду церкви, чтобы решить, законна ли ваша
помолвка, как только понял, что дядья девицы желают затеять распрю, - ты
бы избрал верный путь. Ты бы мог потребовать от моего официала, господина
Аринбьерна Сколпа, запретить Колбейну под угрозой отлучения от церкви
обручать Ингунн с другим человеком до тех пор, пока не выяснится, имеешь
ли ты право на эту женщину.
- А стал ли бы Колбейн считаться с этим?..
- Гм! Это-то ты, стало быть, все же знаешь. Законам ты не обучался, но
беззакония видел... - Епископ положил руки на колени под епитрахиль. - Не
забывай, у Колбейна с Иваром теперь такое на совести с этим старым делом,
что, может статься, они поостерегутся бросаться вперед очертя голову, дабы
навлечь на себя еще и изгнание...
- Я думаю, сговор этот законный, - снова взялся за свое Улав, - раз ее
отец и мой ударили по рукам, пообещав девушку мне в жены.
- Нет, - епископ покачал головой. - Как я тебе уже сказал, ты принял
ныне грехи и обязанности, но не обрел никаких прав. Обратись ты к
господину Аринбьерну с этой судебной тяжбой, пока девушка была еще
невинна, ты бы выиграл куда больше, нежели ныне. Тут одно из двух: либо
сынам Туре пришлось бы отдать тебе и жену, и все ее имущество, либо вы с
ней расстались бы и были вольны заключить каждый новую брачную сделку. Ну,
а ныне дела таковы, сын мой: мы должны молить бога помочь тебе, дабы ты,
когда войдешь в зрелый возраст, не раскаялся в один прекрасный день, что
по слепоте своей и во тьме кромешной связал себя по рукам и ногам еще
прежде, чем вышел из младенчества.
- Вовек не настанет такого дня, - горячо сказал Улав, - когда бы я
раскаялся в том, что не дозволил Колбейну, сыну Боргхильд, обманом отнять
у меня принадлежащее мне по праву!..
Епископ испытующе поглядел на него, а Улав продолжал:
- О владыко!.. Да Колбейн все равно захотел бы порушить эту сделку, не
мытьем, так катаньем! Это я точно знаю! - И он рассказал про перстень,
которым их обручили.
- А уверен ты, - спросил господин Турфинн, - что не сам Стейнфинн
положил перстень обратно в твой ларец перед смертью? Он мог подумать: так
будет надежнее, так ты вернее получишь назад свое добро, которое он держал
для тебя на сохранении.
- Нет, перстень положил туда не Стейнфинн, я видел перстень в день его
смерти; тогда он лежал в ларце, где Стейнфинн прятал самые драгоценные
украшения - свои и детей.
- А что, сам Стейнфинн достал этот ларец, он показывал его тебе?
- Нет, это сделал Арнвид.
- Гм! Тогда похоже на то, будто Колбейн... - Помолчав немного, епископ
повернулся к Улаву. - При том, как ныне обстоят дела меж вами - юношей и
девушкой, лучший выход был бы... я не говорю, что это выход безупречный,
но все же лучший... пусть бы твои и ее родичи дали согласие на заключение
этого брака по законам страны - и вы бы получили право владеть друг другом
и всем тем имуществом, которое принесете один другому. А коли вы
разлучитесь, жизнь станет для вас весьма тяжкой, и, поддавшись соблазну,
вы навлечете на себя грех куда более страшный, нежели ваше первое
грехопадение. Но ты, верно, и сам понимаешь: ежели нам даже удастся
привести свидетелей законности твоей помолвки, сыны Туре смогут выставить
тебе такие условия примирения, что после этой женитьбы ты станешь много
беднее, чем до нее.
- Мне все едино, - строптиво сказал Улав. - Слово, которое дали моему
отцу, не должно быть нарушено из-за того, что он умер. Ингунн я увезу
домой, даже если придется взять ее в одной рубахе...
- Ну, а эта юная Ингунн, - тихо спросил епископ, - ты уверен, что у нее
те же помыслы, как и у тебя, и она охотнее желает держаться старого
брачного уговора, нежели быть отданной другому мужу?
- Ингунн думает как и я: мы не должны противиться воле наших отцов
из-за того, что их нет в живых, а чужие люди желают умалить их право самим
распоряжаться судьбою своих детей.
Епископ Турфинн еле удерживался от улыбки.
- Стало быть, вы, двое малых детей, тайком забрались в брачную постель
из послушания отцам?
- Владыко! - снова залившись краской, негромко молвил Улав. - Ингунн и
я - сверстники и с малых лет воспитаны как брат и сестра. С тех пор, как
мне пошел седьмой год, я живу вдали от всех моих родичей. А когда и она
потеряла мать с отцом, то прилепилась ко мне. Тут-то мы и уговорились не
дозволить ее родичам разлучить нас.
Епископ медленно кивнул; Улав горячо продолжал:
- Владыко... мне казалось, будет величайшим оскорблением памяти моего
отца и глумлением надо мной, ежели я уеду без невесты из Фреттастейна, где
нас добрый десяток лет почитали обрученными. К тому же я думал и о том,
что в родные края, где у меня нет знакомцев, лучше приехать с женой, с
которой я в дружбе сызмальства.
- Сколько тебе было годов, когда ты потерял родителей, Улав? - спросил
епископ.
- Семь лет было мне, когда умер отец. Матушки я, наверное, лишился в
час своего рождения.
- Да, моя-то матушка еще жива. - Господин Турфинн немного помолчал. -
Ты благоразумен, не желая терять подругу детства.
Он поднялся, и Улав тотчас вскочил на ноги. Епископ сказал:
- Ведомо ли тебе, Улав, что ты, как и всякий христианин, не лишен ни
матери, ни друзей. У тебя, подобно всем нам, есть могущественнейший брат,
Христос, а царица небесная, его матерь, тебе матушка; и жена, породившая
тебя на свет, сейчас, верно, у божьей матери, в ее чертогах... Я всегда
полагал, что владычица наша Пресвятая Мария более всего молит сына своего
за детей, которые вырастают без матери здесь, в юдоли земной, нежели за
всех нас грешных. И ни один человек не должен забывать, кто суть наши
самые близкие и самые могущественные родичи. И тебе было бы легче, ежели
бы ты помнил об этом. Ты бы не впадал столь легко в соблазн и не забывал,
сколь великой родственной силой ты владеешь в лице бога-миротворца, раз у
тебя нет кровных братьев и родичей, кои могут толкнуть тебя к лихим делам
и научить спесивости либо подстрекать к мести и раздорам. Ты еще молод
годами, Улав, а люди уже втянули тебя в убийство, да и сам ты запутался в
сетях распрей и тяжб. Да пребудет с тобою господь, дабы ты жил в мире,
когда станешь сам себе господин.
Преклонив колено, Улав поцеловал на прощание руку епископа. Тот,
взглянув на его склоненное лицо, слегка улыбнулся:
- А ты с норовом, как погляжу! Да охранит тебя господь и милосердная
матерь божья от жестокосердия!
Подняв руку, он благословил Улава. Уже подойдя к двери, преосвященный
Турфинн, обернувшись, снова улыбнулся:
- Да, забыл поблагодарить тебя за помощь. Мой Асбьерн, по прозванию
Толстомясый, сказывал, что ты изо всех сил старался принести пользу в
усадьбе. Спасибо тебе за это!
Лишь вечером, уже засыпая Улав вдруг почувствовал, как в его душе
словно пронеслась буря: ведь про себя и Ингунн он сказал епископу неполную
правду. Но он тотчас отогнал эту мысль - теперь у него не было охоты
думать о нынешнем лете и об осени, о вечерах в ее светелке и обо всем
прочем.
Улав прижился в епископской усадьбе, и с каждым днем ему все больше
нравилось пребывать здесь среди одних мужчин; все они были старше его, и у
всех была своя урочная работа; они справляли ее всяк в свое время. Куда бы
ни пошел Асбьерн Толстомясый, Улав следовал за ним по пятам. В чердачной
горнице, где ночевали Улав с Арнвидом, они жили вчетвером; кроме Асбьерна,
который был значительно старше, там обитал еще один молодой священник -
лет около тридцати, он учился вместе с Арнвидом в церковной школе. Арнвид
ходил в церковь и пел в хоре с церковным причтом; он раздобыл книгу, по
которой учился еще школяром, и, отдыхая после дневной трапезы, с
удовольствием углублялся в нее. Сидя на краю кровати, он читал первые
главы "De arte grammatica" ["О грамматическом искусстве" (лат.)]. Улав
лежал и слушал: чудно, сколь много всяких названий было у этих старых
римлян для обозначения только одного понятия - взять хотя бы море! В конце
книжки было несколько страниц, предназначенных для упражнения в навыках
письма. Арнвид забавлялся, списывая с книги старинные буквы и изречения.
Но работать на чердаке было холодно, к тому же он уже был не столь искусен
в письме, как в детстве. И однажды он написал под конец: "Est mala
scriptura quia penna non fuit dura" [сочинение плоховато - перо виновато
(лат.)]. Но когда Арнвид, отложив книгу, вышел, Асбьерн-священник взял ее
и вывел на полях: "Penna non valet dixit ille qui scribere nescit" [перо
негоже, - говорит тот, кто писать не может (лат.)]. Улав улыбнулся, узнав,
что означают эти слова.
Асбьерн Толстомясый отправлял богослужение рано утром, и Улав чаще
всего ходил с ним во храм, но в будни священник появлялся там нечасто.
Асбьерна, по большей части, освобождали от пения в хоре, и он читал
молитвы по книге там, где ему приходилось бывать по должности. У него было
немало дел с доходами и расходами епархии; он принимал товары в счет
десятины и кортомные деньги, беседовал с прихожанами. Он научил Улава
разбираться в товарах и знать им цену, а также как их лучше складывать и
хранить; он разъяснял Улаву правила купли и продажи, закон десятины и
наставлял его в пользовании аспидной доской для счета. Мьесен еще не
сковался льдом в здешних краях, так что люди плыли на веслах и на парусах
в торговый город. Асбьерн-священник много раз брал с собой Улава в ближние
поездки. Он откупил у юноши две пряжки, и теперь у Улава впервые в жизни
завелись в кошеле деньги.
Из-за множества дел ему не часто доводилось видеть Ингунн. Он держал
слово, данное епископу, и не искал с нею встреч, кроме как в церкви; но
туда она приходила редко, да и то на одну из самых поздних служб, а Улав
охотнее ходил на ранние. Арнвид частенько наведывался в усадьбу, где жили
дочери Стейнфинна. От него-то Улав и услышал, будто фру Магнхильд не очень
жаловала племянницу; она говорила, что Ингунн дозволила себя обольстить, а
Ингунн, распалившись, якобы отвечала тетке гневливо. Преосвященный же
Турфинн весьма ласково беседовал с Ингунн и Турой - он послал за ними
однажды. Но в тот день, когда девицы гостили в епископской усадьбе, Улава
не было дома - они с Асбьерном ездили по делам на остров Хельгеей.
Улаву и Ингунн не удавалось даже поговорить как следует в те разы,
когда они встречались в церкви, а потом он провожал ее чуть-чуть по склону
к усадьбе, стоявшей у самой церкви Воздвиженья. Но он и сам рассудил:
так-то оно лучше. Порой случалось ему вспоминать о том, каково это -
держать ее в объятиях, какая она нежная и мягкая, теплая да ласковая. Но
он отгонял от себя подобные мысли - теперь не время для них. Впереди их
ожидали долгие годы, когда они станут жить вместе как добрые, любящие
супруги. Он был уверен, что епископ Турфинн поможет ему отстоять свои
права.
К тому же Улав вовсе не желал думать о жизни, которую вел последние
месяцы. Теперь, когда он оглядывался назад, жизнь эта представлялась ему
на редкость диковинной и даже неправдоподобной. Ночи в светелке с Ингунн в
кромешной тьме. Все его чувства тогда, кроме зрения, были обострены до
крайности, да и было так темно, что он вполне мог быть слепым. Весь день
он потом ходил сонный и вялый, чувствуя лишь напряженный страх перед
смутной угрозой, нависшей над ним; и в голове у него была какая-то
пустота, шум да круженье. Где-то в самой глубине души он ощущал вечное
беспокойство - даже не отдавая себе отчета, отчего как раз сейчас мучает
его совесть, он знал: что-то неладно, и это что-то вскорости напомнит о
себе. Даже наедине с Ингунн он не мог до конца забыться. И тогда он
становился несколько нетерпим к ней - ведь ее, казалось, никогда не
терзали ни страх, ни сомнения; и он уставал от Ингунн; она вечно
требовала, чтоб он был весел, игрив и без конца ласкал ее.
И теперь он ничуть не печалился из-за того, что вынужден некоторое
время вести жизнь, в которой нет места женщинам и тайной любви.
Самого епископа Улав видел не часто. Насколько дозволял ему служебный
долг, преосвященный Турфинн жил согласно уставу монашеского ордена, в
который вступил в дни юности. Его опочивальня находилась над трапезной,
там он работал, читал в урочный час свои молитвы и чаще всего трапезничал.
Из этого покоя вела лестница вниз, в часовню, где епископ отправлял службы
по утрам, а с крытой галерейки перед горницами верхнего жилья в каменном
доме крытый же переход вел в один из приделов церкви Христа Спасителя.
Однако же в епископской усадьбе было немало людей, которым не очень-то
нравилось, что над ними владычит тощий монах. Прежний епископ Гильберт жил
точно вельможа, но это не мешало ему быть праведным священнослужителем и
ревностным духовным пастырем. Асбьерн говаривал, что хотя новый епископ
ему по душе, прежний был несравненно лучше: епископ Гильберт был человек
веселый, великий знаток саг, смелый наездник и доблестный охотник.
Улав же думал, что ему не доводилось видеть человека, который бы
красивее и свободнее сидел на коне, нежели преосвященный Турфинн. И дом
его велся по всем статьям, как у богатых вельмож, хотя сам епископ жил
по-монашески; всякого гостя привечали и потчевали в усадьбе сверх меры
радушно и богато, каждый служитель получал доброе пиво по будням и
хмельную брагу по святым праздникам. На трапезу же в епископской приемной
палате подавали вино, и когда преосвященный Турфинн изволил откушивать с
гостями, коих он особо желал почтить, он приказывал ставить к своему
прибору большую серебряную чару. И пока шла трапеза, монах-виночерпий
должен был стоять подле его почетного места и наполнять чару, лишь только
епископ подавал ему знак. Сколь вежественным казался Улаву епископ, когда
тот брал в руки чару, пригублял ее, кланяясь с чарующей учтивостью тому,
за чье здоровье пил, и приказывая всякий раз поднести чару гостю, коего
желал почтить!
В тот вечер, когда в усадьбе был Туре Бринг из Вика, Улав удостоился
чести пить с преосвященным Турфинном: после вечерней трапезы епископ
приказал позвать Улава с того места, где он сидел, много ниже
епископского; юноше велено было выйти вперед и встать перед епископским
креслом. Преосвященный Турфинн поднес чару к губам, а после протянул ее
Улаву; блестящая серебряная чара показалась юноше ледяной, а вино на дне
ее - почти изумрудным. Крепкое, кислое, оно обожгло Улаву нутро, но было
все же вкусное и све...
