Джефри Триз. Холмы Варны
страница №3
...матросам.Глава восьмая. "ДЕЛЬФИН" В БЕДЕ
Анджела и Алан испуганно посмотрели друг на друга. Алан даже удивился,
заметив, что лицо девушки побелело, настолько это не вязалось с ее обычной
дерзкой смелостью.
— Они нас догонят, — сказала она.
Это было более чем вероятно. "Дельфин" уже повернул и, ловя попутный
ветер, торопился уйти в открытое море. Но черная галера, узкая,
быстроходная, увлекаемая не ветром, а прикованными к веслам рабами, летела
по волнам, как гончая за добычей.
— Пираты Адриатики — не люди, — продолжала Анджела, вздрогнув, --
это хищные звери.
— Бояться нечего, — утешил ее Алан, надеясь, что его собственное лицо
не выдает страха, который он испытывает. — Мы заставим их погоняться за
нами, а тем временем подойдет какой-нибудь другой корабль, и они поспешат
удрать.
Но в глубине души он вовсе не был в этом уверен. Любой купеческий
корабль при виде пиратов, вероятно, сам поспешит удрать, предоставив
"Дельфина" его судьбе. Спасти их могло только появление военной галеры --
венецианской или какой-нибудь еще.
Монтано вернулся на корму и с тревогой посмотрел на преследователей.
Пиратское судно, не успев отрезать им отступление, гналось за ними. До него
было не больше двух миль.
Алан дернул капитана за рукав.
— Какое у нас есть оружие? — спросил он.
Монтано только пожал плечами.
— Да никакого, кроме вон той маленькой кулеврины на корме. А это не
пушка, а хлопушка.
— А для рукопашной?
— Несколько пик и сабель, парочка аркебузов, еще что-то... Я раздам их
своим людям. Но если пираты нас нагонят, такое оружие нам не поможет.
— А твои матросы будут драться?
— Если только им не взбредет в голову добираться до берега вплавь.
Любой человек будет драться, защищая свою жизнь.
Алан посмотрел в сторону берега. Он был уже так далеко, что и самый
умелый пловец вряд ли смог бы до него добраться даже в такую тихую погоду.
Монтано словно прочитал его мысли.
— Если они нас нагонят и пойдут на абордаж, то вам с ней лучше всего
будет прыгнуть в воду.
— Она не доплывет. Я и сам-то вряд ли доплыву. А она только-только
умеет держаться на воде.
— И все-таки пусть лучше попробует. Попасть в плен к этим молодцам --
удовольствие маленькое. Мы с тобой станем гребцами на галере, а ее продадут
в рабство туркам. Есть вещи и похуже смерти. Чтобы умереть, нужна одна
минута, а жизнь в рабстве может длиться очень долго.
Они говорили вполголоса, но Анджела расслышала их слова. Теперь она
подошла к ним, белая как полотно, даже губы ее побелели.
— Я не стану прыгать в море и не заколюсь, — твердо сказала она. — И
то и другое было бы самоубийством. А церковь запрещает нам налагать на себя
руки. Мы должны встретить то, что нас ждет. А пока полезнее будет не
болтать, а заняться оружием.
Монтано кивнул, и они последовали за ним в трюм,
Как он и сказал, арсенал "Дельфина" представлял собой весьма пеструю
коллекцию допотопного оружия, которое к тому же давно уже не пускалось в ход
и даже не чистилось. Алан подобрал себе железную каску и кожаный панцирь,
сильно заплесневевший и в нескольких местах порвавшийся, так что из дырок
торчало тряпье, которым он был подбит. Однако и такой панцирь был лучше, чем
ничего, и мог смягчить силу вражеского удара. Алан уже выбрал себе саблю и
вдруг радостно вскрикнул: в углу лежал лук и колчан с десятком стрел.
Правда, этот лук не шел ни в какое сравнение со знаменитыми английскими
длинными луками, однако, натянув тетиву, Алан убедился, что стрелять из него
можно. Если пираты настигнут "Дельфин", им придется познакомиться с
искусством английского лучника — весьма возможно, впервые в жизни.
К тому времени, когда оружие было роздано и они вернулись на корму,
галера приблизилась к "Дельфину" на расстояние в полмили.
Монтано сам стал к рулю. Блестящий панцирь и высокая каска придавали
ему весьма воинственный вид, но он, очевидно, надеялся не столько на силу
оружия, сколько на свое умение управлять кораблем. Он, несомненно, был
превосходным моряком и так искусно вел "Дельфина", что ни один порыв ветра
не пропадал зря.
И все же черная галера, сверкая веслами, неуклонно приближалась.
Команда "Дельфина" столпилась на высоком юте, растерянно осматривая
свое оружие и нервно облизывая губы. Два-три арбалетчика, заложив стрелу,
усердно натягивали тетиву, а те, кто получил аркебузы, готовили порох, трут
и огниво. Анджела в шлеме и стальной кольчуге заряжала арбалет так умело,
словно ей не раз приходилось это делать. Алан оглядел этот маленький отряд и
решил, что у них нет никакой надежды отбиться от воинственной орды,
толпившейся на палубе галеры. Теперь уже было ясно, что пиратское судно
несравненно быстроходнее злосчастного "Дельфина" и при желании могло бы
описывать вокруг него круги. А на горизонте по-прежнему не было видно ни
единого паруса.
Монтано передал руль своему помощнику, а сам нагнулся над кулевриной.
Она оглушительно хлопнула, но их преследователь остался невредимым.
— Но такой грохот, глядишь, и ободрит наших молодцов, — с грустной
улыбкой шепнул он Алану.
На первый взгляд могло показаться, что выстрел, во всяком случае,
напугал пиратов, потому что галера неожиданно изменила курс и, повернув
направо, начала отставать. Однако вскоре стало ясно, что пираты вовсе не
пытаются уйти от огня кулеврины, а просто заходят сбоку, намереваясь
протаранить борт "Дельфина". Быстроходная галера могла осуществить этот
маневр, не опасаясь упустить добычу.
Положение становилось критическим. Галера вновь начала приближаться к
ним, и ее острый нос был нацелен на то место, где через минуту должен был
оказаться борт "Дельфина". Она уверенно настигала свою жертву, и на
"Дельфине" были уже хорошо слышны не только яростные крики пиратов, но и
щелканье бичей, опускавшихся на спины гребцов.
Однако пираты не знали, с каким искусным моряком они имеют дело.
Монтано, разок выстрелив из пушки для поддержания своего достоинства, вновь
с облегчением вернулся к оружию, которым владел лучше всего, — к рулю
своего корабля. Внезапно "Дельфин" угрожающе накренился и повернул так
круто, что стоявшие на палубе еле удержались на ногах. Парус захлопал,
словно крылья тысячи рассерженных чаек, снасти и мачты заскрипели,
застонали, возмущенно протестуя... А с настигшей их галеры донесся громкий
треск ломающихся весел и вопли раненых.
Алан вцепился в борт, стараясь не потерять равновесия, и посмотрел
вниз. Галера снова отстала, беспомощно покачиваясь на волнах. Он понял, что
произошло. Выждав до самой последней секунды, Монтано .резко положил руль
вправо, чуть не перевернув "Дельфина". Галера, разогнавшаяся, чтобы таранить
свою жертву, промахнулась и только слегка задела борт "Дельфина", не
причинив вреда старому кораблю, но зато первые шесть весел ее левого борта
сломались, словно сухие прутики.
Тем временем "Дельфин" продолжал как ни в чем не бывало нестись по
волнам, а галера застыла на месте, пока надсмотрщики пересаживали гребцов
так, чтобы на обоих бортах оказалось равное число весел.
— Боюсь, такой штуки дважды не повторить, — сказал Монтано, но по его
губам скользнула радостная улыбка, а команда "Дельфина" немного ободрилась.
Они успели уйти от галеры примерно на полмили, прежде чем она вновь
возобновила погоню. Но ей ничего не стоило вновь приблизиться к тихоходному
"Дельфину". И вот во второй раз пираты начали заходить сбоку...
— Держитесь крепче! — сказала Анджела, стараясь говорить весело. --
Капитан Монтано, того и гляди, перевернет нас вверх дном.
Но теперь, приближаясь, пираты дали залп из арбалетов и аркебузов. К
счастью, галера была настолько ниже "Дельфина", что тем, кто находился на
его юте, достаточно было только пригнуться. Один Монтано стоял выпрямившись.
Его руки ни на секунду не оставляли руля, а печальные карие глаза напряженно
смотрели на врага в ожидании подходящей минуты.
И, против всяких ожиданий, ему удалось повторить свой маневр, хотя
пираты были уже начеку и сумели сохранить весла в целости. Галера не
получила, никаких повреждений и почти немедленно возобновила преследование.
Монтано слегка усмехнулся, что было для него редкостью.
— Если они и в третий раз попробуют зайти сбоку, — пробормотал он, --
то я, пожалуй, поверну руль в другую сторону и сам протараню их.
— Так за чем же дело стало? — спросил Алан. — Быть может, тебе
удастся переломить галеру пополам.
— Нашим-то тупым носом! "Дельфин" — это не корабль, а бочка. Тут
нужен острый клюв, как у них. Да и скорости не хватит. Мы только стукнем их
и не успеем отойти, а они тут же возьмут нас на абордаж и посыплются на
"Дельфин", как обезьяны.
Но как бы то ни было, пираты, по-видимому, не были склонны повторять
уже дважды сорвавшийся маневр. Галера заняла свою прежнюю позицию прямо за
кормой "Дельфина", очевидно собираясь пройти параллельно его левому борту. У
ее правого борта уже толпились смуглые люди с абордажными крючьями, а их
товарищи, забравшись на ванты, готовились прыгать на "Дельфин" сверху.
Монтано еще раз выстрелил из кулеврины, но, несмотря на оглушительный грохот
и густой клуб дыма, пользы этот выстрел не принес никакой.
— Так их не остановишь, — заметил Алан. Он выбрал стрелу, натянул
тетиву на английский манер — так, что оперение коснулось уха, и выстрелил.
На корме галеры раздался громкий вопль, и вражеское судно вдруг дрогнуло и
повернуло в сторону.
— Да в кого ты попал? — воскликнула Анджела.
— В рулевого.
— На таком расстоянии?
— Для варвара-англичанина такое расстояние — пустяк. Куда труднее
было высмотреть его в этой толпе.
— Прекрасный выстрел, — одобрительно заметил Монтано. — А ну-ка
попробуй еще разок!
— Хорошо. — И Алан, натянув лук, прицелился. У руля галеры встал
другой пират, и она вновь приближалась к ним с левого борта. Вторая стрела
просвистела в воздухе, и Алан увидел, что опять не промахнулся. Вновь галера
вильнула в сторону, но тут же легла на прежний курс. Однако нового рулевого
совсем не прельщала роль мишени — во всяком случае, его товарищи натянули
перед ним кусок парусины, заслоняя его от "Дельфина".
Алану оставалось только стрелять в них, и ему удалось ранить двоих или
троих. Но едва лишь парусина провисала, как другой пират сменял упавшего и
вновь ее натягивал.
Галера неуклонно приближалась. Стрелы арбалетов стучали по юту
"Дельфина", и один из стоявших там матросов был убит. Изредка грохотал
аркебуз, поднималось облачко дыма, и в воздухе свистела пуля.
— Попала, — гордо сказала Анджела.
Алан оглянулся. Она старательно натягивала тетиву арбалета, готовясь к
новому выстрелу. Но будет ли для него время? Галера почти поравнялась с
ними, и ни мореходное искусство, ни меткая стрельба уже не могли отогнать
ее. Вот острый таран прошел сбоку под высоким ютом "Дельфина". На вантах,
готовясь к прыжку, висели загорелые бородачи. Алан натянул лук и высматривал
вожака, горько жалея, что рядом не лежит полный колчан и он не может
воспользоваться уроками старого Эндрью и выпускать стрелу за стрелой без
остановки. У него оставалась одна-единственная стрела. Он выбрал мишень и
спустил тетиву. Пират упал с мачты, словно спелая слива, и с громким
всплеском исчез под водой в узком промежутке между кораблями. Алан бросил
лук и схватил саблю.
Гребцы на галере убрали весла. В воздухе, словно змеи, замелькали
веревки с крючьями. Длинные багры жадно царапали борт "Дельфина", стараясь
вцепиться в него. Вот корабли столкнулись, разошлись, снова столкнулись — и
уже больше не расходились. На палубу "Дельфина", словно град, посыпались
босоногие пираты. Монтано собрал свою команду на юте, готовясь к последней
схватке, — людей было слишком мало, и он не мог построить их у борта, чтобы
не пустить пиратов на корабль. Но сейчас у них было одно преимущество: ют
поднимался над кишевшей врагами палубой, словно крохотная крепость, и
взобраться на него можно было только по двум лестницам на правом и левом
борту, почти таким же крутым, как трапы, хотя они и были снабжены перилами.
Монтано встал у одной из лестниц. На его худом нахмуренном лице нельзя
было заметить никаких признаков страха. Почетный пост у второй лестницы,
казалось, никого не привлекал, и туда направился Алан.
Пираты без промедления кинулась штурмовать ют. Они дрались со свирепым
упорством, не обращая внимания на раны. "Странно, — думал Алан, нанося и
отражая удары, — странно. Ведь они дерутся только ради наживы, а не за
бога, за короля или за какое-нибудь великое дело. Мертвому пирату добыча с
"Дельфина" не принесет никакой радости, да и раненому она вряд ли послужит
большим утешением".
Как странно устроен мир! Всего лишь несколько месяцев назад он дрался в
кембриджской харчевне со студентами своего же университета, а сейчас должен
сражаться не на жизнь, а на смерть с далматскими пиратами, и снова в руках у
него чужое оружие! "Если я уцелею, — подумал он со слабой улыбкой, — мне
все-таки надо будет обзавестись собственной шпагой".
Ага! Этот тоже не был знаком с любимым приемом старого Эндрью! Убитый
пират покатился по лестнице, сбивая тех, кто лез вслед за ним.
Но это продолжалось недолго. Кому-то, видимо, удалось одолеть Монтано
— во всяком случае, несколько пиратов взобрались на ют, и вокруг уже кипела
схватка. Еще одна-две минуты — и все будет кончено. Несколько матросов с
"Дельфина" прыгнули в море, другие, упав на колени, молили о пощаде, а
Монтано неподвижно лежал возле лестницы.
Рядом с Аланом очутилась Анджела — целая и невредимая, она энергично
размахивала пикой.
— В каюту! — скомандовал он, — Это наша единственная возможность
спастись.
Сам он не слишком-то верил, что они найдут там спасение — разве что
продлят свою жизнь на пять минут.
— А как мы туда попадем?
— Прыгай на палубу, я за тобой.
Анджелу никак нельзя было упрекнуть в нерешительности. Она без
колебаний перекинула ноги через перила и спрыгнула на палубу. Никто этого не
заметил. Те пираты, которым еще не надоело драться, лезли на ют по боковым
лестницам. Но большая часть их товарищей уже разбежалась по кораблю и
занялась грабежом. Алан сделал выпад. Его новый противник отступил, и юноша,
спрыгнув на палубу, очутился возле Анджелы.
— Быстрей! — шепнул он.
Они бросились вниз по трапу.
— Только не в капитанскую каюту! — сказала Анджела. — Они сразу
кинутся туда искать деньги.
— Ничего... Я придумал план. Он первым вбежал в каюту.
— Почему ты не задвинул засов? — изумленно спросила Анджела.
— Не стоит. Вот посмотри...
Он подбежал к окну.
Это кормовое окно было гордостью Монтано — прекрасное окно с мелким
переплетом и даже с цветными стеклами. Алан выглянул наружу и облегченно
вздохнул.
— Я так и надеялся. Ты боишься высоты, Анджела?
— Не слишком.
— Отлично. Ну так лезь первая.
— Лезть? Куда?
— В окно.
— Но... но я не доплыву отсюда до берега,,
— Будем надеяться, что тебе совсем не придется плавать. Если не
разожмешь руки, то и не придется.
Глава девятая. ГИБЕЛЬ КОРАБЛЯ
Как уже не раз упоминалось, корма "Дельфина" была очень высока. Ее
украшала богатая резьба и множество всяких статуй, пестро окрашенных
выступов и перекладин, потому что в те дни кораблестроители больше старались
подражать зодчим, воздвигавшим дома, и мало думали о мореходных качествах
своих судов. Палуба юта выступала над окном капитанской каюты, образуя нечто
вроде козырька.
Таким образом, два человека могли вылезти из окна и устроиться на
каком-нибудь украшении под нависающим ютом. Анджела обхватила руками
деревянную статую святого Христофора, покровителя всех плавающих и
путешествующих. Алан, выбравшись вслед за ней, уцепился за позолоченную
русалку. Ни святой, ни русалка, по-видимому, не обиделись на подобную
фамильярность — во всяком случае, их изъеденные солью лица не изменили
равнодушного выражения.
Это было довольно безопасное убежище, потому что "Дельфин", по-прежнему
сцепленный с галерой, почти не двигался, а на море царствовал штиль.
Конечно, дело обстояло бы по-иному, если бы корабль сильно качало, а под его
кормой кипели высокие волны.
Правда, их могли увидеть. Однако нависающий ют заслонял их от случайных
взглядов с палубы, а чтобы разглядеть их из окна каюты, нужно было бы
высунуться в него чуть ли не по пояс, да еще вывернуть шею. От пиратского
судна их заслонял борт "Дельфина", и с этой стороны никакая опасность не
грозила им до тех пор, пока галера не отвалила бы от корабля. Да и пираты,
судя по доносившемуся шуму, были слишком заняты, чтобы глазеть по сторонам.
— Что там происходит? — прошептала Анджела.
— Они грабят корабль. Слышишь — по палубе катят бочки. Оба
прислушались.
— Хороший знак, — пробормотал Алан.
— Ты думаешь, что они уплывут и бросят "Дельфин"? Иначе они не стали
бы снимать с него груз.
— Вот именно. На что им эта старая лоханка? Ш-ш-ш!.. Кажется, кто-то
вошел в каюту.
Они замерли. Из открытого окна у их ног донеслись грубые голоса, стук
падающей мебели, лязг взламываемых замков... Они догадались, что грабители
наткнулись на винный погребец капитана и решили промочить глотку. Потом
внизу все стихло, и слышны были только шум и крики с палубы.
— Бедный капитан Монтано! — вздохнула Анджела, решив, что можно опять
заговорить. — Он так мечтал о приключениях... И вот такой конец.
— Это был мужественный человек, он заслуживал лучшего корабля и лучшей
команды.
— А что с матросами?
— Я видел, что некоторые прыгали в воду, но, наверное, они утонули.
Правда, нас относит к берегу, но до него еще далеко. А тех, кого пираты не
убили, конечно, продадут в рабство.
С галеры донесся хриплый рев трубы. На "Дельфине" раздались громкие
крики.
— Пожалуй, они собираются отчалить и дают сигнал своей команде
вернуться на галеру.
— Может быть, нам на помощь идет военный корабль? — с надеждой
сказала Анджела.
— Если бы так! Мы вдвоем не сможем управлять "Дельфином".
— Ну все-таки лучше остаться на нем вдвоем, чем вместе с пиратами. А
кроме того, в случае необходимости мы можем воспользоваться лодкой.
Снова заревела труба. И сразу с палубы донесся топот множества ног.
Затем на "Дельфине" воцарилась мертвая тишина, зато на галере поднялся
страшный шум.
— Попробуем вернуться в каюту, — предложил Алан. — По-моему, пираты
отчаливают. Как бы они нас не заметили, когда корабли разойдутся.
Укрывшись в каюте, они с удовольствием расправили затекшие руки и ноги.
Пираты учинили здесь настоящий разгром:
вспороли все подушки в поисках припрятанных ценностей и даже перебили
стаканы — вероятно, попросту в стремлении удовлетворить бессмысленную жажду
разрушения.
Алан и Анджела напряженно прислушивались, готовые при первом признаке
опасности снова броситься к окну. Но на "Дельфине" царило безмолвие: только
угрюмо хлопал парус да стонали и скрипели снасти.
— Подожди здесь! — сказал Алан. — Я пойду проверю, отошла ли галера.
Он осторожно выбрался на палубу. Там никого не было. Согнувшись в три
погибели, он прокрался к борту. Черная галера была уже в сотне ярдов и
направлялась к берегу, а "Дельфин", увлекаемый северо-западным бризом,
продолжал неторопливо плыть прежним курсом — правда, теперь он рыскал из
стороны в сторону, потому что никто не стоял у его руля.
Других кораблей не было видно. Алан все же поднялся на ют и осмотрел
горизонт. Между небом и землей не виднелось ни единого паруса. Пираты
бросили "Дельфин" не потому, что испугались, а потому, что уже сняли с
корабля все ценное. Но, во всяком случае, они уплыли, а это было самое
главное.
Он бросился вниз, чтобы успокоить Анджелу.
— Все в порядке! — крикнул он. — Они уплыли. На корабле нет никого,
кроме нас.
— Ш-ш-ш... Слушай! — прошептала она, хватая его за руку.
В коридоре раздавались медленные шаги, приближавшиеся к каюте. Вот
кто-то, тяжело дыша, остановился возле открытой двери...
Они уже не успеют вылезти за окно. Алан оглянулся в поисках сабли,
которую он бросил, когда они спасались за окном в первый раз. Но нигде ее не
увидел: наверное, она приглянулась кому-нибудь из пиратов. Алан схватил
табуретку... Табуретки и чужое оружие! Ведь и это уже было! Тут вновь
пробудилась его странная способность думать о смешном в минуту опасности. Он
прикинул, не основать ли ему новую школу фехтования, где он будет обучать
желающих искусству биться на шпагах и табуретках.
Однако он успел оценить положение совершенно серьезно. По коридору шел,
а вернее, брел только один человек — забытый на "Дельфине" пират, раненый
или, быть может, пьяный... Ну, с одним-то он справится!
— Вот твоя сабля, — шепнула Анджела, всовывая ему в руку эфес.
За косяк двери, словно ища поддержки, уцепились пальцы, покрытые
запекшейся кровью.
— Стой! — вскрикнула Анджела. — Осторожнее — это капитан.
Но будь это даже пират, сабля все равно не понадобилась бы: Монтано без
чувств упал на пол каюты.
— Хвала всем святым! — пробормотал он несколько минут спустя, когда
его привели в чувство и перевязали ему раненое плечо. — По крайней мере,
мой корабль и мои пассажиры целы... В чем, правда, нет моей заслуги.
— Ты сделал все, что мог, — заверила его Анджела. — Я видела, как
они на тебя набросились. Мне показалось, что ты убит.
— К счастью, так показалось и пиратам, да и мне самому тоже. Наверное,
я потерял сознание, вот как сейчас, а когда пришел в себя, бой уже кончился.
Мне надо было быстро что-нибудь придумать: ведь если бы пираты заметили, что
я жив, они увели бы меня на свою галеру, а если бы я притворился мертвым, то
вышвырнули бы за борт. Так что стыжусь признаться — я отполз в сторону и
спрятался! Чтобы капитан на своем собственном корабле — и прятался! Какой
позор!
— Но что тебе оставалось делать? — спросил Алан.
— Ну... — Монтано кашлянул. — Я буду вам весьма обязан, если вы,
когда вернетесь в Венецию, не станете об этом рассказывать.
— Когда мы вернемся, — повторила Анджела. — Наверное, ты хотел
сказать "если"?
Монтано с трудом поднялся на ноги.
— -- Дай-ка я обопрусь на твое плечо, мессер Дрейтон. Нет, я не лягу.
Место капитана на палубе. Одному богу известно, куда нас несет ветер.
Они помогли Монтано взобраться на ют. Он внимательно вгляделся в берег,
прикинул положение солнца и посмотрел на паруса.
— Если ты встанешь у руля, — сказал он Алану, — я буду давать тебе
указания, как вести корабль. Только бы не испортилась погода, и с этим
ветром мы спокойно дойдем до Рагузы. А там поднимем сигнал бедствия, и нам
пришлют помощь.
— Вот и хорошо, — заметила Анджела, которая вернулась к ним, обойдя
палубу. — Тут кто-то забавлялся с топором. Лодка изрублена чуть ли не в
щепки, и на нее рассчитывать не приходится.
— Ты не поищешь нам какой-нибудь еды? — спросил Алан. — Я умираю с
голоду, а от руля отойти не могу.
— Сейчас я накормлю вас обоих. — Она повернулась, собираясь уйти, но
вдруг остановилась и понюхала воздух. — Вы чувствуете, пахнет горелым?
Запах гари был очень слаб, потому что ветер дул с кормы. Но тут вдруг
они увидели, что над носом клубится дымок. Монтано испустил хриплый вопль:
— Сто тысяч чертей! Эти негодяи подожгли мой корабль!
О том, чтобы погасить пожар, нечего было и думать: для этого
потребовалось бы не меньше двадцати человек. К счастью, горел только нос, и
ветер не давал огню распространиться по палубе. Но, угрюмо заметил Монтано,
в трюме-то стоит безветрие, и, пожрав все внизу, пламя вырвется на палубу
прямо у них из-под ног.
Монтано поглядел на лодку и убедился, что Анджела сказала правду: плыть
на ней было нельзя.
— А не построить ли нам плот? — предложила девушка. — Как Одиссей у
Гомера.
Монтано ничего не ответил. Его не интересовали древние поэты. Сдвинув
брови, он внимательно рассматривал гористый берег.
— Бухты-то там есть, — сказал он. — Лево руля, мессер Дрейтон!
Хорошо! Пока так держать... Нам остается только идти к берегу и уповать на
бога. Может быть, мы еще успеем выбросить корабль на песок, прежде чем он
перестанет слушаться руля.
Нос "Дельфина" был теперь уже весь охвачен огнем. В солнечных лучах
танцующие языки пламени казались бледными и прозрачными. Над ними клубился
густой бурый дым. Слышался непрерывный треск, иногда заглушавшийся басистым
ревом. В воздухе пахло горящей сосной — запах, который при других
обстоятельствах мог бы показаться приятным.
Алан стоял у руля и послушно поворачивал его, повинуясь указаниям
Монтано. Слезящимися глазами он всматривался в дым. Берег как будто
приблизился. А может быть, это лишь кажется? И какой берег! Серые отвесные
утесы, изборожденные трещинами — следами бурь, хлеставших их из века в
век... Ни одной деревни, ни одного зеленого поля — лишь дикие горы, круто
обрывающиеся в море.
Неудивительно, что эти заливы и островки превратились в гнезда пиратов.
У такой земли нелегко вырвать честное пропитание.
Внезапно с оглушительным треском обрушилась мачта, прикрыв огонь
клубком парусины и снастей. На несколько секунд дым рассеялся, только по
краям паруса он продолжал завиваться спиралями. И Алан в первый раз смог
рассмотреть два угрюмых мыса, между которыми полз теперь "Дельфин". Но тут
десятки огненных копий пронзили снизу упавший парус, и пламя с новой яростью
взметнулось к небесам. Покрасневшие глаза юноши снова опалило жаром, и он
уже ничего не мог разобрать сквозь клубящуюся впереди черную завесу дыма.
— Так держать, мессер Дрейтон! — Плечо Монтано, вероятно, сильно
болело, но он не показывал вида. Он все еще был капитаном этих пылающих
обломков, которые прежде были его кораблем, и, пока они держались на воде,
он не мог думать о себе. — Еще лево руля! Еще! Я когда-то заходил сюда за
водой. Тут в море впадает река, и есть песчаный пляж... Может быть, мы еще
успеем.
Дело решали секунды. В узком заливчике ветра почти не было, и "Дельфин"
совсем потерял ход. С томительной медлительностью он тащился мимо высоких
обрывов. "Если тут устье реки, — подумал Алан, — то, наверное, нам еще
мешает встречное течение".
А пожар продолжал бушевать. На корме теперь было трудно стоять из-за
сильного жара. Пламя охватило уже середину корабля и колеблющейся завесой
протянулось от борта до борта. Анджела, вся в саже, спотыкаясь и кашляя,
вскарабкалась по трапу наверх. Она сгибалась под тяжелой ношей.
— Если мы доберемся до берега, нам понадобятся наши дорожные сумки, --
сказала она, — и я захватила кое-какие съестные припасы.
— Умница, — буркнул Алан и добавил про себя: "Только как бы ее не
обманула надежда!"
— Круто право руля! — скомандовал Монтано. — Если это нам не
поможет, придется добираться до берега вплавь. Держи по ветру и иди вон на
те пески.
Алан поспешил выполнить команду. Медленно, словно не желая признать
свое поражение, "Дельфин" подчинился рулю и повернул. Уцелевший парус задней
мачты надулся, и корабль прибавил ходу. Но огонь уже подобрался к корме и
лизал подножие лестницы — этого противника не могла отогнать никакая сабля.
Анджела прижалась к борту, закрывая лицо от палящего жара. Монтано положил
руки на руль.
— Уступи мне место, мессер Дрейтон.
— Но твоя рана...
— К рулю стану я, — сказал Монтано с печальным достоинством. — Раз
уж мой корабль приходится выбросить на берег, это должен сделать я.
И Алан отошел в сторону. Они уже находились в устье небольшой речки. По
обеим ее сторонам под утесами тянулись золотистые пляжи.
— Вы промокнете, — сказал Монтано, — но вы не утонете. Он говорил
несколько виноватым тоном, как капитан корабля, извиняющийся перед
пассажирами за причиненное им незначительное неудобство.
Точно выбрав момент, Монтано, стиснув зубы от боли, резко переложил
руль. "Дельфин" повернул и встал почти поперек реки. Раздался скрежет,
корабль дернулся и замер. Алан поглядел вниз и увидел, что корма почти
касается каменной россыпи. До нее было всего несколько ярдов.
— Вон там лежит веревочная лестница, — сказал Монтано, не поворачивая
головы.
Алан отыскал ее и, привязав к корме, сбросил вниз.
— Столько-то ты можешь проплыть? — с тревогой спросил он Анджелу.
— Ну конечно.
— Тогда спускайся. — И он помог ей перелезть через борт. На мгновение
ее заслонила нависающая палуба, и в следующую секунду Алан увидел, что она
уже подплыла к камням и выбралась на них.
— А твоя рана, синьор, не помешает тебе? — начал он, обернувшись к
Монтано, но капитан куда-то исчез.
Оставаться на юте было опасно. Горячие доски под ногами уже начинали
обугливаться. Лестницы исчезли в густом дыму. Алан попробовал крикнуть, но
поперхнулся от едкой гари и закашлялся.
Огонь отогнал его к борту. Ну что же, если капитан решил героически
погибнуть со своим кораблем, спасти его было уже невозможно, а гибнуть сам
Алан не хотел. Он начал спускаться по веревочной лестнице. Из окна каюты
тоже валил дым, и Алан спрыгнул в холодную воду. Задыхаясь и отплевываясь,
он ухватился за руку, которую протянула ему Анджела, и выбрался на камень
рядом с ней.
— А где капитан? — спросила она сурово. — Неужели ты бросил его там,
раненного?
— Это он меня бросил. — Алана обидел ее тон.
— Вот он! — с облегчением воскликнула Анджела. Капитан тяжело плыл к
ним, словно подбитая утка. Они спрыгнули с камня, вошли в мелкую воду и
помогли ему выбраться на сушу, обнаружив при этом, что плыть ему мешало не
только раненое плечо, но и узел, который он толкал перед собой.
— Пришлось вернуться за этим, — еле выговорил он, задыхаясь.
— Очень хорошо. А теперь дай-ка я сниму повязку и погляжу, не попала
ли в рану соленая вода.
— Сейчас, сейчас, синьорина, — отмахнулся от нее Монтано и, присев на
корточки, стал развязывать свой узел. — Это поважнее раненого плеча.
— Да уж завязано, во всяком случае, гораздо лучше, — великодушно
признала Анджела. — А что это? Что-нибудь очень ценное?
Монтано кивнул. С лихорадочной быстротой он сдернул последнюю тряпку.
— Цела! — радостно воскликнул он. — И ничуть не промокла!
С нежностью любящей матери, отыскавшей своего пропавшего ребенка, он
начал осторожно переворачивать страницы "Путешествий" Америго Веспуччи.
Глава десятая. И ОТ ДЕВУШЕК ТОЖЕ БЫВАЕТ ПОЛЬЗА
Алан никак не мог понять, откуда все они вдруг взялись. При взгляде на
эти голые серые горы, исчерченные лиловыми тенями, казалось, что здесь не
сумеет прокормиться и кузнечик — не то что человек. А теперь к воде со всех
сторон бежали люди — мужчины в узких белых штанах и куртках, украшенных
черной вышивкой, в алых кушаках и сверкающих серебряных ожерельях; за ними
женщины в черных платьях и пестрых, разноцветных платках, удивительно
подвижные, несмотря на длинную одежду; а впереди, по бокам и сзади, — толпы
ребятишек.
Тут Алан сообразил, что "Дельфин" уже больше часа был настоящим
плавучим маяком — столбом дыма, который был виден на многие мили по всему
берегу. Наверное, пастухи в горах и рыбаки, чинившие сети на берегу, долго
следили за горящим кораблем. Когда же он исчез в заливе, все зрители
устремились туда.
— Они не нападут на нас? — спросил Алан у Монтано. — Ты понимаешь,
что они говорят?
— Я знаю десятка два здешних слов, — рассеянно ответил капитан. --
Моряк поневоле учится многим языкам.
Он, не отрывая глаз, смотрел на свой гибнущий корабль. Шпангоуты
торчали, как обугленные ребра, и борта догорали над самой водой. Вокруг
плавали обломки, и местные жители уже начали вылавливать их. В воздухе, как
серые снежинки, кружили хлопья пепла.
Однако капитану не пришлось служить толмачом. На берег неторопливо
спустился бородатый священник — достоинство не позволило ему, подобрав
рясу, пуститься бегом вслед за своими прихожанами, и, хотя, как и все
служители православной церкви, он не изучал латыни, оказалось, что он легко
и свободно говорит по-гречески. Белокурые волосы Алана его очень удивили, и
он удивился еще больше, узнав, что юноша — англичанин. Алан поспешил
объяснить, что Анджела — тоже английский юноша и не знает никакого другого
языка, кроме английского. Тут Анджела бросила на него негодующий взгляд и
гневно спросила по-латыни, не желает ли он, чтобы она вообще молчала. Алан
ответил, что вовсе не хочет мешать ее участию в беседе, но чем меньше она
будет разговаривать в присутствии посторонних, тем легче ей удастся скрыть,
что она не юноша. Анджела возмущенно фыркнула, забыв, что благовоспитанной
девице подобает сдержанность.
— Вы должны извинить мою паству, — сказал отец Николай, указывая на
мужчин, собиравших обломки. — Край тут бедный, а нас к тому же грабят
пираты, как они ограбили вас, и еще турки. До леса отсюда далеко, и каждый
кусочек дерева — для нас большая ценность.
— Пусть берут все, что сумеют добыть, — сказал Монтано, когда Алан
перевел ему слова священника. — "Дельфина" больше нет. Я остался без
корабля. — И, повернувшись спиной к заливу, он последовал за священником,
который вызвался проводить их в деревню.
Это и правда была бедная деревушка — на крутом обрыве над рекой
лепилось с полсотни побеленных хижин. Под обрывом, там, где зимние разливы
нанесли слой плодородной земли, виднелось несколько узких, тщательно
обработанных полей; на них уже созревала рожь. Выше по обрыву стояла
маленькая церквушка, такая же простенькая и беленая, как и хижины, но с
неожиданно высокой колокольней, которая, как они узнали позже, служила не
столько приютом старому надтреснутому колоколу, сколько сторожевой башней.
Отец Николай жил в хижине рядом с церковью, и на ее пороге их встретила
добродушная старушка — его жена. Но она только ласково улыбалась им, так
как не знала никаких языков и не могла даже поздороваться с ними. Увидев ее,
Алан сперва даже немножко растерялся: он был католиком, а католическим
священникам жениться запрещалось. Но он тут же вспомнил, что у православной
церкви правила совсем иные.
Как ни бедна была деревушка, гостеприимство ее жителей поистине не
знало предела. Трете чужестранцев были гостями священника, и против этого
никто не спорил, однако каждый собирался попировать с ними и торопился
принести свою долю угощения. Не прошло и получаса, как на вертелах уже
жарились целые бараны. Один рыбак принес форель, другой — морскую рыбу, а
женщины притащили довольно тощих кур. Они принесли и большие миски с мягким
кисловатым сыром.
Не были забыты ни вино, ни музыка. Несколько мужчин явились с
однострунными гуслями, напомнившими Алану старинные деревенские лиры,
которые он видел у себя на родине, в Йоркшире.
По-видимому, деревня решила отпраздновать это редкое событие. В
маленькой хижине отца Николая могло поместиться не больше тридцати человек,
и остальные устроились в чистеньком дворике, иногда заглядывая в дверь,
чтобы еще раз посмотреть на чужестранцев, прибывших из-за моря, а все
остальное время с удовольствием болтая о собственных делах в тени олеандров.
В хижине, когда жаркое было готово, почетным гостям подали невысокие
табуреты. Алан и его друзья попытались сесть на них, но оказалось, что они
ошиблись: на табуретки полагалось опираться локтями, сиденьем же служил
глиняный пол. Они уселись, как требовал обычай, и начался пир. Еда заняла не
больше двух часов, но еще долго после наступления темноты пирующие
продолжали пить вино, слушать музыку и танцевать.
Алан очень обрадовался, когда гости после долгого дружеского прощания
наконец начали расходиться и священник сказал:
— Вы, наверное, хотите отдохнуть.
Он проводил их в соседнюю комнату, служившую спальней. В ней не было
никакой мебели, но деревянный пол был чисто вымыт. Они уже подумали, что им
придется спать прямо на полу, но отец Николай поднял фонарь повыше и показал
им свернутые овечьи шкуры, которые висели на стене. Он помог им устроиться,
а потом расстелил оставшуюся овчину в свободном углу для себя и своей жены.
Но Алан заснул прежде, чем он успел погасить фонарь.
На следующее утро они проснулись поздно и тут же начали обсуждать свои
дальнейшие планы.
— Попробуем добраться до Рагузы, — сказал Монтано. — Оттуда вы
можете продолжать свое путешествие, как и собрались. А мне надо будет
явиться к венецианскому посланнику, рассказать, что случилось, и найти
корабль, отправляющийся в Венецию.
— Рагуза? — Священник, услышав знакомое название, махнул рукой в
сторону гор. — Путь туда долгий, и дорогу найти нелегко.
— Спроси его, не согласится ли отвезти нас туда кто-нибудь из рыбаков,
— сказал Монтано.
Отец Николай объяснил, что это невозможно, — им придется добираться по
суше, но он подыщет им хорошего проводника до следующего селения.
— Проводника? — повторила Анджела. — А зачем нам нужен проводник?
Рагуза находится на берегу моря, и мы тоже. Рагуза лежит к югу отсюда. Надо
только следить, чтобы море было все время справа от нас, и...
— Моя милая... милый, хотел я сказать, — ласково заметил Алан, --
быть может, ты вспомнишь, какой здесь берег. Он весь изрезан, и если мы
пойдем, огибая каждый залив и каждую бухту, то будем идти еще на
рождество...
— Ну ладно, ладно, замолчи!
Был уже полдень, когда явился проводник — дюжий молодой пастух,
дружески им улыбнувшийся. Поскольку ему приходилось пускать в ход эту улыбку
каждый раз, когда он хотел выразить свою симпатию к чужеземцам, языка
которых не знал, у него, должно быть, в конце концов очень устали губы.
Отец Николай, которому вторила вся деревня, долго уговаривал их
погостить у них еще денек, еще недельку, а лучше бы и целый год. Нельзя же
идти по горам в такую жару! Пусть лучше они отдохнут в саду под олеандрами
после своих страшных приключений, а вечером можно будет опять устроить
праздник. Однако путешественники были тверды в своем решении. Они, наконец,
распрощались со всеми (гостеприимные хозяева наотрез отказались взять деньги
за угощение и кров), и пастух повел их по усыпанной камнями долине к горам.
Они шли весь день, почти до самой темноты, и, хотя их проводник шагал
неторопливо, оказалось, что они прошли порядочное расстояние. После первой
долины они спустились в другую и, не останавливаясь, поднялись по
противоположному склону. Взобравшись на гребень, они с удивлением увидели
прямо перед собой море. Пастух улыбнулся до ушей и повернул на восток. Они
обогнули залив, перешли вброд речку, где вода доходила им до пояса, две мили
брели по гальке и к ночи добрались до рыбачьей деревушки.
По-видимому, их проводника тут хорошо знали. Он долго что-то объяснял
столпившимся возле него людям. Затем высокий одноглазый человек средних лет,
чья зловещая наружность, как оказалось впоследствии, совершенно не
соответствовала его характеру, обратился к ним на ломаном итальянском языке:
— Добро пожаловать, синьоры! Вы переночуете у нас, а утром я сам
покажу вам дорогу в Рагузу.
Их проводник что-то сказал одноглазому, и тот добавил:
— Он просит меня передать вам его прощальный привет — ведь он не
знает вашего языка.
— Но неужели он пойдет назад ночью? — воскликнула Анджела. — Ведь
это же так далеко!
— Сейчас полнолуние.
Пастух, очевидно, догадался, о чем идет речь, и его освещенное фонарем
лицо расплылось в веселой улыбке.
Путешественники хором начали его благодарить. Они протянули ему
серебряную монету, зная, что здесь, в горах, любые деньги — уже богатство.
Но пастух только покачал головой и снова улыбнулся. Затем, поклонившись им и
попрощавшись с обитателями деревни, он повернулся и скоро исчез в темноте.
Путешественники ночевали в доме одноглазого, который пользовался в
деревне всеобщим уважением, потому что когда-то был моряком и побывал даже в
Венеции и Сицилии. Хотя жена отца Николая искусно перевязала рану Монтано,
после долгого дня ходьбы по жаре она вновь разболелась. Гостеприимный хозяин
переменил повязку, а затем, угостив их простым, но обильным ужином и
подробно обо всем расспросив, постелил им постели, и скоро они уже спали
крепким сном усталости.
На другой день они отправились в путь еще на заре. Хотя они проснулись
очень рано, их хозяин Милош уже был готов, и за его великолепным алым
кушаком торчал кинжал с серебряной рукояткой. Они вновь повернулись спиной к
морю и начали карабкаться по крутым склонам.
Горы здесь уже не были такими бесплодными. Во многих местах они заросли
вереском, и Алан вдруг с тоской вспомнил родные йоркширские пустоши. Вокруг
цвели голубой тимьян и мята, наполнявшие воздух сильным благоуханием, когда
их топтали неосторожные ноги. Звонко трещали невидимые цикады, а пестрые
бабочки то садились на цветы, то снова взлетали, кружась в воздухе.
Иногда между двумя вершинами позади мелькала ослепительная синь моря, а
впереди и по бокам громоздились горы — бесконечные горы всевозможных
цветов: зеленые там, где росла трава или кусты, золотистые, бурые или серые
там, где ничего не росло, лиловые вдалеке и все испещренные белыми пятнами
еще не растаявшего снега..
Ни Монтано, ни Милош не замечали окружающей красоты. Это не удивило
Алана. Ему редко приходилось встречать людей, которым нравились бы горы и их
дикое величие — они были просто помехой, да к тому же еще опасной. По
мнению таких людей, только безумец мог отправиться в горы с единственной
целью полюбоваться А открывающимся оттуда видом. Но теперь, разговаривая с
Анджелой, Алан убедился, что он не одинок в своей странной любви к горам.
Там, где позволяла ширина тропы, они шли парами — Милош и Монтано
обменивались воспоминаниями о кораблях и море, а Анджела и Алан болтали на
самые разные темы или восторженно цитировали отрывки из приходивших им на ум
греческих стихотворений.
— Этот пейзаж напомнил мне прелестные строки Алкмана, — сказала
Анджела. — Ты помнишь?
Спят вершины высокие гор и бездн провалы,
Спят утесы и ущелья...
— Еще бы! А эти его стихи:
Часто на горных вершинах, в то время как
Праздник тешил бессмертных...[1]
Ведь правда, так и кажется, что вон на той снежной вершине собрались
боги — и Зевс, и Гера, и Афина, и все остальные — и пьют там свой нектар?
[1] Перевод В. Вересаева.
— Если бы я не знала греческого языка, — воскликнула Анджела, — как
это было бы ужасно!
— Однако его не знает почти никто в мире.
Монтано, не слишком хорошо понимавший, о чем они говорят, но уловивший
несколько слов, обернулся и сказал:
— Не понимаю, что вам за охота без конца говорить про греков. Видел я
нынешних греков — люди как люди. Неужто их древние мертвецы были лучше?
Молодые люди возмутились и попробовали его переубедить. Но ни стихи, ни
философские диалоги не произвели на капитана ни малейшего впечатления.
— Заумь какая-то! — заявил он. — Может, кому-нибудь это и нравится,
да только не мне. Я тут не вижу смысла.
— Я знаю стихотворение, которое, наверное, придется тебе по вкусу, --
заметила Анджела с лукавой улыбкой, — хотя автором его был грек Гиппонакс.
— И слушать не хочу!
— Всего две строчки:
Дважды в жизни мила нам бывает жена --
В день свадьбы, а после в день похорон.
Впервые за время их знакомства они услышали, как смеется их унылый
капитан.
— И то правда! — воскликнул он. — Моя меня совсем заклевала. Вот
почему все дельные люди уходят в моряки.
Алан воспользовался переменой в настроении Монтано и напомнил ему, что
греки были лучшими мореходами своего времени и почти все средиземноморские
порты, в которых ему довелось побывать, были основаны именно греками. Они
были открывателями и исследователями новых земель — Колумбами и Веспуччп
своей эпохи.
Анджела процитировала ему слова Перикла, обращенные к афинянам:
— "Мы заставили море и сушу служить дорогой нашего дерзания и повсюду
оставили несокрушимые памятники сотворенного нами добра и зла".
— Хорошо сказано! — сдался Монтано. — Ты мне это напиши, когда мы
устроим привал. — И грустно добавил: — Самая подходящая надпись для
могильной плиты нынешнего морехода.
Некоторое время они шли молча. Затем Алан сказал Анджеле:
— Да, ты права. Люди, не знающие греческого языка, теряют очень
многое, и все же у большинства нет никакой надежды его выучить.
— Это судьба, — ответила она. — Тут уж ничем не поможешь.
Вдруг Алан даже замедлил шаг, потрясенный неожиданной мыслью. Так
просто, и все же никто не попробовал...
— Ничем? — переспросил он. — А что, если...
— Ну?
— Твой дядя Альд посвятил свою жизнь тому, чтобы печатать произведения
греческих авторов. Быть может, мое призвание в том... чтобы переводить их.
— На латынь? Но ведь уже...
— Нет-нет! На английский.
— Английский?!
Удивление девушки было столь нелестным, что национальная гордость Алана
возмутилась.
— Ну и что? — воскликнул он. — Чем английский хуже других языков? У
нас есть и свой великий поэт — Чосер...
— Ты прав, — перебила она. — Извини меня. Это само собой разумеется.
Быть гуманистом — вовсе не значит отгораживаться греческим и латынью от
всего остального. Мы должны развивать и наши собственные языки. Мы должны
идти вперед, а не жить в прошлом.
И Алан, поднимаясь по склонам, заросшим лиловым и оранжевым шалфеем,
думал теперь только о своей новой мечте.
К полудню они увидели деревню на противоположном берегу реки, слишком
глубокой, чтобы ее можно было перейти вброд. Не было ни лодки, ни парома, и
они перебрались через реку местным способом — на надутых бурдюках, стараясь
поменьше промокнуть.
На мелководье у деревни женщины стирали одежду, пользуясь вместо мыла
печной золой. К Милошу подошло несколько мужчин, и, поговорив с ними, он с
тревогой обернулся к своим спутникам.
— Они нас накормят, — сказал он, — но долго здесь оставаться нельзя.
— Почему? — спросил Монтано.
— Говорят, неподалеку бродят турки, а нам с ними встречаться ни к
чему.
Устроившись в тени большого кипариса, они наспех перекусили, а затем,
вскинув на плечо дорожные сумки, зашагали дальше.
Через два часа они добрались до перевала — узкой расселины,
расколовшей могучий горный кряж. Перед ними открылись две долины, густо
поросшие соснами. С камня неподалеку поднялся старик пастух и поздоровался с
ними. Милош заговорил с ним, и старик принялся что-то возбужденно объяснять,
то и дело указывая на восточную долину. Милош вернулся к остальным.
— Дальше идти нельзя, — сказал он хмуро.
— Там турки? — спросил Алан.
— Да. По восточной долине бродит отряд янычар. Видите дым? Это они
сожгли деревню.
— Так что этот путь на Рагузу нам закрыт? Ну, а другая долина? Там
тоже турки?
— Нет.
— А она нас к Рагузе не выведет?
Милош несколько секунд колебался.
— Да, — сказал он наконец. — Кажется, там есть хорошая дорога по
берегу реки.
— Ну, так почему же нам нельзя пойти по ней?
— Там живут плохие люди. Ну, может, — добавил он, стараясь быть
беспристрастным, — они не хуже всяких других, да только у нас с ними
кровная вражда. Она началась двадцать пять лет назад. Они убили шестнадцать
наших, ну, а мы зато убили у них двадцать два человека.
— Вендетта? — спросил Монтано. — А из-за чего?
— Да я уж не помню, с чего она началась.
— Какое безумие! — воскликнул Алан. — Трудно представить людей
добрее твоих земляков, и все же вы убиваете друг друга, хотя давно забыли,
из-за чего, собственно, началась ссора.
Милош пожал плечами.
— Таков обычай нашей страны. Конечно, — прибавил он с достоинством,
— он может показаться варварским и жестоким людям вроде нас с вами, которые
повидали мир, но это дела не меняет: если я спущусь с вами в западную
долину, живым я оттуда не вернусь.
— Я думаю, отсюда мы сами сумеем найти дорогу. И ведь мы в вашей ссоре
не участвуем, так что нам они не сделают ничего плохого.
— Это как сказать! Может, им уже известно, что вас сюда привел я. --
Милош указал на дальний склон. — Отсюда, конечно, не видно, но уж там,
наверное, прячется дозорный. И если вы спуститесь в их долину, они с вами
расправятся так же, как с любым из нас. Есть только один способ...
Погодите-ка!
Он снова подошел к старому пастуху и заговорил с ним. Но старик вдруг
выразительно замотал головой.
— Значит, и этот способ не годится, — сделала вывод Анджела. И она не
ошиблась.
— Нам придется вернуться назад, — сказал Милош. — Старик живет
неподалеку отсюда. Я думал, он позволит двум своим внучкам проводить вас, но
он и слышать об этом не хочет.
— Ну, а чем они нам помогли бы? — с любопытством спросил Алан.
Милош с удивлением поглядел на него.
— Эти люди, конечно, наши враги, но они не какие-нибудь кровожадные
дикари. Наши женщины могут свободно проходить через их долины. Они даже и
меня не тронули бы, будь со мной женщина. Мы верим, что тень женщины — это
всемогущая защита.
— Значит, — лукаво спросила Анджела своим низким голосом, — будь с
нами женщина, нам не грозила бы никакая опасность?
— Да, никакая. Но ведь старик сказал, что не пустит внучек.
— Нам незачем их затруднять, если они согласятся продать какое-нибудь
из своих старых платьев.
Милош уставился на нее своим единственным глазом, а она, заметив, что
он начинает догадываться, в чем дело, звонко рассмеялась и, повернувшись к
Алану, съязвила:
— Как видишь, и от девушек б...
