Джефри Триз. Холмы Варны
страница №6
... который, казалось, рассекоблака на косматые лохмотья. По озеру побежала золотая дорожка, но от этого
остальная вода стала только еще более черной. Анджела вздрогнула.
— Бр-р-р!.. Какой у нее холодный вид.
— Да она и должна быть холодной.
— Но ведь мы добыли то, ради чего явились сюда. А все остальное --
пустяки.
Пока они пробирались по заросшей камышами отмели, где нагревшаяся за
день вода не успела остыть, все было хорошо, но когда они поплыли, у них
перехватило дыхание — вода тут была ледяной, потому что озеро питали
подземные ключи.
— Держись поближе ко мне, — с трудом выговорил Алан, — и скажи, если
начнешь отставать.
Он неторопливо и уверенно поплыл к смутной вершине у дальнего конца
озера. Через несколько минут он оглянулся и посмотрел на монастырь. Месяц
бросал неверный свет на стены, венчавшие утес, а позади них неслись рваные
облака.
Потом черная и зловещая тень, словно крыло какой-то гигантской птицы,
быстро надвинулась на Варну, и монастырь погрузился в непроницаемый мрак.
Больше Алан ничего не видел. Тучи совсем затянули луну. Беглецов окружала
непроглядная тьма, так что даже воздух и воду они могли различать только на
ощупь.
— Ну, как у тебя дела?
Они уже давно не переговаривались, и теперь голос Анджелы, донесшийся
из темноты, звучал как-то странно.
— Ничего. Мы хоть половину проплыли?
— Вряд ли. Нас относило течением. Вот почему я и свернул влево. Ты
заметила? Плыть придется дальше, но зато под обрывами вода неподвижна.
Несколько минут они отдыхали. Пока они плыли, они было согрелись, но
теперь им снова стало холодно.
— Что это? — спросила Анджела.
— Гром.
Алан лежал неподвижно, опираясь на бурдюки и радуясь минутной
передышке. Но тут в разрыве между двумя вершинами, словно какое-то сказочное
растение, вспыхнула ветвистая молния, и на мгновение все вокруг залил
ослепительный голубовато-серебристый свет. Затем раздался гром — на этот
раз не отдаленный рокот, а оглушительный удар, который подхватило эхо,
заметавшееся над озером между обрывами.
— Поплыли, — сказал Алан, когда замер последний раскат. — В этих
горах разражаются внезапные бури. На озере может подняться волнение. — Он
старался говорить спокойно.
Новый удар грома заглушил ответ Анджелы, но по плеску воды слева он
понял, что девушка поплыла вперед. Эхо еще не успело умолкнуть, как раздался
новый звук — шорох сильного ливня. Над водой застонал и засвистел ветер.
Когда они только пускались в путь, по небу бешено неслись облака, но в
долине было совсем тихо. Теперь ветер налетал порывами, полный злобного
коварства. В лицо Алана летели брызги. Впереди, во мраке, замелькали белые
гребни. Плыть становилось все труднее, надутые бурдюки только мешали, и Алан
с тревогой окликнул Анджелу.
— Я ничего, — отозвалась она, перекрикивая шум ветра и дождя.
— Бери левее, к самому обрыву, там будет тише.
Он надеялся, что там будет тише. Там должно было быть тише. Но пока он
не замечал никакой разницы. Озеро, все исчерченное пенными полосами,
закипало, словно черный котел ведьмы.
— Как страшно! — задыхаясь, пробормотала Анджела, которая плыла
теперь совсем рядом с ним. — Около тебя мне легче, а будь я одна, я бы
насмерть перепугалась.
Алан был рад, что его присутствие ободряет Анджелу. Хорошо, что она не
догадывается, как устал и как боится он сам. Правда, ему не в первый раз
грозила опасность утонуть. Дважды он едва успевал выбраться из разлившихся
йоркширских речек, а один раз, нырнув в спокойные воды Кэм, чуть было не
остался на дне, запутавшись в водорослях. Но тогда ведь спасительный берег
был совсем близко!
— Но мы ведь не можем утонуть, правда? — спросила Анджела.
Да, утонуть они не могли, пока в привязанных к их поясам бурдюках
оставался воздух. Однако, если волнение разыграется всерьез, а у них не
хватит сил держать головы высоко над водой, они все равно захлебнутся. Он
ведь и так уже успел наглотаться воды. Если усталость возьмет верх, то на
заре по озеру будут плавать только их трупы. Для того чтобы стать
утопленником, вовсе не обязательно пойти на дно.
— Поменьше открывай рот, — грубо приказал он Анджеле.
Гром теперь удалялся и глухо рокотал среди дальних хребтов. Вой ветра
все чаще спадал. Из расступившихся туч выглянул месяц и осветил серую завесу
дождя, которая тут же рассеялась. Однако по озеру по-прежнему бежали
курчавые волны.
— Я немножко устала, — сказала Анджела тихо.
— Плыви не останавливаясь, — умоляюще настаивал Алан. — Озеро сейчас
успокоится. Не торопись, но не останавливайся. Теперь уже близко.
Да-да, наверное, близко. Он снова разглядел вершину верхнего конца
озера. Теперь она загораживала все небо впереди. Значит, действительно
близко... Но разве можно правильно оценить расстояние, когда твои глаза у
самой воды?
Они плыли еще четверть часа. Ветер совсем стих, и волнение тоже почти
улеглось.
— Слушай, — сказал Алан. Из темноты доносился новый звук: журчание
бегущей по камням воды. Он почувствовал, что его усталым ногам приходится
преодолевать силу течения. — Уже совсем близко, — подбодрил он Анджелу.
— Очень хорошо. Теперь я немножко отдохну и поплыву дальше.
Однако отдыхать было нельзя. Вода впадавшей в озеро речки была совсем
ледяной, и ее течение чувствовалось уже здесь. Если они перестанут плыть и
их затянет на стрежень, они будут отброшены далеко назад, потому что бурдюки
окажутся теперь только помехой. Анджела ни за что не проплывет еще раз такое
расстояние, да и он сам тоже.
— Ты не смеешь останавливаться! Плыви! — яростно приказал он. — Ведь
иначе...
— Прости, Алан, я не могу.
Алан знал, что она говорит правду. Его собственные руки и ноги словно
налились свинцом. Ему начинало казаться, что он плывет в полном рыцарском
вооружении. А течение даже за те несколько секунд, пока они
переговаривались, успело отнести их назад ярдов на пятнадцать.
Оставался только один выход. Алан расстегнул пояс, оттолкнул бурдюки и
повернул к Анджеле. Ему сразу стало легче плыть, и он словно обрел новые
силы. Жаль, что Анджелу нельзя освободить от бурдюков. Нет, он должен
вытащить на берег и ее, и Алексида.
— Перевернись на спину! — скомандовал он. — Я тебя потащу.
Ему приходилось бороться отчаянно, потому что Анджела совсем обессилела
и не могла ему помочь. Речка вздулась от недавнего дождя, и течение тащило
его назад. Трижды он пытался нащупать дно, но тщетно. И только на четвертый
раз его нога уперлась в камень.
Две минуты спустя, насквозь мокрые, изнемогая от холода и усталости,
они упали ничком на шуршащую гальку в устье речки.
Глава восемнадцатая. ОБРАТНЫЙ ПУТЬ
Как ни странно, первой оправилась и предложила идти дальше Анджела.
Алану же хотелось только одного — спать. Все его тело мучительно ныло.
Он так и остался бы лежать у воды, если бы Анджела его не растолкала.
— Ты насмерть простудишься, — уговаривала она. — У тебя уже озноб.
Вставай и пойдем.
— Куда же мы пойдем в такой темноте?
— Уже начинает светать. А идти нам можно только вверх по речке.
Она была права. Другого пути, кроме этой каменистой расселины, отсюда
не было. А в сероватом свете зари они уже могли различать дорогу.
— Только сперва поешь, — сказала Анджела.
— Хлеб, наверное, совсем размок. Ведь из сумок течет вода.
— Нет, он цел. Я зашила его вместе с Алексидом.
Она распорола бурдюк и вытащила его содержимое.
— И почему только я не догадалась уложить в него все наши вещи! — со
вздохом продолжала девушка. — Мы могли бы переодеться сейчас в сухое.
Правда, тогда пришлось бы очень долго зашивать шов.
— Ничего, — отозвался Алан, с удовольствием грызя хлебную корку. --
Скоро взойдет солнце, и мы согреемся...
Его била такая дрожь, что зуб на зуб не попадал, и Анджела посмотрела
на него с тревогой.
— Тебя надо напоить чем-нибудь горячим и уложить в сухую постель.
Пойдем поищем какого-нибудь крова.
— В этих-то горах? — усмехнулся Алан. — Нам еще повезет, если мы
хотя бы к вечеру доберемся до какого-нибудь жилья. Но в одном я с тобой
согласен — чем скорее мы тронемся в путь, тем лучше.
— Во всяком случае, — торжествующе сказала Анджела, высоко подняв
рукопись, — это обратный путь.
Однако Алан, который, спотыкаясь, брел за ней по расселине, никак не
мог поверить, что поручение, которое он получил в Кембридже столько месяцев
назад, теперь, наконец, выполнено. Они отыскали Варну, они добыли комедию
Алексида, и теперь остается только вернуться с ней в Венецию. Сколько раз он
мечтал об этой минуте! Каким счастьем, думал он, переполнится его сердце! Но
теперь, когда она настала, он чувствовал только, что у него отчаянно болит
голова, а мокрая одежда противно липнет к телу.
Зато Анджела была во власти радостного возбуждения. Она удивительно
быстро оправилась после плавания по озеру и теперь взбиралась по склону с
легкостью серны. Алан еле поспевал за ней, но гордость мешала ему попросить
ее идти помедленнее.
Взошло солнце, но лучи его не проникали в сумрачную расселину.
Оглядываясь, молодые люди видели теперь только самый уголок озера,
спокойного и синего под утренним небом. Еще немного, и этот уголок тоже
исчез за гребнем перевала.
— Вот мы и простились с Варной, — сказала Анджела.
— И будем надеяться, что навсегда!
Теперь они простились и с речкой и пошли через нагорье по узенькой
тропке, которую заметила Анджела.
— Ведь должна же она куда-то вести! — заявила девушка.
Алан не стал спорить. Если она берет на себя обязанности проводника,
тем лучше. Они свободны, и этого с него довольно. Вот только если бы еще
можно было лечь и уснуть!
Солнце начинало припекать, и от их одежды поднимался пар. Анджела
распустила кудри по плечам, не опасаясь, что в этой горной глуши ее
кто-нибудь увидит. Алан брел за девушкой, с трудом переставляя ноги, и вдруг
заметил, что темная полоска у корней ее волос стала уже совсем широкой. Как
давно они уехали из Венеции!
Он с трудом поднял руку и провел ладонью по подбородку.
До сих пор ему достаточно было бриться раз в неделю — он начал бриться
всего лишь год назад, да и то больше из мальчишеского самолюбия, чем по
необходимости. Но с тех пор, как он покинул дом Альда, бритва не касалась
его подбородка, и теперь его покрывала настоящая щетина.
Венеция! Дом Альда! Горячая вода, чистые простыни... Сейчас он готов
был отдать за них все сокровища мира. Когда еще ему вновь доведется вымыться
в горячей воде и лечь в чистую постель?
Голос Анджелы заставил его очнуться, и он с испугом понял, что уже
давно идет, словно в бреду, ничего не замечая вокруг.
— Впереди перевал, — сказала Анджела. — Пожалуй, эта тропинка и в
самом деле куда-то ведет.
— А... э... Извини. Я, наверное, спал на ходу.
— Вот именно, — заметила Анджела с упреком. Взглянув туда, куда
указывал ее палец, Алан увидел глубокую зазубрину в стене гор, преграждавших
им путь на север.
— Может быть, отдохнем несколько минут? — робко сказал он.
— Нет, уж лучше пойдем дальше. — И Анджела засмеялась. — Ты ведь не
дал мне отдохнуть на озере.
— И правильно, что не дал, — ворчал он себе под нос, устало плетясь
за ней.
Но ведь тогда им грозила смерть, а теперь совсем другое дело. Ей-то
хорошо! Шагает как ни в чем не бывало. А он совсем болен.
— Ну ладно, — буркнул он. — До твоего перевала я дойду, но дальше ни
шагу не сделаю, пока не отдохну хорошенько.
Никогда еще он не испытывал к Анджеле такой жгучей ненависти, как в эту
минуту.
До перевала они шли полчаса, но Алану они показались целым днем. К тому
же сбылись и его мрачные предсказания: местность, которую они увидели с
перевала, ничем не отличалась от той, которая лежала за их спиной, — точно
такое же голое холмистое нагорье. Алан решительно опустился на землю,
разложил сушиться на соседнем камне свою куртку и рубаху и наотрез отказался
сделать еще хоть шаг.
— Ну пройдем чуть-чуть дальше, — умоляла Анджела.
— Нет, я сначала отдохну. Да и куда торопиться?
— По-моему, вон там хижина.
— Чепуха! Откуда в этой глуши возьмется хижина?
— Но послушай, неужели ты не слышишь, как звенят овечьи колокольчики?
— У меня в ушах не только колокольчики звенят, а и лютни, и вино,
льющееся в стакан, и...
— Да нет, это же правда! — не сдавалась Анджела. — И колокольчики
звенят, и вон там из оврага поднимается дым. Погляди! Вон она — хижина.
Она схватила Алана за плечо, но его голова тяжело упала на грудь.
— Оставь меня в покое, — с досадой проворчал он. — Неужели ты не
видишь, что я болен?
— Конечно, вижу, — совсем другим тоном ответила Анджела. — Уже давно
вижу. Прости, что я заставляла тебя идти, но ведь если бы ты потерял
сознание, у меня не хватило бы сил тебя тащить.
Алан с трудом поднялся на ноги, не забыв, однако, подобрать свою
одежду.
— Хорошо, попробую, — сказал он, стуча зубами.
Все дальнейшее происходило словно во сне. Он смутно вспоминал, как
Анджела помогала ему спускаться по тропе. Он помнил, что на них, рыча,
бросились две собаки — рыжая и черная с белыми пятнами, и Анджела пыталась
отогнать их камнями, только у нее ничего не получалось. Он помнил темный
вход в хижину и добродушное испуганное лицо старого пастуха, все исчерченное
глубокими морщинами, с белоснежными кустиками бровей.
А потом он уже ничего не помнил, потому что три дня пролежал без
сознания в лихорадке.
... — Как ты себя чувствуешь, Алан?
В хижине было темно и пахло псиной. Он видел только силуэт склонявшейся
над ним Анджелы, но очень обрадовался, услышав ее голос.
— Очень есть хочется, — ответил он, тщетно пытаясь сесть на постели и
удивляясь своей слабости.
— Я так и думала. Вот выпей молока. Оно, правда, слишком уж жирное. Но
ведь это козье молоко, а коров здесь нет.
Пальцы Алана сомкнулись вокруг деревянной чашки. Он с жадностью
принялся пить горячее молоко.
— А кто тут живет? — шепнул он. За последние два месяца он привык
остерегаться любых незнакомых людей. — А ру... она цела?
— Конечно, — успокоила его Анджела. — А здесь живет только старик
пастух. Он объяснил мне, что проводит здесь по нескольку недель подряд, не
видя ни одной живой души.
— А что это за человек?
— Немножечко полоумный, — ответила Анджела и добавила весело: --
Наверное, и я бы помешалась, если бы мне пришлось столько времени проводить
в одиночестве среди этих диких гор. Но он очень добрый старик. Правда,
ухаживать за больными он не умеет и, глядя на тебя, только всплескивал
руками да что-то бормотал. Так что твоей сиделкой пришлось быть мне. Но зато
он щедро делился со мной своими припасами.
— А какими? — с интересом спросил Алан, отдавая ей пустую чашку.
— Особых деликатесов здесь, конечно, нет. Козье молоко и сыр, да еще
он печет лепешки. Только в них уж очень много золы попадает.
— Ну, зола — это ничего... А мяса у него нет?
— Насколько я поняла, он режет козлят и ягнят только в крайнем случае.
Вчера он угощал меня кроликом, которого поймал в ловушку. Но теперь, раз ты
очнулся, я непременно уговорю его зарезать ягненка.
— Мы ведь ему заплатим.
Анджела засмеялась.
— Уж не знаю, видел ли он когда-нибудь деньги. Мне кажется, в здешних
местах они не в ходу.
— Ну, так отблагодари его чем-нибудь другим, — не отступал Алан. --
Предложи ему постирать или починить его одежду.
— Вряд ли его и это прельстит. А кроме того, я ведь тут Анджело — не
забывай. Но будь спокоен, я что-нибудь придумаю, когда он вернется.
И только когда пастух, наконец, вернулся, Алан понял, что, сам того не
зная, довольно горько пошутил. Одежда на высохшем теле старика уже давно
превратилась в жалкие лохмотья, и достаточно было одного взгляда, чтобы
понять, что и одежда, и тело, которое она прикрывала, соприкасается с водой,
только когда идет дождь или валит снег.
Однако Анджела, которая умела добиваться своего, преуспела и на этот
раз. За ужином они ели барашка, тушенного в горшке вместе с душистыми
травами, собранными возле хижины на холме.
— Наверное, ты очень скучала эти три дня, — сказал Алан виновато.
После ужина он почувствовал себя совсем хорошо, хотя по-прежнему был слаб.
— Почему ты это вообразил? — поддразнила его Анджела. — Конечно, я
была лишена удовольствия беседовать с тобой, но зато меня развлекал гораздо
более остроумный молодой человек.
— Молодой человек? — с недоумением сказал Алан. — Но ведь ты же
сказала...
— Ну, пожалуй, теперь он не так уж молод. Ведь ему не меньше двух
тысяч лет. Но мне кажется, он был немногим старше тебя в те дни, когда писал
"Овода".
— Ах, так ты, значит, читала Алексида!
— Разумеется.
— Завидую! Ты первая прочла эту комедию после стольких веков.
— Вторым будешь ты, Алан. Завтра утром я усажу тебя на солнышке перед
хижиной и почитаю тебе.
Она сдержала слово. Они провели в хижине еще несколько дней, пока Алан
набирался сил перед дорогой, и за это время успели прочесть комедию не
меньше десяти раз.
И она действительно была хороша. Остроумные шутки, заставлявшие
вспомнить лучшие произведения Аристофана, перемежались строфами хора,
проникнутыми удивительно тонкой красотой.
"Оводом", как они и ожидали, оказался философ Сократ, ибо так его
прозвали в Афинах. Но если великий Аристофан в своей комедии "Облака",
написанной, очевидно, несколько раньше, нападал на Сократа и высмеивал
науку, Алексид написал эту комедию, чтобы защитить своего любимого учителя.
— Жаль, что мы никогда не сможем с ним познакомиться, — сказал Алан
грустно. — Видишь ли, Алексид был одним из нас.
— Не понимаю.
— Он вел тот же самый бой во имя знания против невежества, во имя
новых идей против старинных предрассудков и суеверий.
— Это замечательное произведение. Ради него стоило перенести все, что
мы перенесли.
Когда они покинули хижину, они говорили и думали только о комедии. Они
цитировали ее с утра до ночи и, чтобы скрасить скучную дорогу, нередко
начинали декламировать подряд все понравившиеся им сцены. Два дня спустя они
миновали перевал и вышли на большую константинопольскую дорогу.
Глава девятнадцатая. КОГТИ ЯСТРЕБА
— Я узнала, что в этом городке сейчас остановился Винченте Чентано, --
сказала Анджела. — Он возвращается через Рагузу в Венецию.
— А кто такой этот Винченте Чентано?
— Почтенный венецианский купец. Я слышала о нем от дяди Альда. С ним
много слуг, и все они хорошо вооружены. Попросим, чтобы он позволил нам
ехать с ним?
Алан охотно согласился на этот план. С него было довольно дорожных
приключений.
— А вдруг тебя узнают? — спохватился он. — Если же ты поедешь, как
синьорина д'Азола, слуги могут проболтаться. А Морелли, наверное, начеку. Он
же прекрасно понимает, что рано или поздно мы поедем обратно, и следит за
дорогой, особенно около Рагузы.
— Мессер Чентано меня не знает. Я поеду в мужской одежде, и никто
ничего не заподозрит.
В конце концов, сочинив довольно правдоподобную историю, они
отправились в лучшую здешнюю гостиницу, где остановился купец.
Анджела стала теперь Александром, школяром с греческих островов,
желающим найти работу в Италии. Белокурый Алан не мог бы выдать себя за
грека и превратился в Алариха, странствующего печатника из Страсбурга.
Мессер Чентано сразу же согласился принять их под свое покровительство,
зная, что его ученые друзья в Венеции всегда рады новым искусным и обученным
помощникам. Он сделал это тем более охотно, что у молодых людей оставалось
еще достаточно денег, чтобы платить за еду и кров.
Сами же они рассудили, что такому большому отряду не страшны ни
разбойники, ни янычары, а соглядатаи Морелли скорее выследят их, если они
будут путешествовать вдвоем. К тому же даже если им не повезет и их узнают,
Морелли не посмеет напасть на них, пока они будут ехать с купцом.
Мессер Чентано был частым гостем в здешних местах. Он знал все лучшие
гостиницы, и всюду его принимали с большим уважением. Для своих новых
спутников он любезно купил еще двух лошадей, зная, что сможет выгодно их
продать в Рагузе вместе со своими собственными.
Теперь, когда Алан ложился спать, подушкой ему служила комедия
Алексида. Анджела зашила рукопись в подкладку его дорожной сумки — к тому
времени они уже знали комедию почти наизусть и могли больше в нее не
заглядывать. Если бы Алана заставили вытряхнуть из сумки все вещи и даже
вывернуть ее наизнанку, рукопись все равно не нашли бы. Только старательно
ощупав пустую сумку, взвесив ее на руке, можно было догадаться, что она там.
Они теперь все время были на людях. Как обычно, путешественники спали
по пять-шесть человек в комнате, но почти всегда это были только слуги
Чентано, и их присутствие скорее могло послужить защитой от опасности.
— Ив конце-то концов, — заявила Анджела, — стоит ли так бояться
дряхлого Ястреба? Ведь он — изгнанник, хоть и герцог, и у него нет тайной
полиции, как, скажем, у Венецианской республики, которая повсюду рассылает
своих шпионов. Вовсе незачем подозревать каждого встречного в том, что он
состоит на жаловании у герцога.
— Ну хорошо, — усмехнулся Алан. — Я постараюсь быть поспокойнее. Но
все равно мне хотелось бы как можно скорее добраться до дома твоего дяди.
— И мне тоже!
Вскоре Алану пришлось пожалеть, что он решил выдать себя за немца.
Конечно, оставаться англичанином он не мог — до Морелли наверняка дошел бы
слух о путнике-англичанине. Однако ему следовало бы стать, например,
датчанином: тогда его труднее было бы уличить в незнании "родного" языка. А
теперь, хоть он и не встретив настоящего немца, все же как-то вечером с ним
заговорил по-немецки швейцарец, направлявшийся в Константинополь. Заметив
недоумение Алана, швейцарец перешел на латынь, и он сконфуженно, но с
некоторым облегчением сказал:
— Прошу прощения. Я не сразу тебя понял.
— Но ведь мне сказали, что ты немец.
— Да-да. Но как тебе, должно быть, известно, в различных местностях у
нас говорят по-разному.
— Это правда, — сам того не зная, пришел ему на выручку добродушный
Чентано и рассказал длинную и довольно глупую историю о двух немцах — с
севера и с юга, которым пришлось объясняться знаками.
Об этом происшествии все как будто сразу забыли, но тем не менее Алан
горько жалел, что не выбрал себе более редкой национальности, которая точно
так же подошла бы к его внешности северянина.
Когда до Рагузы оставался только день пути, они остановились на ночлег
в городке, где была большая ярмарка. Все гостиницы были переполнены, но
Чентано тем не менее удалось, как обычно, найти хорошие комнаты для своих
спутников.
— Хотя спать нам сегодня все равно не дадут, — заявил он с веселым
смешком. — Они тут будут праздновать до самой зари.
— Да и нам не мешает попраздновать, — заметил его старший приказчик.
— Ведь завтра мы будем уже ночевать на корабле, плывущем в Венецию.
— И то правда. К тому же поездка была на редкость удачной. Нам есть
что отпраздновать. Мы и повеселимся.
И они повеселились.
Да и как было удержаться, когда все жители городка и все приезжие пили,
пели и плясали! Алан понимал, что ему не удастся просидеть весь вечер,
охраняя драгоценную сумку, и он с большой неохотой распорол аккуратный шов,
вытащил рукопись и спрятал ее за пазухой. Во всяком случае, он все время
ощущал, что она тут, на его груди, а когда он пошел танцевать, она легонько
подпрыгивала, но пышные складки куртки надежно скрывали ее от любопытных
взглядов, а туго затянутый пояс не давал ей выпасть.
Анджела знала, где он спрятал книгу, и не отходила от него ни на шаг.
Хотя она и посмеивалась над его опасениями, ей тоже не хотелось лишиться
драгоценной рукописи, да еще когда путешествие близилось к концу.
И все-таки было очень приятно после долгих дней тревог и тяжких
испытаний беззаботно веселиться и пировать.
— Ведь и у нас есть что отпраздновать! — шепнула Анджела с
многозначительным видом.
И они танцевали, пели, ели и пили среди шумной веселой толпы,
заполнившей не только гостиницу, но и обширный двор позади нее.
— Только, — напомнил Алан, — мы должны беречься...
— Ш-ш-ш!
— И не напиться допьяна, — со смехом договорил Алан.
Это предупреждение было не лишним, потому что вино лилось рекой и по
случаю праздника его пили неразбавленным. Каждый желал выпить за здоровье
всех остальных по очереди. Незнакомые люди совали кружки в руки соседей или
наливали вино в опустевшую кружку, и отказ осушить ее до дна считался
смертельной обидой.
Алан и Анджела старались пить как можно меньше и, ссылаясь на свою
молодость, обязательно разбавляли вино водой. К несчастью, это показалось
забавным окружавшим их гулякам, и те с новым усердием принялись угощать
молодых людей.
— Эти мальчишки что-то уж слишком степенны! — кричал один.
А другой тут же откликался:
— Ну-ка, выпей, синьор студент! Доброе вино развяжет тебе язык, и мы
послушаем, как ты там изъясняешься по-гречески!
Конечно, угощение им предлагали от чистого сердца, но они предпочли бы
обойтись без него. Алан, как и большинство английских юношей, редко пил
что-нибудь крепче домашнего пива и еще не привык к вину. Анджела, правда,
как это. было принято в Италии, с детства пила вино, разбавленное водой,, но
дом Альда отличался бережливостью, и даже взрослые там редко пробовали такие
крепкие вина, какими теперь ее непрерывно потчевали.
— Вот ужас! — хихикнув, шепнула Анджела на ухо Алану. И он, решив,
что хмель ударил ей в голову, бросил на нее грозный взгляд.
— Нет, не бойся, я не пьяна, — добавила девушка невозмутимо.
— Ну, не знаю, — возразил Алан. — Я видел, сколько раз наполнялась
твоя кружка.
— Так, значит, ты не видел, как она опорожнялась! — И Анджела
показала глазами на лимонное деревце в темном углу двора. — Наверное, у
этих лимонов, когда они созреют, сок будет совсем хмельным.
Он чуть было не сказал "умница девочка!", но вовремя спохватился и
торжественно произнес:
— Друг Александр, это ты превосходно придумал!
После чего он не преминул последовать примеру девушки, и на корни
деревца пролилось еще много вина, которым их угощали непрошеные друзья.
Они, конечно, могли бы выйти на улицу, но это их не спасло бы — весь
городок веселился, на площадях танцевали и повсюду горели костры, на которых
жарились целиком бараньи туши. Притвориться усталыми и лечь спать также не
имело смысла: собутыльники, которым они так полюбились, несомненно, вытащили
бы их даже из постелей.
Впрочем, найдя способ не пьянеть, Алан и не хотел уходить: рукопись
была в полной безопасности под его курткой, и он все время ощущал
прикосновение ее переплета. Анджела вела себя разумно, почти не пила и была
так же трезва, как он сам.
Раздвинув толпу, к ним подошел улыбающийся Чентано.
— Твой приятель разыскал тебя? — спросил он Алана.
— Какой приятель? — удивился Алан, так как Анджела по-прежнему была
около него.
— А может, и не приятель, — рассеянно ответил купец. — Просто он
расспрашивал про тебя слугу в гостинице, а слуга спросил меня.
— Что он говорил?
— Хотел узнать, не едет ли со мной молодой немец, по имени Аларих. Сам
я его не видел, но, кажется, это был венецианец. Ну, если ты ему нужен, так
он тебя разыщет.
— Да, — с горечью сказал Алан, — если я ему нужен, ой меня разыщет.
Чентано отошел, и Алан повернулся к девушке.
— Мне это не нравится.
— Неужели... неужели это сообщник Чезаре?
— А кто же еще?
— Но каким образом? Я хочу сказать — как...
— Швейцарец мог рассказать.
— Про что?
— Про то, как он встретил странного немца, — угрюмо объяснил Алан. --
Белобрысого, но не знающего по-немецки ни словечка.
— Что же нам делать?
— Ничего. Только быть еще осторожнее. Вновь пускаться в путь вдвоем не
имеет смысла. Мы уже этого попробовали. Лучше остаться с Чентано. Как ты
думаешь, ему можно довериться?
— Конечно, — кивнула она.
— Тогда утром мы скажем ему, что нам грозит опасность. Можно будет
даже признаться, что мы везем Альду ценную книгу. Мне не хотелось бы и на
минуту расставаться с Алексидом, но в железном сундуке Чентано он будет в
большей безопасности.
— Может быть, поговорим с ним сейчас же?
— В самый разгар веселья? Да к тому же он не слишком трезв. Ну ничего,
эту ночь я спать не буду.
— Я могу посторожить половину ночи, — заявила Анджела. — Дай слово,
что разбудишь меня.
— Хорошо, — обрадовано согласился Алан. Он понимал, что после такого
вечера не заснуть будет трудно, однако следовало принять меры
предосторожности — опасность опять стала грозной.
Тут их разговор был прерван. Во двор ворвалась еще одна шумная
компания, и веселье разгорелось с новой силой.
Дюжий крестьянин, щеголявший серебряной цепью и алым кушаком,
взгромоздился на бочку и принялся распоряжаться.
— А ну! — заревел он, словно довольный бык. — Всех угощаю, всех до
единого!
Тут уж не помогло бы и лимонное деревце. Алан с Анджелой хотели было
тихонько ускользнуть в дом, но к ним подскочил неизвестно откуда взявшийся
хохочущий человечек с длинными серьгами и с флягой в руке. Алан твердо решил
больше не пить, но человечек ничего и слушать не хотел.
— Лучше соглашайся, — шепнула Анджела. — Не то вспыхнет ссора. Ты
ведь знаешь, какие они тут все гордые!
Да, это он знал. И понимал также, что ссора им совсем ни к чему. Кто-то
вообразит себя оскорбленным, удар — и начнется общая свалка. А уж слуги
Ястреба не преминут ею воспользоваться — если, конечно, они тут, в толпе.
Однако он сделал еще одну попытку.
— Мы просим извинить нас, — сказал он вежливо. — Мы с моим другом
пьем только разбавленное вино, а как ты сам видишь, кувшин пуст.
— Это не помешает вам утолить жажду, — ответил человечек. — Найдутся
и другие кувшины, а уж воды хватит, можешь не тревожиться. Ее не слишком-то
пьют сегодня.
Он оглянулся и, смеясь, кликнул слугу. Тот принес из гостиницы кувшин с
водой, и человечек с глубоким поклоном протянул его Алану.
— Разбавляйте на свой вкус, молодые люди. Он налил себе вина из той же
фляги и выпил. И только тогда осторожный Алан пригубил свою кружку.
На следующее утро Анджела села на постели, зевая и протирая глаза.
— А-у-а! До чего я устала! Послушай, ты же обещал разбудить меня ночью
и не разбудил. Это нечестно!
— Что?! — Алан мгновенно проснулся и, спрыгнув с постели, бросился к
своей сумке.
— Значит, ты заснул! — сердито сказала Анджела.
— Да, кажется... Но ничего страшного не произошло — она тут.
Однако, еще не вытащив ее из сумки, он уже понял, что его пальцы
сжимают не Алексида, а совсем другую книгу, более толстую и тяжелую.
Глава двадцатая. СНОВА В ВЕНЕЦИИ
— Значит, в ваше вино подсыпали снотворного зелья? — негромко спросил
Альд, выслушав их рассказ.
— Не в вино, дядюшка, а в воду, — поправила Анджела.
— Это было ловко подстроено. И Алексид теперь заперт в библиотеке
герцога Молфетты?
— Наверное, — грустно сказал Алан.
— Ну, не надо унывать! — воскликнул книгопечатник, хотя ему и не
удалось при этом совсем скрыть собственное горькое разочарование. — Вы
вернулись целыми и невредимыми — твои родители совсем извелись от тревоги,
Анджела, хоть я и говорил им, что в тебе даже не девять жизней, как в кошке,
а все двадцать. Ведь, в конце концов, жизнь все-таки важнее литературы.
На несколько минут в комнате воцарилось молчание. За открытым окном
приветливо шумела Венеция, плескалась в канале вода, вдалеке перекликались
гондольеры, ворковали голуби.
— Боюсь, мы бессильны, — снова заговорил Альд. — Вы не сумеете
доказать, что рукопись у вас украли именно слуги герцога. Да к тому же с
точки зрения закона она и не была вашей, так как вы тайно похитили ее из
Варнского монастыря.
— И правильно сделали! — горячо заявила Анджела.
— Не спорю, дорогая моя. Вы сделали то, что следовало сделать, --
другого выхода у вас не было. Однако ты видишь, что мы не можем обратиться в
суд. Впрочем, меня заботит не то, кому принадлежит рукопись. Я ведь хотел
только одного — напечатать ее. А теперь на это нет ни малейшей надежды.
Герцог — заклятый враг книгопечатания и бывает счастлив только тогда, когда
ему удается раздобыть рукопись, второго экземпляра которой нет ни у кого в
мире.
— Его следовало бы прозвать не Ястребом, а Собакой на сене, — вспылил
Алан.
— Ну, кем бы он ни был, — сказала вдруг Анджела, — скоро его ждет
неприятная неожиданность.
Альд с беспокойством посмотрел на нее: когда Анджела говорила этим
решительным тоном, ее родные всегда пугались.
— Надеюсь, дорогая, что ты не сделаешь никакой глупости. Какую,
собственно, неприятную неожиданность ты имеешь в виду?
— Ты все равно напечатаешь "Овода".
Они уставились на нее в полной растерянности. Первым обрел дар речи
Альд.
— Каким образом? Герцог ни за что не разрешит.
— Обойдемся без его разрешения.
Альд печально покачал головой и сказал ласково:
— Боюсь, ты еще не оправилась от этой страшной поездки. Вот выспись
хорошенько, и тогда...
— Нет, я не помешалась, — перебила его Анджела. — Я понимаю, что
говорю.
— В таком случае помешался я. По вашим же собственным словам выходит,
что единственная сохранившаяся рукопись комедии попала в руки герцога. И,
следовательно, Алексида больше не существует.
— Вовсе нет, дядюшка, он существует.
— Тогда, во имя всего святого, где он?
Анджела ответила не сразу, наслаждаясь его недоумением.
Потом она ликующе засмеялась и объяснила план, который ей самой только
что пришел в голову.
— Алексид живет в моей памяти и в памяти Алана. Мы с ним знаем комедию
наизусть.
— Пожалуй, действительно знаем! — Алан был потрясен этой мыслью. --
Ведь там, в горах, нам нечего было делать, и мы...
— Конечно, знаем! — Сияя от радости, Анджела бросилась к двери и
распахнула ее. — Дядюшка, можно я позову самых быстрых твоих переписчиков?
Мы успеем продиктовать им первые сцены еще до ужина.
Анджела оказалась права, и дело у них спорилось. Стихи Алексида были
удивительно легкими и выразительными, так что стоило прочесть строку, и она
прочно врезалась в память. Комедия была не очень длинной, как и большинство
афинских комедий, — каких-нибудь полторы тысячи строк: во время
представления к ним добавлялись еще музыка, танцы и пантомима. Как правило,
действие разыгрывалось между двумя, реже тремя персонажами, и плавность
диалога не нарушалась.
Через полтора дня были уже закончены два аккуратных экземпляра "Овода"
— за это время они, кроме того, успели обсудить все сомнительные места.
Кое-где Альд, большой знаток греческого языка и литературы, исправил
возможные погрешности их памяти, но, когда работа была завершена, ни
Анджела, ни Алан не сомневались, что записанный текст почти ничем не
отличается от того, который они читали в Далмации.
Было решено хранить все в строжайшей тайне, пока комедия не будет
напечатана. Альд под благовидным предлогом пригласил к себе домой трех своих
ученых друзей, членов основанной им академии, и дал им прочесть список. Все
трое пришли в восторг. Сомневаться не приходилось: долгие поиски принесли
достойные плоды. Из темниц Варны было спасено подлинное сокровище мировой
литературы.
— Меня смущает только одно... — сказал Альд.
— Что именно? — с тревогой посмотрел на него Алан. — Ведь герцог не
может помешать тебе напечатать Алексида!
— Нет. Но это может сделать цензор республики.
— Я же объясняла тебе, — вмешалась Анджела. — У нас в Венеции есть
цензор греческих книг, который следит, чтобы книгопечатни не выпускали
подделок и не искажали текста.
— И без его разрешения я не имею права опубликовывать Алексида.
— Но мы его подучим, — весело сказала Анджела, заметив тревогу на
лице Алана. — Ведь должность цензора греческих книг занимает Марк Мусур --
первый дядин помощник и близкий друг всей нашей семьи.
— Прекрасно! — с облегчением сказал Алан. — Значит, все будет
хорошо.
— К сожалению, Марк сейчас в Риме, — заметил Альд. — Боюсь, нам
придется протомиться в неизвестности не меньше недели.
— Ничего, — возразила Анджела. — Марк, конечно, поверит нам на слово
— он ведь знает меня с пеленок! — Она лукаво усмехнулась. — А если он
вдруг заупрямится и начнет говорить про свой долг, я уж знаю, как к нему
подольститься.
— В этом-то я не сомневаюсь, — согласился Альд. — Но как бы то ни
было, я пока приготовлю набор, чтобы комедию можно было сразу напечатать,
едва Марк вернется и даст нам разрешение.
Однако они ошиблись.
На этот раз и Анджела переоценила свои силы.
Они сидели вчетвером в кабинете книгопечатника — Альд, Марк Мусур и
Алан с Анджелой. Критянин смотрел на них грустно, но с твердой решимостью.
— Не настаивай больше, синьорина, прошу тебя. Мне очень тяжело
отказывать вам. Ведь твой дядя столько лет был мне заботливым и щедрым
другом...
— Пусть это тебя не тревожит, — спокойно перебил его Альд. — Забудь
пока про нашу дружбу — она останется прежней, Марк, какое бы решение ты
сегодня ни принял. Ты должен поступать так, как велят тебе долг и совесть.
Критянин благодарно наклонил голову.
— Мне приходится представить себе, что я сказал бы, если бы ко мне
явились трое неизвестных людей и рассказали бы эту историю — историю о
необыкновенных приключениях...
— Пусть необыкновенных, но ведь возможных? — перебила его неукротимая
Анджела.
— Да, возможных, — согласился он. — Некоторые редкие рукописи были
найдены именно таким образом. И затерянный в глуши монастырь — самое
вероятное место для подобных открытий. Хорошо известно и то, что герцог
Молфетта не слишком щепетилен в выборе средств для пополнения своей
библиотеки. Ну, а пираты и турки... — Он пожал плечами. — Любой человек,
путешествующий в наши неспокойные дни по Восточной Европе, должен ждать
подобных встреч. Я, конечно, верю каждому вашему слову. Но не знай я вас, я
все же усомнился бы.
Он был прав, и им оставалось только это признать.
— Поставьте себя на мое место, — умоляюще сказал Мусур. — На место
венецианского цензора греческих книг. Вам рассказывают эту историю. Вы
спрашиваете: "Где же рукопись?" А вам отвечают: "Мы не можем предъявить
рукопись, она таинственно исчезла, но мы восстановили комедию по памяти". --
Он грустно улыбнулся. — Сейчас греческие книги пользуются таким спросом по
всей Европе, что в ход пошли подделки. Долг цензора — защищать читателей от
подобных мошенников, а также от небрежности переписчиков, искажений текста
при наборе... и ошибок памяти.
— И это правильно, — с горечью сказал Альд. — Иначе Европа была бы
уже наводнена скверными греческими книгами, и мы не могли бы отличить
подделки от подлинника.
— Но послушай же! — Анджела чуть не плакала от злости. — Ведь ты
знаешь, что мы не мошенники, ты знаешь, какая у меня хорошая память, и ты
знаешь дядю Альда. Неужели он согласился бы принять участие в подделке?
Посуди сам — ты ведь так долго работал у него.
— В том-то и беда, синьорина Анджела.
— Я не понимаю.
— Все скажут, что я сделал поблажку своему нанимателю. А это тоже не
так уж приятно.
Алан в первый раз вмешался в разговор:
— А нельзя ли сохранить эти обстоятельства в тайне?
— О нет! Публикация неизвестной греческой комедии вызовет огромный
интерес. Все ученые Европы захотят узнать, где и когда ее нашли. Они
потребуют предъявить рукопись оригинала, и наше объяснение их не
удовлетворит.
Альд тяжело вздохнул и поднялся на ноги, давая понять, что разговор
окончен.
— Ты прав, — сказал он. — Я теперь вижу, что это невозможно. Пойдут
сплетни, и твое и мое доброе имя будет запачкано.
Анджела все-таки не заплакала. Наоборот, в ее глазах вновь загорелась
решимость.
— Ну что ж! — воскликнула она. — Остается одно.
— А именно, моя дорогая?
— Я сама поговорю с Ястребом.
— Это бесполезно, Анджела. Ты только зря потеряешь время.
— Сначала выслушай, что я придумала.
Разумеется, им не грозила никакая опасность. Алан и Анджела вновь и
вновь повторяли это друг другу в течение тех нескольких дней, пока они
ожидали, чтобы печатники и переплетчики (поклявшиеся свято хранить тайну)
закончили, наконец, свою работу. Герцог Молфетта не посмеет и пальцем
тронуть дочь почтенного гражданина венецианской республики, которая среди
бела дня открыто придет к нему. Да и зачем ему это может понадобиться? Он
ведь торжествует победу, добившись своего: единственный сохранившийся в мире
экземпляр комедии Алексида надежно заперт в его библиотеке.
— К тому же, — заключила Анджела, — Ястреб все-таки человек
благородный — по нынешним итальянским понятиям.
Но несмотря на все эти рассуждения, поднимаясь вслед за ней по
мраморным ступеням к дверям, из которых в вечер карнавала ему удалось
вырваться лишь с таким трудом, Алан ощутил невольный трепет. Что ж, тогда он
все-таки заставил герцога уступить. Пусть Анджела попробует добиться того
же.
Они назвали свои имена, и вскоре слуга, вернувшись в великолепную
прихожую, сказал, что его светлость готов их принять. И снова Алан
вздрогнул, когда слуга повел их по длинным галереям, которые он помнил столь
живо. Его рука невольно легла на эфес шпаги.
Он был в новом костюме и при шпаге — по ходатайству Альда городские
власти дали ему разрешение носить оружие. Анджела была блистательна. В
парчовом платье с зеленой отделкой она плыла по мраморному полу, словно
принцесса. Теперь никто не догадался бы, что эти золотисто-рыжие волосы от
природы были черными, но, к большой досаде девушки, с ее лица еще не сошел
немодный загар, напоминавший об их путешествии.
Ястреб сидел все в том же кресле с высокой спинкой. Как и в прошлый
раз, он не сразу прервал молчание. Алану даже показалось, что старик сидит
тут в этой позе с тех самых пор, как они расстались. На нем был тот же
костюм из коричневого бархата, а унизанные перстнями белые пальцы играли с
тем же драгоценным медальоном.
И только увидев за спиной герцога Чезаре Морелли, угрюмо и тревожно
посматривавшего на них, Алан избавился от о той иллюзии.
— Ну? — как всегда вкрадчиво спросил, наконец, герцог. — Ваше
посещение — для меня большая честь, но, признаюсь, я не догадываюсь о его
цели.
— Я принесла подарок твоей светлости, — любезно сказала Анджела.
— Рад это слышать. Я опасался, что услышу просьбу, на которую с
величайшим сожалением должен был бы ответить отказом.
Холодные глаза герцога смотрели на них с подозрением. Чезаре
подобрался, словно кот, готовящийся к прыжку, и, скользнув вокруг стола,
встал рядом с Анджелой.
Алан чуть не засмеялся. Уж не опасаются ли они отравленных кинжалов?
Ну, то, что их ждет, покажется им ненамного приятнее. Он протянул Анджеле
небольшой предмет, завернутый в шелк, и она положила сверток на стол перед
герцогом.
— В знак уважения от моего дяди и моего отца, — сказала она с легкой
улыбкой и, изящно поклонившись, отступила на шаг. — Хотя ты и гнушаешься
плодами их трудов, быть может, твоя светлость соблаговолит принять этот
образчик их искусства.
Герцог развернул шелк и зло сощурился при виде новенькой книги,
аккуратно переплетенной в телячью кожу. Он открыл ее, взглянул на титульный
лист и испустил прерывистый вздох: заголовок над дельфином и якорем Альда
гласил:
"Овод", комедия Алексида".
Наверное, герцог побледнел бы, но его лицо и так всегда было
мраморно-бледным. Выражение его глаз тоже не изменилось, и только на виске,
словно голубая молния, задергалась жилка, а голос стал глухим от ярости,
когда он сказал:
— Как ты это объяснишь, Чезаре?
Красивое лицо Морелли исказилось от ужаса и изумления. Он попытался
что-то ответить, но язык ему не повиновался. Герцог грозно ждал. Наконец
Чезаре пролепетал:
— Это подделка! Я сказал твоей светлости правду... других экземпляров
рукописи не существует...
— Лжец! — Герцог говорил по-прежнему тихо, но это единственное слово
прозвучало как приговор.
Он начал перелистывать страницы книги, и хотя это длилось не больше
минуты, всем троим она показалась вечностью. Потом он снова заговорил:
— Это слово в слово совпадает с тем экземпляром, который ты мне
доставил, поклявшись, что он — единственный в мире.
— Я... я не понимаю! Я...
— Ты обманул мое доверие, — неумолимо сказал герцог. — Этого
достаточно.
— Клянусь твоей светлости...
— Ты больше у меня не служишь. Свою плату ты получил: как оказалось,
не по заслугам. Больше я тебя не желаю видеть.
Чезаре хотел было что-то сказать в свое оправдание, но, встретив взгляд
холодных глаз, понял, что это бесполезно, и покорно вышел из библиотеки.
Наступило молчание. Сдержанность герцога, его спокойный тон делали его гнев
еще более страшным.
"Не разразится ли буря сейчас?" — подумал Алан. Удастся ли им добиться
того, ради чего они пришли сюда?
Герцог посмотрел на них и, к их большому изумлению, мрачно улыбнулся.
— Итак, победа все-таки осталась за тобой, мессер Дрейтон.
— Вернее будет сказать, что игра окончилась вничью. Ведь рукопись
находится у твоей светлости. Значит, лавры мы поделили пополам.
— Это верно. — Герцог пропустил между пальцами серебряную цепь и стал
вертеть медальон. — Но как бы то ни было, тебе удалось провести Чезаре.
Умный противник нравится мне больше глупого слуги.
Анджела поспешила воспользоваться его последними словами.
— Значит, ты не затаишь неприязни к нам?
— Нет. Я попробую примириться с неизбежным, как подобает философу.
Он снова мрачно улыбнулся.
И тут Анджела решилась.
— Я знаю, — сказала она, — что твоя светлость — благородный человек
и истинный ценитель искусства и литературы.
Герцог слегка поклонился, словно благодаря ее за лестное мнение.
— Тебе претит книгопечатание, но ведь невежество и искажения претят
тебе еще больше?
— Разумеется.
— Пока мы напечатали и переплели лишь несколько экземпляров этой
книги. Но ты не можешь помешать нам напечатать все издание.
— Я хорошо это знаю, синьорина.
— И я хочу обратиться к тебе с просьбой, в которой ты мне не откажешь,
если ты — истинный любитель древней литературы и философии, а не тщеславный
собиратель редкостей. В нашей рукописи могут быть некоторые искажения. Если
их не исправить, эти ошибки попадут во все, университеты и библиотеки Европы
и будут подобны... подобны сорнякам в цветнике знания.
— Ты очень красноречива, синьорина! Вот потому-то мне и не нравятся
печатные станки.
— Но ведь комедия все равно будет напечатана! — не моргнув глазом,
заверила его Анджела. — И от тебя зависит, получит ли ее мир такой, какой
ее написал Алексид, или с ошибками, которые из века в век будут вводить
людей в заблуждение.
Ее дерзкая настойчивость, каралось, привела герцога в хорошее
настроение. Его голос снова стал вкрадчивым, а улыбка — почти веселой.
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, синьорина. Но вряд ли ты думаешь,
что я отдам тебе варнскую рукопись, чтобы ты могла отнести ее своим
печатникам.
— Ну конечно, нет. Мы просим только об одном: позволь сведущим людям
ознакомиться с рукописью в твоей библиотеке и сравнить ее с нашим
напечатанным экземпляром. Если хочешь, окружи их вооруженной стражей, но в
любом случае ты можешь ничего не опасаться.
Герцог задумался. Они ждали его ответа затаив дыхание. Белые пальцы
крутили медальон, драгоценные камни то вспыхивали, то гасли, и Алан
почувствовал, что эти переливы цветных огней словно завораживают его. Но тут
медальон упал на коричневый бархат и, качнувшись, замер. Герцог поднял
глаза.
— Раз я не могу воспрепятствовать тому, чтобы эта комедия была
напечатана, — сказал он, — то пусть она будет напечатана без ошибок и
искажений. Пришли ко мне кого хочешь и когда хочешь. Я сам покажу им
рукопись.
Анджела поклонилась со всем изяществом, на какое только была способна.
— Мой дядя поспешит сегодня же явиться к твоей светлости. Он приведет
с собой своего помощника Марка Мусура.
Наступила осень. Но солнце в Венеции все еще было жарким. На балконе, с
которого открывался вид на церковь Святого Августина, Анджела, застенчиво
склонив голову, выслушивала предложение — результат искусных маневров,
занявших у нее все лето.
— Ах, право же, Микеле, — пролепетала она, потупив глаза, — это так
неожиданно! Я никак не думала... и просто не знаю, что ответить.
— Я, конечно, уже говорил с твоими отцом и матерью, — сказал
флорентинец. — Они согласны.
"Попробовали бы они не согласиться!" — подумала Анджела, но
благоразумно не произнесла этого вслух, а только сказала:
— Я всегда беспрекословно слушаюсь родителей! Ведь кому, как не им,
знать, что лучше для их дочери, не правда ли? — Затем она мечтательно
добавила: — Наверное, мне понравится Флоренция. Вести собственный дом... и
отдавать распоряжения. ..
Микеле смотрел на нее и со всей глупой доверчивостью влюбленного думал
о том, какая она кроткая и милая — ну просто котенок. Ему еще предстояло
узнать, что из котят вырастают кошки...
А в этот час Алан, качаясь на св...
