Димитр Ангелов. Когда человека не было
страница №3
...и-ши, - такое же впечатление произвелона нее количество ри-ми и такое же чувство страха и тревоги охватило ее. И
под влиянием этого внезапно мелькнувшего воспоминания она вдруг
наклонилась, выхватила у себя из под ног ветку и изо всех сил махнула ею
по наседающим трупоедам.
После нескольких ударов листья оборвались, остались голые сучья,
махать которыми было гораздо легче. И произошло нечто такое, чего она не
могла предположить и ожидать: при каждом быстром взмахе ветки многие ри-ми
взвизгивали и падали неподвижно, многие отскакивали с еще более жалобным
воем. Свист ветки, вой, визг, тупой хруст и яростный рев - все это слилось
воедино.
Сознание у чунга было немного медлительнее, чем у помы; поэтому он
был совершенно ошеломлен тем, что она сделала, и изумленно глядел на нее.
Это позволило нескольким ри-ми напасть на него. Он хрипло заревел,
подскочил и, быстро взмахнув передними лапами, размозжил несколько голов,
переломил несколько шей и отбил нападение. И под влиянием странной смеси
подражания, инстинкта и внезапного понимания того, что сделала пома, он
тоже наклонился, схватил ветку и, в свою очередь, начал колотить ею
свирепо нападающих ри-ми.
Хищники поняли, что проигрывают бой: ветки в передних лапах у обоих
чунгов метались во все стороны и обрушивались смертельными ударами на
головы и спины врагов. Земля была усеяна трупами множества убитых ри-ми. И
всякий из них, попытавшись приблизиться к кучке веток и к обоим чунгам,
оказывался сбитым сильными взмахами этих веток.
Ри-ми перестали нападать, отступили, и кольцо их блестящих в полутьме
глаз расширилось. Они подняли к небу острые мордочки и протяжно завыли:
те, которые своей численностью прогоняли горбатых хе-ни, должны были
признать себя побежденными и отступить.
А чунг и пома, выпрямившись у могилы своего первенца, стиснув в
передних лапах по длинной ветке с оборванными в битве листьями, стояли
вплотную друг к другу и дышали тяжело, но успокоенно. В пальцах передних
лап у них появилось ощущение, которого они еще не разу не испытывали:
ощущение силы, непобедимости...
Глава 11
ГРАУ БЕЖИТ
Причины всех предметов и явлений чунги находили в нуждах своего
собственного существования. Если в лесу были деревья, а на ветках у них
плоды, то, по мнению чунгов, это было лишь для того, чтобы они могли
спасаться от сильных, свирепых зверей и утолять голод. Если с неба падал
дождь, то лишь для того, чтобы наполнять водою дупла и чтобы чунги могли
пить, не спускаясь на землю. Других причин у предметов и явлений не было.
Они не останавливались на вопросах: почему на некоторых деревьях не
бывает плодов, а только листья; почему, когда становится темно, белое
светило исчезает с неба; почему одни животные питаются мясом убитых ими, а
другие - только травой и листьями. Чунги не могли ответить ни на один из
этих вопросов, потому что такие вопросы вообще не существовали для них.
Но они могли вполне ясно судить о последствиях какого-либо известного
им явления. Например, они очень хорошо знали, что когда идет дождь, то
дуплистые стволы наполняются водой, что на открытом месте можно промокнуть
от дождя; что если с силой бросить орех о ствол дерева, то орех
расколется; что, если при встрече с грау чунг не успеет взобраться на
дерево, он будет убит и съеден. Таким образом, для чунгов предметы и
явления, не имея причин, имели основания и последствия. Все остальное было
лишь догадкой; то, чего не могло им открыть первобытное сознание, открывал
инстинкт.
При нападениях со стороны ми-ши и ри-ми чунг и пома пользовались
веткой бессознательно. Они действовали инстинктивно и случайно. Но если
причинные объяснения лежали за пределами их первобытного сознания, зато
последствия были вполне ясны. Если крепко зажать в передних лапах
сломанный сук и, сильно замахнувшись, ударить им какое-либо животное, то
это животное умрет. Этот вывод возник в сознании чунгов как внезапный
проблеск и по своему значению не имел себе равных.
Впрочем, все это было не мыслью, а нестройным сплетением отдельных
схожих случаев и их последствий. Было скорее мгновенным пониманием
случившегося, неожиданной догадкой, охватом видимого.
Но и этого было довольно, чтобы весь лес и все животные в нем пришли
в изумление: в просветах между огромными, беспорядочно разбросанными
деревьями стали бродить два чунга, ничего не боясь, не желая знать о
сильных, свирепых хищниках. Крупные, широкоплечие, они двигались,
выпрямившись, на задних лапах, а в передних держали по длинному суку. С
приплюснутыми, ушедшими в плечи головами, с безобразными красноватыми
лицами, со впалыми блестящими глазами и могучими челюстями, они были
страшны, когда замахивались суком на всякого встретившегося им зверя и
издавали яростный рев.
Один гри набросился на них и стал бороться с ними не на жизнь, а на
смерть, но, когда боролся с одним, другой раздробил ему голову ударом
своей палицы. Гри упал и больше не повторял нападения. Один ланч был убит
всего несколькими ударами. Незавидной была участь другого гри: он разинул
пасть, но не успел укусить их, как упал с перебитым позвоночником.
Словно какая-то бешеная злоба охватила этих двух чунгов, ибо они с
безрассудной смелостью вступали в борьбу со всякими, случайно
встретившимися или обнаруженными в логовище хищниками. И каким-то
необъяснимым чудом палицы у них в передних лапах взлетали над хищником, и
тот падал с раздробленной головой или с переломанной спиной. А двое
чунгов, не обращая внимания на кровавые раны, полученные ими в этих
жестоких битвах, бродили среди деревьев с утра до вечера. У помы это было
выражением неутолимого и неосознаваемого мстительного чувства,
порожденного смертью детеныша и обманутым материнством.
Странное бесстрашие чунга и помы увлекло и других чунгов, и они снова
спустились на землю. В первое время, не понимая, зачем чунг и пома носят
ветки в передних лапах, они тоже схватили по ветке, но потом бросили как
помеху в передвижении по земле. Вскоре то же сделал и чунг. И только пома,
одна из всех, продолжала носить с собой толстый сук и ходила только на
задних лапах, так что часто отставала от остальных.
Привлеченные удобствами и изобилием пищи на земле, непреодолимо
притягивавшей их, увлекаемые безрассудной смелостью чунга и помы, чунги во
множестве спустились с деревьев и двигались сплошной стаей. Испуганные их
численностью, многие сильные, свирепые хищники убегали при одном их
появлении. Стали убегать те самые звери, которые раньше только нападали. А
от этого чунги стали еще более смелыми и дерзкими.
Как-то случилось, что перед ними неожиданно выскочил вонючий жиг.
Пораженный их численностью, он выпучил на них испуганные глаза, а потом
вдруг взмахнул длинным хвостом и убежал. Чунги подгоняли его радостными
криками: не потому, что могли или хотели настичь его, - жиг и без того
никогда не осмеливался нападать на них, - а потому, что не могли подавить
чувства необыкновенного восторга и радости, увидев, как хищник убегает от
них.
А когда чунгам удалось подразнить мута, они впали в такое состояние,
какое бывало у длиннохвостых чин-ги. Они быстро окружили его, махали на
него передними лапами и громко всхлипывали. Разъяренный этим всхлипыванием
и движениями их лап, мут завертелся, выбирая, в какое из этих досаждающих
существ вонзить свой страшный рог, а потом бешено кинулся на них. Чунги
кинулись во все стороны и забрались на деревья. Близорукий мут, сопя,
пробежал совсем близко, но не заметил их и не ударил страшным рогом, а
только взрыл землю своими тяжелыми, твердыми копытами. Чунги запрыгали ему
вслед и снова громким всхлипыванием привлекли его внимание и заставили
вернуться. С яростными, налитыми кровью глупыми глазами мут снова кинулся
на них, а чунги снова попрятались на деревьях. Эта бесполезная погоня то
вперед, то назад продолжалась до тех пор, пока усталость не победила
глупую ярость мута. Он остановился, задыхаясь и покачиваясь, вывесив
длинный красный язык. Чунгам надоело дразнить его, они забыли о нем и
ушли.
Однажды среди деревьев перед ними мелькнуло пестро-серое тело гри.
Охваченные смешанными чувствами страха и отваги, чунги сбились в густую
толпу, разинув свои широкие пасти и заревели во все горло. Поза гри
выразила удивление - такого случая с ним еще не бывало. Для него было
несомненным, что всякий раз, когда он появится и нападет, чунги должны
убегать.
Вдруг, неожиданно для всех, пома выскочила вперед и двинулась к нему
короткими высокими скачками, размахивая толстым суком, зажатым в передней
лапе. В следующий миг за нею поскакал и чунг, а за ним и все остальные,
яростно ревя и коротко подскакивая.
Удивление гри превратилось в нерешительность, нерешительность в
тревогу. Чунги явно намеревались поймать его и задушить передними
лапами... И он поджал хвост и убежал, провожаемый яростным ревом чунгов.
Так жестокий, кровожадный, опасный хищник был прогнан спустившимися на
землю чунгами. И оттого они стали еще смелее.
Сознание помы смогло связать отдельные случаи защиты веткой в единую
цепь, и у нее возникла догадка, что веткой можно убить всякого зверя,
ударив его по голове или по спине. А отдельные случаи этой защиты были
ясны сами по себе: однажды она убила грау, во второй раз спаслась от
нападающих ри-ми, убив множество их, а теперь от нее убежал и кровожадный
гри. Значит, веткой можно не только убить, но и прогнать зверя.
Поэтому своей смелостью она превосходила всех чунгов, вместе взятых:
в то время как прочие чунги при нападении чудовищно сильного, разъяренного
мута разбежались и попрятались по деревьям, пома дождалась его нападения и
замахнулась веткой перед самыми его глазами, ударив по рогатой морде с
такой силой, что она издала тупой звук. Но вразрез с тем, чего она
ожидала, мут взревел, подбросил ее своим страшным рогом раз, два, три
раза, а потом начал топтать ее и швырять по земле. И пома ясно поняла, что
теперь ей не поможет ни ее сила, ни ветка, ни чудесная способность
хвататься всеми четырьмя лапами. От ужаса и боли она забыла не только о
ветке, но и обо всем остальном.
На миг чунги остановились как вкопанные: неожиданность того, что
случилось с помой, ошеломила их. Никто из них не ожидал, чтобы мог найтись
чунг, осмеливающийся встать перед разъяренным мутом, или чунг, не могущий
избежать нападения глупого рогача. Потом, побуждаемые догадкой о том, как
спасти пому, они заревели и запрыгали, чтобы отвлечь внимание взбешенного
мута от помы. Некоторые пробегали у самой его морды, громко крича при
этом, и исчезали.
Разъяренный зверь оставил пому, вперил в ближайших чунгов налитые
кровью глаза и, как чунги и ожидали, кинулся за ними. Чунги мигом
разбежались и скрылись среди деревьев. Дальние ревом и прыжками
подманивали его к себе, отвлекая от помы. Другие заманили его еще дальше.
И пома была спасена от верной смерти, - ведь ей нечего было
противопоставить страшному рогу и твердым копытам грузного мута.
Но она дорого заплатила за свою смелость: грудь у нее была изорвана,
бедренная кость одной задней лапы почти совсем оголена, кисть другой
задней лапы размозжена, правое плечо ободрано. Кровь заливала ей лицо,
пальцы, шерсть. Сознание мутилось от страшной боли. Она лежала на земле,
кости у нее были раздроблены, она не могла даже приподняться и сесть.
Чунги сгрудились около нее, урча и мигая глазами. Смотрели и ждали,
когда она умрет, чтобы тогда забросать ее ветками и протяжно зареветь.
В это время к столпившимся чунгам подкрадывалась все ближе и ближе
огромная рыжая тень грау. Хищник тихонько ступал мягкими лапами и крался
между деревьями и кустами совсем бесшумно, не отрывая от чунгов злобного
взгляда. Он старался сдержать мурлыканье, с которым предвкушал
удовольствие прыгнуть на ближайшего чунга и впиться ему в горло зубами.
Но когда грау был уже совсем близко от них, а они его еще не
заметили, его охватила какая-то нерешительность. Он еще раз окинул их
взглядом и увидел вполне ясно целое скопище чунгов - столько, сколько ему
не встречалось. Удивляясь и не решаясь, он смотрел на них и уже подбирался
для прыжка, но не прыгнул, а только слабо, нерешительно зарычал. В этот
миг один из чунгов увидел его, и из груди у него вырвался громкий рев.
Чунги сразу вздрогнули, обернулись к нему, и кровь застыла у них в жилах.
Грау был так близко, что, если они решатся повернуться к нему спиной
и побежать, он сразу сможет прыгнуть на спину любому из них. А так, лицом
к лицу с ним, они смогут защитить себе горло передними лапами, когда он
прыгнет на них. И они остались неподвижными, устремив взгляды на свирепого
хищника, который все еще не прыгал на них, а только сдавленно рычал.
Это длилось недолго, но чунгам показалось, что времени прошло
много-много. Потом, скорее инстинктивно, чем в результате какого-либо
решения, чунги сбились в плотную толпу, прижались друг к другу могучими
телами. Но никому и в голову не приходило поискать для защиты ветку или
наклониться и взять сук, который носила пома. Потом они все вдруг громко
заревели и густой толпой двинулись к хищнику, размахивая передними лапами.
Никогда еще лес не видел такой картины: чунги нападали на грау.
Никогда ни одно животное не видело ничего подобного: чунги пошли на грау.
Сам грау не помнил ничего такого. Жестокому хищнику это показалось совсем
непривычным, даже невозможным. Он смотрел и не мог поверить: вместо того
чтобы убегать, чунги шли на него.
Но то, что казалось грау невозможным, было для чунгов единственной
возможностью спастись: они должны были испугать хищника своей
численностью, а для этого - действовать совместно и дружно. И потому,
собравшись вместе, вытянув короткие шеи вперед, разинув пасти и грозно
ревя, они продолжали надвигаться на грау.
И вот грау, перегрызавший горло самым сильным животным, задушивший
душителя тси-тси, наводивший ужас даже на исполинских хо-хо, этот самый
грау, всевластный и жестокий повелитель обширного тысячелетнего леса, не
прыгнул вперед, а начал отступать назад.
А два десятка чунгов, которые не могли ожидать, что он испугается и
убежит, заревели еще грознее, замахали еще сильнее передними лапами и
запрыгали, чтобы стать еще страшнее с виду. И вдруг грау быстро повернулся
и побежал.
Тогда чунги заревели еще громче, и их туловища бешено заметались во
все стороны: грау бежит! Радостно ревя во все горло, они вскачь помчались
вдогонку за хищником, чтобы прогнать его далеко-далеко и навсегда. Никто
из них не вспомнил о поме, которая осталась совсем одна, израненная,
истоптанная, окровавленная, совсем беспомощная. Сейчас ее мог бы загрызть
не только гри или грау, но и маленький вонючий жиг.
Глава 12
ВЕРНЫЙ ЧУНГ
Вокруг помы наступило то предвечернее затишье, когда звонкие голоса
певчих кри-ри уже смолкают, а голосов зловещих бу-ху еще не слышно.
Предчувствуя скорое наступление темноты, она попробовала подняться, но
сильная боль в разорванных мускулах и раздробленных костях заставила ее
снова свернуться клубком. В этот момент, скорее внутренним чувством, чем
слухом, она уловила присутствие чунга, вернувшегося к ней по какому-то
велению, сильнее его воли. Он бродил вокруг нее и беспокойно ворчал, так
как обычно они не ночевали на земле... Может пройти хо-хо, может вернуться
грау или проползти тси-тси... Как он сможет защитить ее от них?
Свет побледнел и стал гаснуть. Деревья слились в сплошную
непроглядную массу. Лишь тогда пома, не в силах выпрямиться, потащилась по
земле: страх остаться ночью на открытом, незащищенном месте оказался
сильнее и боли, и слабости. В сопровождении чунга она подползла к
высохшему стволу, внутренность которого, сгнившая и выеденная червями,
образовала дупло с узким отверстием. Она с трудом протиснулась в это
отверстие, ободрав оставшуюся целой кожу, чихнула дважды от поднятой ею
пыли, а потом снова застонала и заскулила.
Чунг попытался тоже влезть туда, но это оказалось невозможным: он был
крупнее помы, и дыра была слишком маленькой для него. Он прищурился,
осматривая дупло, ощупал края, словно ища способ расширить узкую трещину,
обошел вокруг дерева несколько раз, потом беспомощно присел у тесного
дупла и завыл, но никто ему не ответил.
Потом чунг поднял голову, поглядел на отверстие, в котором скрылась
пома, и его вой сменился ворчанием; быстро и ловко он влез на дерево и,
укрывшись в его высохших ветвях, просидел так всю ночь, прислушиваясь к
шагам, раздававшимся на земле вокруг дерева.
Как-то у дупла остановился, принюхиваясь, жиг. Чунг сверху грозно
зарычал на него. Испуганный неожиданным рычанием, жиг взмахнул длинным
хвостом и быстрыми прыжками скрылся. Двое ри-ми заблестели глазами из
темноты и жалобно завыли. Чунг зарычал на них, и ри-ми быстро убежали,
поджав хвосты. В дупло заглянул па-ко, но тотчас же испуганно отскочил:
сверху раздался грозный рев, потом сухой треск, и со ствола дерева кто-то
швырнул в него толстой веткой. Шерсть на шее у па-ко взъерошилась, он
угрожающе зарычал, поглядел вверх и встретил блестящий взгляд другой пары
глаз - глаз чунга. Чунг взмахнул передней лапой, и на па-ко упала еще одна
ветка. Испуганный неожиданным нападением, па-ко убежал, рыча глухо и
предостерегающе.
Наконец стало светать, и чунг успокоился. Вылетели из гнезд кри-ри,
перекликаясь тонкими голосами. Га-ри прорезали воздух хриплым карканьем. С
высоких деревьев донеслись крики шаловливых чин-ги. Чунг слез с дерева,
присел подле узкого отверстия дупла и заглянул внутрь. Пома перестала
стонать и скулить и тяжело дышала.
Весь этот день и следующую ночь пома пролежала в дупле, но на другой
день высунула голову наружу. Плоды, которые чунг забрасывал ей в дупло, не
могли больше утолять появившуюся у нее жажду. Она выбралась из дупла,
подползла к сочным листьям одного куста и, лежа на земле, начала жевать и
сосать их.
Кровь у нее на ранах уже высохла и почернела. Потому ли, что боль
уменьшилась, или потому, что стала уже привычной, но пома смогла
приподняться. Потом она подняла голову, озираясь прояснившимися глазами.
Потом глубоко, тяжело вздохнула, словно проделала большой путь.
В это время между деревьями показались несколько добродушных хо-хо;
они лениво болтали из стороны в сторону длинными хоботами и шевелили
огромными ушами. Чунг вскочил и побежал к ним, так как хо-хо шли прямо на
пому и могли растоптать ее - не по злобе, а просто по невниманию. Желая
отвлечь их в сторону, чунг подбежал и начал прыгать и всхлипывать перед
ними, но хо-хо, не обращая на него внимания, продолжали идти прямо на
пому. Чунг перебегал то в одну, то в другую сторону, все усерднее прыгая и
всхлипывая, но вместе с тем неуклонно отступал перед ними. В момент полной
безысходности и беспомощности перед этими огромными животными, видя, что
все усилия отклонить их остаются напрасными, он остановился вплотную перед
ними и громко зарычал. Хо-хо на миг задержались, хоботы у них угрожающе
зафыркали, но потом они неуклюже двинулись прямо на него.
Чунг отбежал в сторону, потом кинулся к поме, дважды обошел вокруг
нее и снова запрыгал и заскулил. Пома завертелась и с величайшими усилиями
подползла к дуплистому стволу. Но избежать встречи с хо-хо было уже
нельзя. Она увидела их огромные туши прямо перед собой, и не зная, что
делать, как спастись, свернулась в клубок у самых их ног. Чунг отскочил от
нее и с жалобным визгом побежал прочь.
Хо-хо был самым крупным и самым сильным животным в лесу. У него не
было врагов, кроме ми-ши, но и сам он не был врагом никому. Больше того,
животные, питавшиеся травой и листьями и побегами кустов, искали его
соседства, так как при нем чувствовали себя в большей безопасности от
нападения гри или грау.
Где бывал хо-хо, туда гри и грау не смели явиться. Чунги глядели
сверху на это странное содружество и одобрительно мигали: все эти животные
не только не нападали на них, но и сторонились, когда они спускались на
землю.
Но сейчас пома непременно будет растоптана грузными хо-хо. Они не
пожелали изменить направления и оставили без внимания прыжки и
всхлипывания чунга.
Но вдруг первый из хо-хо, уже поднявший ногу над помой, сразу
остановился, поднял хобот и тревожно фыркнул. Удивленно, с любопытством
глядя на съежившуюся, скулящую пому, он постоял в нерешительности, потом,
словно ничего не случилось, повернул свою громоздкую тушу и прошел мимо в
нескольких шагах от нее. Следовавшие за ним хо-хо, в свою очередь,
останавливались перед помой, поднимали хоботы, потом медленно сворачивали
в сторону и уходили. Так прошли все эти добродушные великаны, и пома не
была раздавлена их неуклюжими шагами.
В один из последующих дней пома, мучимая жаждой, потащилась дальше
между деревьями, почти ползком. Чунг следовал за нею в некотором
отдалении. Она нашла широкий спокойный ручей и не стала черпать воду
лапами, а наклонилась и стала жадно лакать. Потом она обмакнула ладонь в
воду и начала смачивать свои раны. Так она лечилась целый день, а когда
стало смеркаться, потащилась обратно и заползла в дупло. Чунг снова
забрался на сухой ствол; там было достаточно широкое и удобное логовище.
Ослабев от сильной потери крови, от множества ран и переломов, от страха
перед свирепыми хищниками, пома много ночей пролежала в дупле и только
днем осмеливалась выползать за водой или за пищей. Открытые раны ее
привлекали множество мух, окружавших ее целой тучей и причинявших ей
невыносимый зуд. Чтобы спастись от них, она забиралась в густые заросли,
подбирала опавшие с деревьев сухие листья и налепляла их на раны. Мысль о
ветке как о верном и непобедимом средстве обороны словно навсегда исчезла
у нее из памяти: она ни разу не протянула лапу за веткой, даже лежа. Может
быть, этого не позволяла ей сделать слабость, а может быть, у нее пропала
вера в дерево как средство защиты. Она не убила налетевшего на нее мута.
Дерево не спасло ее от страшного рога и твердых копыт.
Некоторые из ее ран закрылись. Ободранное плечо присохло. Широкая
борозда на груди, сделанная страшным рогом мута, стянулась. Но рана на
задней лапе, доходившая почти до бедренной кости, оставалась открытой, а
все пять пальцев на раздробленной кисти этой лапы были вовсе неподвижными.
Мало-помалу она научилась сидеть, но, когда ей нужно было переправляться с
места на место, она двигалась ползком или сильно прихрамывая. Ни о
прыжках, ни о лазанье по деревьям нечего было и думать.
Чунг словно понимал ее полную беспомощность и продолжал охранять и
защищать ее от опасностей. Его заботливость выражалась в том, что он
предупреждал ее, когда нужно было вползти в дупло и притаиться; в том, что
он отвлекал внимание какого-нибудь свирепого хищника на себя самого, а
потом прыжками и всхлипыванием заманивал в другую сторону. Такое
подманивание было очень опасным для него, но он был достаточно быстр и
ловок, чтобы ускользнуть из-под самой морды преследователя. И потом
какая-то неизвестная сила, о которой он не имел представления, толкала его
на самые рискованные действия, чтобы отстранить опасность от помы. А пома,
словно вполне ясно и сознательно понимая, что он делает это все для нее,
смотрела на него глазами, в которых светилась невыразимая благодарность и
преданность.
Глава 13
СМЕРТЕЛЬНАЯ БОРЬБА
Однажды, когда пома сидела у широкого ручья и смачивала водой
глубокую рану на задней лапе, густо сплетенные травы позади нее
зашелестели и расступились. Она вмиг обернулась и тревожно зарычала: над
травой поднялась, покачиваясь из стороны в сторону, чешуйчатая голова
тси-тси. Взгляд его стеклянных глаз пронизывал пому насквозь; из закрытого
рта высунулся, трепеща, тонкий язык.
В природе тси-тси странно сочетались два противоположных качества:
внезапность и леность. Поэтому при встрече с ним никакое животное не могло
предугадать его намерений. Тси-тси мог продолжать лениво лежать, даже
когда ему наступали на хвост, но мог и наброситься на любое животное без
всякого повода, даже не желая знать, кого он душит. Он мог задушить и
такое животное, какого ни в коем случае не мог заглотить, ибо тси-тси
заглатывал свою добычу целиком.
Появление тси-тси не вызывало у чунгов такой тревоги и страха, как
появление грау или гри. По земле тси-тси ползал не так быстро, чтобы
догнать легко прыгающего чунга. А на деревьях он был еще медлительнее, и
чунгу достаточно было перепрыгнуть с одной ветки на другую, а потом на
третью, чтобы заставить тси-тси отказаться от бесполезной погони. Поэтому
чунги пользовались всяким случаем, чтобы встретить тси-тси и подразнить
его, как они дразнили мута, хотя никто из чунгов не смел выступить против
тси-тси в открытой борьбе, ибо тси-тси мог бы задушить даже мута.
Чунг, взобравшийся на дерево на расстоянии около пятнадцати прыжков,
услышал рев помы и быстро спустился на землю. Прыгая на четвереньках, он
приблизился, увидел тси-тси и остановился, присев. Душитель словно не
заметил его и продолжал покачивать плоской головой над травяными стеблями,
не отрывая стеклянного взгляда от ревущей помы.
В другое время чунг преспокойно забрался бы на дерево или подразнил
бы тси-тси издали, не рискуя испытать на себе силу его холодных чешуйчатых
колец. Но в сознании у него прочно укоренилась мысль, что пома
подвергается страшной опасности, что плоскоголовый может задушить ее. А
тси-тси тем временем подполз еще ближе и находился теперь вплотную от
помы.
Тогда чунг, не обращая внимания на опасность, которой подвергается,
быстро прыгнул вперед, очутившись между тси-тси и помой, разинул пасть и
громоподобно заревел. Тси-тси словно не слышал его, продолжал покачивать
плоской головой и трепетать длинным тонким языком. Но глаза его перешли с
помы на вставшего перед ним чунга. Два острых взгляда встретились, впились
друг в друга. И время остановило свой ход, застыло в мертвой
неподвижности. Вместе с ним застыли в мертвой неподвижности и чунг, и
тси-тси.
Вдруг тси-тси собрал многочисленные позвонки своего длинного гибкого
тела и бросился на чунга. В тот же миг чунг вытянул передние лапы и
вцепился в шею тси-тси. И оба, крепко переплетаясь, некоторое время стояли
неподвижно, потом покачнулись и упали, не зная, кто кого поборет, кто кого
победит.
Тси-тси все умножал свои кольца вокруг тела чунга, и вскоре тот
скрылся под ними. Чунг чувствовал, что теряет опору и силы в неравной
борьбе; тси-тси обвил ему задние лапы, обвился вокруг груди, затрудняя
дыхание, и набросил еще одно кольцо ему на шею.
Чунг невольно втянул голову в плечи: от боли и недостатка воздуха в
глазах у него потемнело. Подчиняясь лишь слепому жизненному инстинкту, он
отпустил шею тси-тси, растопырил пальцы и начал шарить ими по земле в
поисках опоры. Это дало тси-тси возможность обвить еще одно кольцо вокруг
тела чунга и при этом прихватить одну переднюю лапу. Из четырех лап у
чунга осталась только одна. Высунув ее из чешуйчатых колец, он продолжал
искать опоры на земле, хватаясь за обломки веток, за траву, собирая комки
сухих листьев, вонзаясь пальцами в землю.
Эти движения не имели никакой связи с сознанием - это были словно
корчи перерезанного червяка. А тси-тси стягивал свои кольца вокруг шеи и
груди чунга все сильнее и сильнее.
Все это время пома беспомощно глядела на два борющихся, сплетенных
насмерть тела. Только услышав тяжелое хрипение чунга, она подползла к
борющимся, схватила тси-тси за хвост и впилась в него широкими зубами. Это
было единственное, чем она могла помочь чунгу.
Неравная борьба подходила к концу. От боли, от недостатка воздуха
чунг начал терять сознание. И вдруг свободная лапа его вцепилась в
какой-то твердый, неподвижно вросший в землю предмет и изо всех сил
стиснула его длинными, гибкими пальцами. В это время тси-тси, почувствовав
зубы помы, глубоко впившиеся ему в хвост, стянул свои кольца, задвигался и
откатился на несколько шагов. При этом чунг, которого он оттащил,
почувствовал, что твердый предмет оторвался от земли и остался у него в
пальцах.
Почти лишаясь сознания, чунг размахнулся и начал осыпать чешуйчатое
тело тси-тси беспорядочными ударами этого предмета. Движения у него были
конвульсивными. Удары падали чаще всего туда, где давление было сильнее.
Это было последнее проявление инстинкта самосохранения: если бы в пальцах
чунга ничего не было, он наносил бы эти удары просто лапой.
Чунг не знал, сколько ударов он нанес тси-тси, не видел последствий
этих ударов. Он только чувствовал, что тиски, охватившие его грудь,
ослабели и что дышать ему стало легче. Оттого и сознание у него
прояснилось. И тогда, уже с сознаваемой бешеной жаждой жизни, он начал
наносить твердым предметом все более частые удары и ощутил, как этот
предмет врезается в чешуйчатое тело душителя и как пальцы увлажняются
чем-то липким. Тси-тси совсем ослабил свои кольца, развернулся, дернулся и
весь вытянулся на земле.
Усталый, с вышедшими из орбит глазами, еще задыхаясь, чунг
распростерся ничком, совершенно обессиленный, но все еще стискивая в
пальцах твердый предмет.
Когда силы и сознание вернулись к нему, он поднял голову и устремил
мутный взгляд на тси-тси. Тело у душителя было во многих местах пробито, а
из ран сочилась бледно-красная кровь. Чунг перевел глаза на мокрый от
крови предмет, стиснутый у него в руке, потом на тси-тси и снова на
предмет, на камень с острыми краями. Будто не доверяя самому себе и тому,
что видит, он поднес камень к глазам, ощупал его со всех сторон, потом
снова уставился на тси-тси. Глаза у него расширились, блестели странным,
необъяснимым испугом, потом отразили просветление, наступившее в простом,
первобытном, примитивном сознании. И, словно не веря своему внезапному
просветлению, он замахнулся камнем над распростертым тси-тси. Острый
камень врезался в чешуйчатое тело. Чунг весь взъерошился, стал огромным и
косматым, из груди его вырывались странные, никогда еще не произносившиеся
звуки. Потом он наклонился над трупом тси-тси и принялся наносить ему удар
за ударом. Заостренный камень погружался в мягкое тело тси-тси почти до
самого кулака чунга.
Глава 14
НЕИЗВЕСТНЫЙ УЖАС
Чунги продолжали блуждать по земле и только вечером забирались на
деревья. Сильные, злобные хищники встречались в лесу еще редко, да и чунги
двигались всегда большими группами, и почти никто не осмеливался нападать
на них.
Но пришло время, когда этих зверей стало много и их рев стал
доноситься со многих сторон сразу. Так, однажды два грау накинулись на
небольшую стаю чунгов одновременно. Ошеломленные неожиданностью, чунги
убежали и кинулись на деревья. Грау догнали одного из них, и после
недолгой обороны чунг захрипел с перегрызенным горлом. Хищники оставили
его полуобглоданным, а остальное довершили хе-ни и ри-ми.
В другой раз многочисленная стая хе-ни окружила двоих взрослых чунгов
с детенышем и напала на них. Первые хе-ни, наскочившие на чунгов, погибли
в их передних лапах и упали с раздробленными головами, с переломанными
спинами и свернутыми шеями. Но остальные хе-ни во множестве налетели на
чунгов со всех сторон и победили их. Оба взрослых и детеныш были съедены.
В другом месте целое стадо жесткощетинных гру-гру, неизвестно чем
озлобленных и разъяренных, напало на группу чунгов, и чунги прибегли к
единственно возможному способу спастись: быстро полезли на деревья.
С каждым днем чунги видели, что их сгоняют с земли, с каждым днем
опасность на земле для них увеличивалась. Но они уже не могли и не хотели
окончательно отказаться от нее. Запахи земли опьяняли их, ее плоды
привлекали неотразимо. И они стали собираться во все большие стаи, чтобы
никакой грау не смел на них напасть.
Только чунг и пома оставались одни, предоставленные самим себе. Пома
не могла ни следовать за другими чунгами, ни лазать по деревьям, а чунг,
подчиняясь неизвестному, несознаваемому закону, оставался с нею.
Боясь, что ее задушит тси-тси или растопчет мут, пома целыми днями
оставалась в дупле, питаясь лишь немногими плодами, которые бросал ей
снаружи чунг. Голод и жажду переносить было легче, когда она чувствовала
себя безопасной в своем убежище. Мысль о помощи, которую чунг смог бы
оказать ей в другом подобном случае, не занимала ее. Случай с камнем не
был ее личным переживанием, и поэтому она не имела к нему отношения. Этот
случай был пережит чунгом, для него он и был важен.
Но и для чунга случай с камнем вскоре перестал иметь значение.
Сознательные поиски были ему чужды, он знал только случайные открытия; но
образ его жизни был так прост, а сознание так примитивно и ограниченно,
что случайному открытию нужно было повториться много-много раз, чтобы он
мог прийти к общему выводу и к сознательному применению этого вывода. Он
находился под властью инстинктов, а инстинкты упрощали все, что ему
встречалось. Для него было проще и целесообразнее полезть на дерево, где
его не достанет никакой опасный хищник, чем вступать с хищником в борьбу и
убивать его суком или камнем. Случай обороны острым камнем не запомнился
ему; некоторое время он носил камень с собою как игрушку, но потом
забросил как нечто совершенно ненужное.
Таким образом, момент краткого просветления был погребен под
господствующими в его природе инстинктами, и чунг позабыл о своем
случайном открытии. Он научился только быть еще бдительнее и осторожнее,
спускаясь на землю.
Между тем пома поправлялась и выздоравливала, но ее выздоровление шло
очень, очень медленно. О лазанье по деревьям нечего было и думать. Пальцы
на раздавленной лапе не могли сжиматься и оставались более или менее
одеревенелыми. Она пользовалась исключительно пальцами другой лапы как для
хватания плодов, так и для опоры при ходьбе. Одна задняя лапа была вовсе
неподвижна вследствие глубоко разорванных мускулов, а рубцы на плече и
груди затрудняли движения у одной из передних лап. Для обороны она могла
рассчитывать только на свое дупло и на силу чунга. Но следы хищников
вокруг дупла изо дня в день множились. И в конце концов, несмотря на все
хитрости, к которым прибегал чунг, чтобы отвлечь внимание хищников от ее
убежища, она непременно погибла бы. Но тут какая-то странная духота легла
над целым лесом и повергла животных в неведомую тревогу.
Они уловили ее прежде всего обонянием: в воздухе, которым они дышали,
разливался какой-то незнакомый, едва уловимый запах. Животные начали
неожиданно выскакивать из своих логовищ, озираться во все стороны, рычать
и реветь. Никто не решался нападать ни на кого, но на всех нашло
предчувствие чего-то страшного, что должно приблизиться и погубить их
всех.
Тяжкую духоту принес слабый ветер, такой слабый, что едва зашевелил
листья на вершинах деревьев. Высокое голубое небо стало сначала
рыжевато-желтоватым, потом пепельно-серым и нависло низко над лесом. Белое
светило перестало озарять зеленые вершины утром и проходить по небу от
края до края. Вечером огненно-белые и красные звезды не смотрели на землю,
мигая блестящими ресницами. А когда наступала ночь, лес окутывался
тяжелым, неподвижным мраком. И так - много дней подряд.
Потом ветер, принесший такую духоту, усилился настолько, что вершины
деревьев закачались. Лес беспокойно загудел. И этот беспокойный,
сдавленный, смутный гул опутал животных, словно сетью. Они убегали,
возвращались, прятались, выскакивали и снова бежали. Они кружились и
метались, словно запертые в огромной клетке, из которой хотелось
вырваться, чтобы вздохнуть свободно.
Неведомая тревога передалась и чунгам. Они перестали прыгать по земле
и по веткам, присели, поднимая головы и вертя ими во все стороны, и
настойчиво внюхивались. Темный страх, порожденный предчувствием
неведомого, грозящего им гибелью ужаса, сжал им сердца и вытеснил оттуда
страх перед крупными, сильными хищниками. Слитный грозный рев мечущихся
зверей не пугал их, как раньше. Если мут ломал кусты своим грозным телом,
если грау ревел, чунги не свешивали голов между ветвями, чтобы глядеть со
смешанным чувством страха и любопытства. Вместо того они поднимали головы
к мутному, низко нависшему небу, словно гадая по нему о предстоящем. Ранее
жадные к пище, они теперь проходили мимо осыпанных плодами веток, не
трогая их, не облизываясь при их виде. Только сильный голод заставлял их
есть, и они грызли сочные плоды без всякого удовольствия.
Ночи стали для чунгов мучительно тяжелыми. Напрасно пытались они
уснуть спокойно, как раньше: неведомая тревога будила их каждую ночь, и
они вскакивали неожиданно для самих себя, собирались большими группами;
одни из них скулили неизвестно отчего, другие рычали неизвестно на кого.
Маленькие хвостатые чин-ги толпились вокруг них и, вместо того чтобы
радостно, наперебой кричать, тревожно и прерывисто скулили, испуганно
мигая маленькими глазками. Они чувствовали, что присутствие крупных
бесхвостых родичей будет для них самой лучшей защитой от неизвестного
ужаса.
Сидя на земле, вытянув неподвижную лапу, пома слушала глухой
сдавленный шум встревоженного леса и тяжело вздыхала. Она внюхивалась в
воздух и все время вслушивалась в быстро приближающиеся и быстро
отдаляющиеся шаги животных. Многоголосый рев еще более усиливал ее
тревогу, и эта тревога заставляла ее вертеться во все стороны, пытаться
встать. Но боль от незаживших ран была сильнее, и пома продолжала ютиться
в тесном дупле, под защитой только своего верного чунга.
Чунг неустанно бодрствовал над нею, готовый встретить Неизвестное.
Рев и шаги свирепых, сильных хищников не пугали его. Сам не зная как и
почему, он был уверен, что хищники не страшны ему, ибо сами напуганы общей
для всех опасностью. Поэтому ночью он спускался на землю и становился у
входа в дупло, вытянув вперед жилистые лапы, растопырив пальцы, готовый
отразить нападение неведомого ужаса.
Непрестанно усиливающийся ветер доносил еще более тяжкую жару. Вода
из древесных стволов испарялась. Листья начали увядать. Реки мелели и
усыхали, оголяя тенистые берега. Длинные черные тела отвратительных кроков
заметались во все более мелеющей воде, щелкая страшно разинутыми
челюстями, и вперегонки мчались неизвестно куда. Животные столпились по
берегам пересыхающих рек - только там и можно было найти воду, чтобы
напиться. Они постоянно пили и постоянно испытывали жажду, и шкуры у них
были все время мокры от пота.
Пома больше не могла оставаться в дупле: плоды, которые чунг
продолжал бросать ей снаружи, больше не были в состоянии утолить ее жажду.
Верный инстинкт направил обоих к берегу ближайшей реки. Деревья позади них
столпились и закрыли пройденный ими путь.
Однажды утром чунг и пома заметили, что на листву деревьев стала
падать мелкая светло-серая пыль. Ветер носил ее целыми тучами по небу,
разметывая над лесом и рассыпая по деревьям. Эта редкая пыль попадала
животным в ноздри, налипала на влажные морды, отчего им приходилось
постоянно чихать и кашлять. Вскоре весь лес был окутан этой мелкой
светло-серой пылью, которая непрестанно сыпалась сверху, придавая небу
темно-серый цвет. Потом запах усилился и в нем появилась какая-то особая
резкость, напоминавшая резкий запах деревьев, подожженных огненными
стрелами.
Позднее, вечером, забравшись на вершины деревьев, чунги увидели, что
горизонт, за которым скрылось белое светило, засиял отдаленным красноватым
отблеском. Это не было светом ни белого светила, ни огненных глаз,
мигающих с неба, так как они были скрыты густой пеленой светло-серой пыли.
Далекое зарево не погасло ночью ни на миг. Только с рассветом оно начало
слабеть, и, когда дневной свет прогнал густую ночную темноту, зарево
растаяло и исчезло.
Но на следующий вечер красноватое сияние усилилось, охватило лес с
двух сторон, и его красные отблески заиграли по всему небу. С наступлением
ночи дальний горизонт превратился в яркую огненную черту, словно само небо
горело. Кровавое зарево бросило свои отсветы далеко на север: залило лес,
залило встревоженных, испуганных чунгов, залило стволы огромных деревьев.
Глава 15
БЕГСТВО
И вдруг лес загудел от топота тысяч больших и малых животных. Звери
хлынули широким потоком: грау, хо-хо, ри-ми, ланч, мут, жиг, гру-гру, дже,
гу, даже ползучий, извивающийся по земле тси-тси - все двинулись туда,
куда дул ветер.
Чунги тоже спустились на землю и, увлекаемые сплошным потоком бегущих
животных, побежали туда же. Маленькие чин-ги понеслись с ветки на ветку
над головами беглецов, резко и дико визжа своими тонкими голосами. И
вскоре голова этого потока исчезла вдали, а сам он все продолжал
изливаться из озаренного кровавыми отсветами леса...
Кри-ри вылетали из листвы, зловеще крича, собирались в воздухе
огромными стаями и по целым часам вились над лесом, потом улетали в
направлении ветра, а их зловещие крики медленно замирали вдали. Низко летя
они отбрасывали свою тень на спины бегущих, и их крики смешивались с шумом
живого потока.
Все спешили обогнать огненную стихию, чьи отблески уже дрожали на
бегущих толпах. Свирепый гри и кроткий дже бежали вперегонки, даже не
глядя друг на друга. Робкий гу силой прокладывал себе путь сквозь стаю
трупоедов ри-ми, а кучка хе-ни пробегала мимо грузно двигающихся гру-гру,
даже не огрызаясь на них. Вонючий жиг перепрыгивал через ползущего
тси-тси, фыркая и настораживаясь; мут топтал ногами ланча, пробираясь
сквозь них, как сквозь густой кустарник. Все топтали друг друга, обгоняя
друг друга, но никто не нападал и не пожирал никого.
Чунг и пома следовали за общим потоком бегущих животных вместе с
большой группой других чунгов. Так легче было защищаться от опасности быть
растоптанными или растерзанными, грозившей им со стороны других крупных и
сильных зверей. Они двигались на задних лапах, чтобы передние были
свободны на случай обороны. Жестокий грау, добродушный хо-хо, грузный мут,
острозубые хе-ни - в этом ускоренном движении вперед все они были
одинаково опасными. Опасность быть растоптанными была не меньше опасности
быть съеденными. И чунги, настигая одних животных и сами настигаемые
другими, должны были совершать этот трудный, утомительный и непонятный
путь только на задних лапах, не смея наклонить туловище к земле, не смея
опереться на передние лапы.
Пома слегка прихрамывала, рана на бедре почти зажила, и, хотя пальцы
на другой лапе сгибались с трудом, теперь она могла двигаться наравне с
другими чунгами, не отставая от их тесно сбитой группы. А огромный пожар
позади, раздуваемый сильным ветром, все разрастался и разрастался. Ветер
нес вслед бегущим клубы дыма, словно предвестие общей гибели. Ночью
огромные языки пламени лизали небо, сильный ветер поднимал тучи искр и
буйно швырял их кверху, а потом разгонял во все стороны, и они гасли одна
за другой во вьющихся клубах густого черного дыма. Острый запах гари душил
беглецов.
Дни и ночи превратились в неделимое целое, в котором животным
приходилось бежать вперегонки с настигающей их огненной стихией.
Есть приходилось на ходу, не прерывая безостановочного бегства.
Кроткий дже и быстроногий гу наклонялись на бегу, срывая зубами тут пучок
травы, там густую ветку или молодой побег. Жестокий грау и свирепый гри
вмиг наскакивая на какое-нибудь животное, впивались ему в горло острыми
зубами и когтями, а потом наскоро припадали к трупу, откусывали клок
теплого мяса и убегали дальше. Следующие позади хищники, тоже припадали к
еще трепещущему животному, отрывали от него по куску мяса, и устремлялись
вперед, чтобы дать место тем, кто бежал за ними.
Никого не поражал вид загрызенного животного, никто не обращал
внимания на обглоданные кости, словно сами жертвы сознавали, что должны
своею жизнью поддержать жизнь других беглецов.
Чунги утоляли голод опавшими и нерастоптанными плодами, находимыми в
пути, или общипывали молодые побеги с кустов по дороге. С веток у них над
головами свисали крупные сочные плоды, но им было некогда карабкаться за
ними. Они не могли бегать по ветвям также быстро и легко, как маленькие
хвостатые чин-ги. Они были крупны и тяжелы, и ветки сгибались и ломались
под их тяжестью.
Но вот путь сплошному потоку убегающих животных преградила широкая
река. Они столпились на ее берегу, сбившись и топча друг друга. И под
напором задних, которые все подходили и подходили, передние кинулись в
реку и, слегка относимые медленным течением, наискось поплыли на другой
берег. Река от берега до берега усеялась головами мелких и крупных
животных.
Чунги дошли до самого края воды и отступили: непреодолимый врожденный
страх перед водой заставил их отпрянуть назад. Потеряв голову от страха и
беспомощности, они сменили свой рев на дикие крики, которые смешались с
криками чин-ги, бешено скакавших у них над головами.
А животных толпилось все больше и больше. Чтобы не быть
растоптанными, чунги вскарабкались на деревья и повисли на ветвях, как
гигантские плоды. Это произошло в момент общего смятения. Один мут,
неизвестно чем взбешенный, направил свой страшный рог в брюхо одному хо-хо
и со страшной силой вонзил его. Хо-хо обвил ему толстую шею хоботом,
приподнял, подхватил поудобнее и нанизал на свои длинные зубы.
Несколько других хо-хо окружали грау: он проворно влез одному из них
на спину и впился зубами и когтями ему в толстую шкуру; но хоботы других
быстро сбросили его оттуда, а толстые ноги растоптали по земле. Точно так
же во все увеличивающейся толкотне было растоптано много дже, много
гру-су, много ри-ми и еще много других животных.
Вдруг чунги увидели странную картину: маленькие хвостатые чин-ги
быстро спустились на нижние ветки и на глазах у чунгов, сразу замолчав,
стали прыгать на широкие спины мутов, хо-хо, би-гу. Эти животные, теснимые
задними и не замечая своей странной поклажи, сошли в воду и понесли чин-ги
на противоположный берег.
Для чунгов это было сколь необычайным, столь же и своевременным
открытием. Следуя примеру чин-ги, пома первой подпрыгнула и очутилась на
спине у хо-хо, а за ней на спины подходивших хо-хо стали прыгать и другие
чунги. Некоторые просто поджидали хо-хо, повиснув на ветках дерева, а
когда те оказывались прямо под ними, они отпускали ветки и садились им на
спину.
Переплыв реку и вновь вступив на сушу, животные стряхивали воду со
шкуры и продолжали бежать. А позади них огненная стихия превращала
тысячелетний лес в уголья, дым и пепел. Раздуваемый сильным ветром, пожар
залил один берег реки, потом перекинулся на другой. Пылающие берега
осыпали зеленоватую воду искрами, окутывали дымом. Река отразила горящие
деревья, и в глубине ее заиграли огненные языки, словно сама вода
загорелась. Никогда никем не пройденный лес быстро таял в пламени
огромного пожара, а поток бегущих животных непрестанно возрастал.
Но настало время, когда путь бегущих вдруг повернул кверху и,
казалось, направился прямо к небесам. В небо врезались островерхие скалы,
в крутых склонах открылись бездонные пропасти, глубокие лощины наполнились
рокотом буйных потоков.
Крупные, грузные животные остановились, начали кружить. Сплошной
топот их беспорядочных шагов и дикие крики заглушили шум бурлящей воды.
Потом животные разошлись в стороны - кто направо, кто налево, и тяжелый
топот их ног постепенно затих. По крутым склонам стали подниматься только
легко подвижные, гибкие животные.
Чунги тоже стали подниматься, наклонившись туловищем к земле,
опираясь на все четыре лапы. Они цеплялись пальцами за острые камни,
впивались ногтями в осыпи, хватались за ветки колючих кустов и взбирались
все выше и выше. И когда они остановились, чтобы отдышаться, все под ними,
насколько хватало глаз, было охвачено пламенем. В небесах вились
гигантские клубы дыма. А когда день дважды сменился ночью, клокочущее со
страшной силой огненное море залило даже склоны гор.
И, может быть, чунги, а вместе с ними и другие животные погибли бы в
пламени этого великого пожара, если бы само небо не укротило его. Оно
собрало на горных вершинах густые черные тучи, из которых на пылающую
равнину вылетели молнии. Тяжкий грохот сотряс островерхие скалы еще и еще
раз... Исполинские горы содрогнулись, загудев гулким эхом... Широкими
потоками хлынул дождь, окутывая огненную ширь своим покровом. И спустилась
на землю непроглядно-черная ночь, в которой угасли последние отблески
кровавого зарева.
На рассвете небо уняло свой гнев и потоки ливня утихли. Теперь чунги
увидели, что над равниной внизу вместо пламени и дыма поднимается густой,
молочно-белый пар. А когда белое светило поднялось высоко над горами, пар
рассеялся и открыл их взорам беспредельную ширь темно-серого пепелища. Лес
чунгов перестал существовать.
Поток бегущих животных остановился. Потом широко разлился по крутым
горным склонам, растаял и исчез.
Животные возвращались к своим старым привычкам: скрываться,
затаиваться, убивать. Общая, равная для всех опасность миновала, а вместе
с ней исчез и общий для всех закон совместного бегства.
Глава 16
СКИТАНИЯ
Время, в течение которого продолжалось бегство животных, осталось
неизмеримым. Чунги вдруг увидели себя в совсем новой, неприветливой,
непривычной для них местности, скалистой и неровной, с остро изломанными
линиями. В бесплодных скатах и осыпях открывались бездонные пропасти.
Исполинские скалы поднимали чело к самому небу. Ветви деревьев нависали
над страшными безднами. Колючие кусты и острые камни, нагроможденные
ливневыми потоками,...
