Димитр Ангелов. Когда человека не было
страница №6
...ЭТИ ЧУДЕСНЫЕ ПАЛЬЦЫ...
И Смелый, и Бурая, и многие другие чунги в большой стае заметили, что
двое старых чунгов отстали, но никто и не подумал остановиться ради них.
Вообще чунги никогда не дожидались отставших стариков, а Большой чунг и
Старая пома были уж очень старыми, для стаи они были бесполезны, и их
отсутствие будет быстро забыто. Поджидание старых чунгов, которые и без
того должны скоро умереть, подвергало без нужды жизнь всей стаи большой
опасности: страшный грау мог настичь чунгов и заморозить всех сразу.
И большая стая продолжала свой путь к югу через широкую долину так,
словно никто и не отставал от нее. Детеныши, во всем подражавшие старшим,
вертелись у них под ногами. Всякий из них, совсем как взрослый, носил с
собой либо ветку, либо камень. Но они скорее забавлялись этими ветками и
камнями и потому часто выбрасывали их и подбирали другие, которые им
нравились. Совсем маленькие детеныши висели на туловище у матери; одни
сосали, другие спали, третьи пищали тонкими голосками что-то непонятное ни
для них самих, ни для пом.
Стая двигалась разбросанно, так как долина была почти безлесной, и
чунги могли видеть друг друга на расстоянии стольких прыжков, сколько
пальцев у всякого чунга. Здесь была только высокая сухая трава да
низкорослый кустарник, а скал и пещер не встречалось. Не было и высоких
ветвистых деревьев, а только совсем молодая поросль. Там и сям чернели
огромные обгорелые стволы и пни, показывая, что и здесь когда-то был
тысячелетний лес, но небо разъярилось, бросило на него сверху огонь, и лес
сгорел.
Взрослые чунги двигались между порослью и около этих огромных
обгорелых стволов, двигались большей частью на задних лапах, но как-то
неуклюже и непривычно, покачиваясь то в ту, то в другую сторону. Только
Смелый, Бурая и другие чунги помоложе двигались свободнее, но и те
понимали, что в движении на задних лапах есть что-то необычное и неудобное
и что это связано главным образом с пальцами и ладонями. Большие пальцы у
них отстояли далеко от остальных и поэтому на земле цеплялись друг за
друга и мешали идти. И все чунги невольно сжимали пальцы на задних лапах
вместе и старались держать их как можно ближе друг к другу, когда ступали
на всю ладонь.
Когда-то, в эпоху жизни на деревьях, чунгам нужны были такие пальцы и
гибкие, подвижные ладони. Тогда им нужно было хвататься за ветки одинаково
ловко и передними, и задними лапами. Но теперь, когда они окончательно
спустились на землю, это перестало быть для них необходимым и полезным.
Теперь, для того чтобы стоять вертикально и ходить прочнее и устойчивее,
им нужны были на задних лапах не ладони, а крепкие плоские ступни.
Чунги не помнили, когда и почему спустились с деревьев и стали жить
на земле. Эта перемена, как и потеря хвостов, потонула в вечном забвении
очень далекого прошлого. Они даже перестали заглядывать вверх, так как все
деревья, встречавшиеся им на пути с севера на юг, были мало ветвисты и
почти лишены плодов, а их вершины далеко вверху были покрыты инеем. Плоды
же, предлагаемые им низкими, ветвистыми деревьями были очень кислые и
смолисто-горькие на вкус. Когда стая задерживалась на одном месте
подольше, одни только детеныши лазали по деревьям и радостно, возбужденно
кричали.
Но взрослые не слыхали этих радостных, возбужденных криков. Они
всегда были голодны и должны были думать о том, как насытиться, - так что
им было совсем не до криков пылких маленьких чунгов.
В пещере, где они ночевали, им удалось поймать и убить двух и-водов.
Но мяса двух и-водов не хватило на всех; и сейчас они шли, озираясь: не
увидят ли еще какого-нибудь и-вода, или дже, или ветвисторогого теп-тепа,
или даже мо-ка, ибо при великой скудности плодов и сладких луковиц,
которую они терпели с незапамятного времени, мясо животных постепенно
стало их главной пищей. Правда, им очень трудно было привыкнуть есть мясо;
некоторые чунги даже умерли от него, да и сейчас, когда им случалось
съесть много мяса, в животе у них долгое время чувствовалась тяжесть. Но
зато потом они чувствовали себя бодрее и сильнее, а кроме того, долгое
время не ощущали голода.
Но так как все животные издали чуяли их большую стаю и убегали от них
- даже мо-ка, - то чунгам снова пришлось искать коренья и луковицы. Смелый
и Бурая присели у куста о-ра с тонкими ветками и начали подкапывать его
острыми камнями. Корни о-ра были очень сладкие да еще заканчивались
крупными, сочными луковицами. Наученные опытом Большого чунга и Старой
помы, Смелый и Бурая следили, чтобы корень не отрывался, так как иначе
луковицы останутся в земле и их долго придется выкапывать пальцами.
Когда ветки куста закачались и показались корни, Смелый оставил свой
камень, прихватил ветки и начал осторожно вытаскивать их. В то же время
Бурая продолжала подрывать землю вокруг корней, и наконец Смелый вытащил
весь куст вместе с луковицами и корнями. Правда, много луковиц осталось в
земле, но Бурая выкопала их пальцами, а тогда оба начали очищать их от
грязи. Они обтирали их о ладони или о шерсть на туловище и ляжках, а потом
жадно захрустели ими. Бурая выбирала себе самые крупные луковицы, так как
вскоре ожидала появления детеныша, а Смелый довольствовался более мелкими.
Съев с хрустом и корни, какие потоньше, они присели у другого куста и
снова дружно заработали. Другие семейства тоже работали вместе, а одинокие
чунги соединились по двое или по трое и так же дружно поедали добытое
общими усилиями.
Чунги знали, что не все коренья и луковицы съедобны, и в точности
знали, какие из них можно есть. Для них было полной тайной, откуда они это
знают, но они всегда выкапывали только те коренья и луковицы, какие можно
было есть.
В этой долине было много кустов с такими корнями и луковицами, но,
чтобы хорошо насытиться, нужно было копать непрестанно, до темноты, - и
все-таки они не чувствовали себя достаточно сытыми. И потому, все еще
голодные, они снова начали осматриваться, не встретят ли такое животное,
которое могли бы убить и съесть. Они не могли догнать ни ла-и, ни дже, ни
и-вода, ни теп-тепа, так как все эти звери бегали быстрее самого быстрого
чунга. Так же трудно было выследить какое-нибудь животное и подкрасться к
нему незамеченными и неучуянными: у теп-тепа, у и-вода, и у всех прочих
животных обоняние и слух были гораздо острее, чем у них. Но звери,
питавшиеся мясом убиваемых ими животных, всегда подстерегали свою добычу,
притаившись, и потому чунгам иногда удавалось подманить такого зверя
хитростью. И стая, которую вел Смелый, стала искать более густые кусты.
Все залегли и спрятались в них, а один молодой проворный чунг вышел
вперед на столько прыжков, сколько пальцев у него было на всех четырех
лапах, и еще на столько же. Теперь он остался совсем один, согнулся и
скорчился, словно привратившись в четвероногое, и жалобно, испуганно
заскулил. И он, и другие чунги знали, что таким способом нельзя приманить
ни дже, ни теп-тепа, так как они убегут, как ветер, едва заслышав и почуяв
его. Но и-вода, кровожадного вига, маленькую стаю ла-и можно обмануть и
заставить напасть на него.
Молодой проворный чунг дрожал и скулил долго-долго. Его живые
блестящие глаза непрестанно шарили в высокой сухой траве, переплетающихся
ветвях кустов, а спрятавшиеся позади его чунги терпеливо ждали. Они не
умели измерять время и не знали, долго ли продолжалось это ожидание, но,
заметив, что приближается темнота, становились нетерпеливыми и
возбужденными. Становился нетерпеливым и возбужденным и молодой проворный
чунг. Что если к нему незаметно приблизится мохнатый мо-ка и вдруг схватит
его? Успеют ли другие чунги прийти к нему на помощь? Успеет ли он побежать
к ним, чтобы подманить мо-ка, которого они окружат и убьют?
Вдруг молодой чунг увидел перед собой нечто еще более страшное, чем
мо-ка. Он увидел, что за сплетенными ветвями густого кустарника тенью
промелькнул кровожадный пестроголовый виг.
Виг был не так крупен и силен, как мо-ка, но гораздо ловчее и
свирепее, а нападал так же быстро, как и грау. Подобно грау, он припадал к
земле гибким, сильным телом, а его большие желтые глаза светились тоже,
как у грау. Поэтому притворный визг молодого чунга, испуганного этим
внезапным появлением, сменился диким, полным ужаса воем; он быстро
повернулся и изо всех сил кинулся к остальным чунгам.
Кровожадный виг, не подозревая присутствия других чунгов и предвкушая
удовольствие, с каким сейчас растерзает бегущего чунга и будет лакать его
теплую кровь, кинулся вслед за ним с такой быстротой, что взметнул за
собою маленький вихрь из листьев и веточек и почти настиг беглеца. Еще два
прыжка... Еще один...
Но молодой проворный чунг уже добежал до кустов, где притаились
остальные. Теперь он должен был обернуться и быстрым, как молния, взмахом
ударить вига по голове, когда тот прыгнет на него. Даже если он не успеет
сразу раскроить зверю голову, он должен схватиться с вигом и защищать
только свое горло, пока остальные чунги успеют подбежать и убить его.
Молодой чунг знал, как должен поступить, но не обернулся, а от страха
просто швырнул в зверя камнем, который держал, и продолжал реветь и бежать
что есть силы. А виг уже готовился с последним прыжком вонзить острые
когти ему в плечи и перегрызть ему шею.
Но тут, словно из-под земли, раздался другой могучий рев. Вига
встретил Смелый чунг и еще один чунг, старше Смелого и не такой ловкий.
Они кинулись на зверя, и тотчас же в кустах заметался огромный живой
клубок, яростно рычащий и ревущий. Испуганный неожиданностью и оттого еще
более разъярясь, виг успел схватить старшего чунга и впиться зубами ему в
горло. Этот чунг не уступал отвагой Смелому, но уже состарился и не был
так сообразителен и ловок, чтобы суметь защитить свое горло. Виг,
несомненно, загрыз бы и Смелого, если бы на помощь не сбежались остальные.
Смелый нанес хищнику сильный удар камнем по голове, а другим ударом
перешиб лапу, впившуюся когтями ему в грудь. Но виг даже после этого
оставался очень сильным и страшным и здоровой лапой еще глубже разодрал
грудь Смелому. Другому чунгу, который кинулся на помощь Смелому, он вырвал
глаз и лишь после этого сдался и затих.
Чунги сразу же бросились рвать его на части, а Смелый, не обращая
внимание на свои раны, выпрямился и торжествующе заревел. Он первым
кинулся на вига; и в то время как один чунг загрызен, а другой лишился
глаза, он вышел из битвы только с разодранной грудью. Тонкие струйки крови
стекали по его шерсти, и та начала слипаться от запекшейся крови. Бурая
подошла к нему и, тревожно ворча, начала счищать и облизывать ему кровь на
груди. В то же время чунг с вырванным глазом держался за голову и жалобно
скулил. Ему было очень больно, но он скулил не от боли, а оттого, что у
него остался только один глаз, и что теперь он не сможет видеть как нужно.
Те из чунгов, что были поближе к нему, окружили его, облизывали кровь у
него на лице и сочувственно ворчали. Они понимали, какое большое несчастье
с ним случилось, но ничего не могли сделать, чтобы ему помочь, - этот чунг
на всю жизнь останется одноглазым.
Как и всегда, чунги разрывали вига - кто пальцами, кто зубами. Каждый
старался оторвать кусок мяса побольше. Детеныши пробирались между
взрослыми, жадно впивались острыми белыми зубами в мясо и пеструю шкуру
вига: и никто не мешал другому делать то, что делал сам. Одноглазый чунг,
видя, что остальные разорвут и съедят вига без него, перестал скулить и
присоединился к ним. Подошел и тот молодой чунг, что испугался вига,
убежал далеко от стаи и не помогал ей убить зверя. Но едва он приблизился,
как остальные чунги перестали есть и гневно поглядели на него. Этот чунг
убежал от вига, - и для всех он был теперь трусливым чунгом.
Трусливый увидел, что остальные не хотят есть с ним вместе и гневно
смотрят на него. Он быстро отскочил в сторону, скорчился и виновато
заскулил, понимая, что сделал что-то плохое и бесполезное для стаи. Он
понимал, что должен был остаться и встретить прыжок вига, хотя бы и умер
при этом, как умер старый чунг, как умер бы и Смелый. Теперь чунги могут
совсем выгнать его из стаи, оставить его одного и не позволить жить вместе
с ними. А для чунга это было хуже и тяжелее всего самого плохого и
тяжелого, страшнее даже большой стаи ла-и. И Трусливый заскулил еще
трепетнее и жалобнее. Но чунги и на этот раз не приняли его к общей
трапезе; и он осмелился приблизиться к обглоданным костям вига лишь после
того, как все насытились и разошлись.
Да, тяжкой будет судьба этого чунга! Отныне он будет есть только
один, все будут держаться с ним, как с чужим, и ни одна пома не захочет
его выбрать. Для чунгов это было законом, который управлял ими с тех пор,
как они стали жить стаями и помогать друг другу в поисках пищи и защите от
крупных, сильных зверей.
Когда чунгов застигла темнота, они составили круг, внутри которого
находились детеныши с матерями, и каждый начал рвать траву и ломать ветки
с кустов, чтобы устроить себе логовище. Потом, не боясь нападения хищников
на открытом месте, они начали собирать камни и складывать рядом с собой,
чтобы прогнать ла-и или мо-ка, если те нападут на них ночью. Этот способ
защиты так укоренился у них в сознании, что они чувствовали себя спокойно
и уверенно, только когда собирали около себя много камней.
Все были довольны и сыты, так как перед ночевкой поймали и съели
теп-тепа, запутавшегося ветвистыми рогами в густых кустах; теперь они
проголодаются лишь, когда свет прогонит темноту. Но больше всего они
боялись холода. Даже если белого светила не было видно, днем всегда бывало
теплее. Кроме того, они обычно никогда не сидели на месте, а либо шли на
юг, либо выкапывали луковицы и коренья, либо обгрызали верхние побеги на
кустах и тогда меньше чувствовали холод. Но, когда становилось темно,
холод мучал их, и они собирались кучкой, чтобы согреться. Поэтому всякий
старался нарвать побольше травы и всякий стремился устроить себе
защищенное от ветра логово, где они ложились спиной к спине.
Легли и Смелый чунг, и Бурая пома. Смутно сознавая и предчувствуя
близкое появление детеныша, она нарвала много травы, а Смелый чунг наломал
и навалил около нее ветви кустарников. Бурая легла на траву, довольно
заворчала и успокоенно вздохнула. Травы так много, а груда веток так
защищает от ветра, что если детеныш родится в эту ночь, ему не будет очень
холодно.
Тьма постепенно сгустилась и окутала деревья. Неба уже не было видно,
не было видно и туч, а деревья и кусты были похожи на смутные тени. Теперь
чунги видели кусты около себя как большие черные камни, а более далекие
кусты сливались вместе, не отличаясь один от другого; и все, что было
подальше, сливалось в общую темную массу. В темноте с разных сторон
доносилось то какое-то порхание, то едва уловимые, крадущиеся шаги, то
жалобно-хищный вой ла-и, то испуганный топот.
Оставшиеся на страже чунги, сидя по краям большого круга уснувших,
вслушивались во все эти завывания, рев и топот и зорко пронизывали
взглядом мрак и каменную неподвижность кустов. Они были готовы при первом
же появлении тени какого-нибудь крупного хищника поднять внезапным
тревожным криком всю стаю.
Но уснувшие чунги тоже слышали все эти звуки. С тех пор как они
спустились с деревьев и стали жить на земле, у них изменился не только
образ жизни, но и сон. На деревьях их не могли достать ни грау, ни мо-ка,
им можно было спать глубоко и спокойно. Но теперь они привыкали спать
чутко, настолько чутко, что и во сне могли распознать шум, в котором
кроется для них опасность. Да, в сущности, они перестали спать, а только
дремали и в этой дремоте отдыхали.
Но в эту ночь Смелый не мог позволить себе даже такой дремоты. В эту
ночь появится детеныш, - и он должен бодрствовать над своей помой. Он
лежал рядом с ней и ждал, а в первобытном его сознании блуждали какие-то
неясные, неопределенные мысли и чувства. Странно мучительными были для
него эти неясные мысли и чувства, ибо они были упрямы и настойчивы; но в
тот момент, когда мысли готовы были проясниться и осознаться, они вдруг
рассыпались и исчезали. Потом они снова появлялись, но все такими же
неясными и неопределенными, и снова вдруг спутывались и исчезали, и снова,
и снова... Все они вертелись вокруг чего-то совсем нового для него, еще
неосознанного, мучительно стремились вырваться на поверхность сознания, но
опять спутывались и исчезали, и опять, и опять...
Почему его жизнь, и жизнь Бурой, и жизнь всех прочих чунгов стала
такой тяжелой? Как случилось, что они потеряли свою прежнюю беззаботность
и живут в постоянной тревоге, в постоянных поисках пищи и крова? Почему
оставили вольную, беспечную жизнь на деревьях и спустились на землю? Небо
всегда было сердитым, белое светило не грело так жарко, деревья больше не
давали крупных, яркоцветных, мясистых плодов. Что случилось с тысячелетним
лесом чунгов? Никогда для них не было ни голода, ни холода, ни опасности
от крупных, сильных зверей. Настоящей опасностью был тогда только грау, но
грау не может лазать по деревьям или скакать с дерева на дерево, а чунги
могли вовсе не спускаться на землю, так что из многих, многих чунгов,
случалось, только один погибал от грау. Теперь грау не было, но был мо-ка,
были стаи ла-и, были и-воды, был кровожадный виг. Были еще голод, и холод,
и непрерывные скитания, и бегство. Теперь чунгов окружало множество
опасностей; и нужно было непрестанно думать, непрестанно соображать, как
защититься и уцелеть. И выживали не все, а только самые сильные и
сообразительные. Многие детеныши умирали от холода и от всяких других
причин, не успев вырасти. А если бы и те, самые сильные, которые уцелели,
не собрались вместе, не научились убивать животных, чтобы питаться их
мясом, если бы не искали бы себе крова и защиты от ветра в пещерах, они
бы, наверное, тоже погибли. Да, наверняка погибли бы и самые смелые, если
бы не научились пользоваться деревом и камнем для защиты от сильных
зверей, погибли бы от невыносимого холода и постоянного недоедания...
Но они побеждали и мо-ка, и и-вода, и вига, и еще многих других
свирепых, сильных зверей, и побеждали потому, что ветки и камни стали для
них постоянным сознательным средством защиты, и еще потому, что пальцы у
них на руках приобрели чудесную гибкость. Да, эти чудесные пальцы, которые
учатся хватать все ловчее и ловчее! Почему таких пальцев нет ни у какого
другого животного? Почему никакое другое животное не может ходить
выпрямившись, на одних лишь задних лапах? Смелый чунг не мог вполне
осознать этого чудного, необъяснимого различия между чунгами и другими
животными, как не мог понять и того, откуда берется темнота. Но все эти
вопросы снова и снова стремились выплыть на поверхность его сознания, - и
он испытывал чувство тяжелого мучительного недовольства. Где-то глубоко в
нем просыпалось новое понятие о животных, о деревьях, о себе, обо всех
прочих чунгах.
Он чувствовал, что и он сам, и другие чунги - это нечто совсем
отличное от других животных, но никак не мог ясно осознать этого различия,
оно все время ускользало от него. Путь к этому самосознанию все еще тонул
в стихии первичных инстинктов и в пестром многообразии конкретных
представлений. И Смелый мог ясно сознавать только то, что было у него
перед глазами и что было непосредственно связано с его потребностями.
Смелый невольно поднес пальцы ближе к глазам и стал их рассматривать.
Долго он пристально глядел на них; и все это время в сознании у него
блуждали все те же странно мучительные, неясные догадки и ощущения чего-то
другого, непохожего ни на что обычное; и они снова спутывались и исчезали,
и снова, и снова...
Смелый хрипло недовольно заскулил, потом вдруг скорчился и прижался
лицом к Бурой. Наступал рассвет, холод усилился, по земле промчался
морозный северный ветер. Бурая тоже заскулила от холода и начала
прикрывать себе тело нарванной травой. Собранные около нее ветки не давали
ей защиты от ветра; и она, руководимая верным материнским инстинктом,
подползла к куче камней и легла с ее подветренной стороны. Туда же
переполз и Смелый, а вслед за ним там собрались и остальные чунги.
В этих поисках защиты от ветра чунги руководствовались не только
инстинктом, но и разумом. Все это не было для них новостью, - опыт давно
уже подсказал им, что камни могут быть защитой от холодного северного
ветра. Поэтому все те, которые оставались без места, стали собирать камни
кучками и ложиться с их подветренной стороны. Это были первые из тысяч
живых и умерших чунгов, которые сознательно стали делать себе загородки
для защиты от холодного ветра.
Вскоре начало рассветать. Один за другим чунги встали. Смелый тоже
встал, но Бурая посмотрела на него тревожно-умоляюще, и он остался около
нее. И многие другие чунги присели вокруг нее и сочувственно-радостно
урчали.
Маленький чунг родился как раз в ту минуту, когда белое светило
появилось и брызнуло по всей земле своими первыми лучами. Бурая взяла его
в руки, долго-долго облизывала, потом приложила к груди, и он сразу же
вцепился ей в шерсть и начал жадно сосать молоко, а она нежно-счастливо
скулила. Она не знала, чем еще выразить свою материнскую любовь к этому
крохотному чунгу, и только тихо, нежно скулила над ним, как делают все
другие помы со своими детенышами. Она обнимала и ласкала его, облизывала
ему крохотные ушки, и красную шейку, и низенький лобик. Она скулила и
дотрагивалась губами до шерстки у него на головке, а в ее маленьких глазах
светились ласка и нежность. А крошечный чунг, маленький, тепленький и
совсем беспомощный, лежал у нее на груди; и она ощущала теплоту его тельца
как самую чудесную ласку, и с радостью слушала его жадное сосание. Со
всеми этими ощущениями и чувствами она была совсем-совсем счастлива; и в
этот момент для нее не существовали ни Смелый, ни другие чунги, ни мо-ка,
ни ла-и, ни холод. Она знала, что ее крошечный чунг еще долго будет лежать
у нее на груди, а она будет ласкать и кормить его, - и от этого ощущала
все большее счастье и радость.
Остальные чунги тоже очень обрадовались новому детенышу и от радости
принялись подскакивать и выкрикивать:
- Ха-кха! Ха-кха! Ха-кха!
Они подпрыгивали и вскрикивали, и эта ритмика так увлекла их, что они
забыли о детеныше и продолжали играть ради самой игры. Детеныши тоже
разыгрались, и вот уже вся стая, покоренная ритмом игры, прыгала и
вскрикивала.
- Ха-кха! Ха-кха! Ха-кха! - кричали и прыгали все вместе вокруг
Бурой, а вместе с ними играли и длинные тени, отброшенные от них лучами
белого светила.
Наигравшись, чунги стали разглядывать нового детеныша и увидели, что
это - крохотная пома. Шерстка у нее была такая же рыжевато-бурая, как у
Бурой помы, но тельце почти голое, красная шейка тоже голая, да и на ногах
было очень мало шерсти. До сих пор еще не было ни одного детеныша с таким
голым тельцем, и это понравилось всем чунгам.
Смелый покинул Бурую и начал искать в кустах. Вскоре он нашел та-ма.
Защищенная от хищников двумя толстыми костяными пластинками сверху и
снизу, та-ма высунула голову, похожую на голову тси-тси и щипала траву.
Смелый схватил ее, и та-ма сразу спрятала голову и лапы между костяными
пластинками. Но, когда Смелый хотел оторвать пластинки от ее тела
пальцами, тама высунула голову и зашипела. Тогда Смелый свернул ей голову;
не сумев разломать костяные пластинки пальцами, он разбил их большим
камнем, вынул ее мягкое тело и направился к Бурой. Та-ма, хотя уже
безголовая, царапала ему руки когтями.
Некоторые чунги, увидев в руке у Смелого та-ма, заскулили и подбежали
к нему. Но Смелый поднял та-ма высоко над головой и предостерегающе
закричал: - Муа-кха! Муа-кха!
Это означало, что он несет та-ма Бурой, так как у нее родился детеныш
и она не может идти сама на поиски пищи, и никто, кроме нее, не имеет
право на эту та-ма.
Глава 3
ЧЕРЕЗ ВЫСОКИЕ ПЛОСКОГОРЬЯ И ГЛУБОКИЕ ПРОПАСТИ
Еще много раз становилось темно и много раз снова становилось светло,
а чунги все двигались на юг, и конца этой широкой долины, где росли только
невысокие кусты и обгорелые деревья, все еще не было видно. В пути они
питались кореньями и луковицами или поедали какое-нибудь животное, которое
им удавалось поймать и убить.
Сначала стая двигалась медленно, часто останавливаясь, так как ни
Бурая, ни другие помы с новорожденными детенышами не могли спешить. Стая
никогда не останавливалась ради отставшего старого чунга, так как этот
чунг выпадал из сознания остальных, и уже никто его не помнил, никто не
ощущал его отсутствия. Так случилось со Старой помой и с Большим чунгом,
так случилось и с другим старым чунгом, которого загрыз свирепый виг. Но
если у какой-нибудь помы рождался детеныш, то каждый чунг должен был
поджидать ее, каждый чунг должен был защищать каждого детеныша.
Чунги часто окружали Бурую и разглядывали безволосое тельце маленькой
помы, пока не привыкли к ней. Присев на корточки, свесив руки меж колен,
они рассматривали ее голое тельце и удивлялись тому, что она могла быть их
детенышем.
За это время от стаи отстали еще два старых чунга, одну молодую пому
съел мо-ка, а еще трое детенышей умерли сами, после того как долго
кашляли. Но к стае присоединились взрослый чунг с помой и детенышем, а
потом еще у двух пом родилось по детенышу. Чунги снова удивились, увидев,
что среди этих новорожденных тоже была маленькая пома с безволосым
тельцем.
Медленно продвигаясь, они продолжали выкапывать коренья и луковицы,
так как им лишь изредка удавалось убить и съесть какое-нибудь животное, а
почва была очень твердая, и выкапывание стоило им больших трудов и усилий.
Кроме того, острые камни, встречавшиеся в этой долине, легко трескались и
иногда ранили им пальцы, так что приходилось постоянно напрягать внимание.
Да, теперь недостаточно было просто поискать, чтобы найти пищу, а
приходилось добывать ее. Нужно было подбирать острые камни, и то не
всякие, а такие, которые было удобно держать; нужно было следить, чтобы не
порезать себе пальцев и знать, как держать камень, чтобы копать было
удобнее. Потом нужно было тщательно обчищать каждую луковицу, так как
налипшая на нее земля неприятно хрустела на зубах, заставляя чунгов все
время морщиться и плеваться. А потом нужно было заботиться и о тех
детенышах, которые не могли сами искать луковицы и устраивать себе
логовище из травы и сучьев, потому что не всегда на пути им попадалась
пещера, а ночью бывало очень холодно. Нужно было также собирать и
складывать в кучу камни, и все это было для чунгов настоящим мучением. Они
и сознавали, что это настоящее мучение, но не умели, да и не могли
роптать, понимая, что без всего этого труда они не могли бы выжить. И это
непрестанное копание в земле, это непрестанное ощупывание и поиски
придавали пальцам их рук все большую опытность, а пальцы на ступнях
оставались в забросе и постепенно теряли гибкость. От постоянного ношения
камней и палок и рытья земли в поисках луковиц большие пальцы у них на
руках стали такими сильными и подвижными, что чунги свободно
противопоставляли их другим пальцам, а детеныши у них стали рождаться с
уже ловкими пальцами.
Итак, чунги еще долго шли через широкую долину, а потом она
окончилась, и они поднялись на высокое плоскогорье. Деревья тут были еще
выше и прямее, а трав со сладкими луковицами было совсем мало, и чунги ели
только животных. Для охоты стая разделялась надвое; и одна половина
уходила далеко-далеко и криками пугала животных, загоняя их к другой
половине. Таким образом чунги ловили то теп-тепа, то дже, то и-вода, а
однажды убили даже грузного мута и съели его.
На высоте было гораздо холоднее, чем в долине, а один раз небо
потемнело и упало так низко, что отрезало верхушки деревьев. Некоторые
животные вдруг тревожно завыли и забегали. Вдалеке на севере послышался
сильный шум, громкое завывание и свист; и чунги подумали, что это грохот
шагов того всевластного существа, которое неотступно гонит их с севера на
юг, - странного грау величиною с гору. Испугавшись, что этот грау нагонит
и убьет их, чунги заскулили и тоже побежали. Но страшный зверь, видимо,
заметил их, так как заревел вдруг так сильно и напал так страшно, что
деревья, согнувшись, жалобно-жалобно застонали. Хрупкие вершины утесов
начали трескаться и падать. Небо тоже задрожало и заревело, лохматые тучи
яростно понеслись над землей; и уже не было видно ни скал, ни деревьев.
Все плоскогорье содрогалось от страшного грохота. Ужасный зверь начал
яростно ломать деревья и скалы с такой силой, что даже мо-ка и хо-хо
испуганно заревели. Потом налетели со всех сторон сразу сильнейшие вихри и
не стало видно ничего, кроме разъяренных облаков белого песка, налетевших
неизвестно откуда, и не стало ничего, кроме ужасающего рева и грохота.
Убегая без памяти от этой страшной бури, чунги укрылись под выступом
скалы и сбились там тесной кучкой. Никто ни о чем не думал, все только
держались друг за друга, чтобы буря не рассеяла и не погубила их. Вихри
белого песка и сорванных листьев били им в глаза, рев и грохот бури били
им в уши, и чунги словно ослепли и оглохли. Огромная скала, под которой
они сбились, тряслась до основания. Скудное воображение чунгов не могло
даже нарисовать им этого огромного, страшного зверя, который с такой
яростью ломал деревья и так легко вырывал с корнем гигантские стволы. Они
потеряли голову от ужаса; заметив, что буря стремится оторвать их от
скалы, все невольно напряглись и вцепились в выступы камней и в жесткий
кустарник, выросший в трещинах. И долго они оставались так, не смея даже
поднять голову; но, видимо, страшный зверь подумал, что они умерли, так
как заревел еще раз изо всех сил, оставил их в покое и кинулся на
плоскогорье вслед за другими убегающими животными и другими чунгами.
Яростный рев его начал удаляться, грохочущие шаги утихать, разъяренные
тучи и вихри умчались вслед за ним, а небо опять поднялось высоко.
Тогда чунги боязливо подняли головы и стали оглядываться. Повсюду на
плоскогорье валялись поломанные и вырванные с корнем деревья. Некоторые
были сломаны пополам, а верхушки у них повисли вниз; у других верхушек
совсем не было. Там и сям под наваленными деревьями виднелись убитые,
задавленные животные.
Придя в себя после пережитого ужаса, чунги набросились на убитых
животных и наелись досыта. Насытившись и радуясь тому, что буря не смогла
разогнать и погубить их, некоторые начали подскакивать и вскрикивать:
- Ха-кха! Ха-кха!
И как в то утро, когда родилась маленькая пома и когда белое светило
взошло и согрело их, так и сейчас ритм игры увлек и покорил их.
- Ха-кха! Ха-кха! - мерно вскрикивали они; и каждый чувствовал, что
этот ритмический припев является чем-то новым для них, ибо никакой чунг не
подпевал своим прыжкам так ритмично.
Еще много дней шли чунги по этому плоскогорью. Они поднимались все
выше и выше и, наконец, поднялись на самую высокую вершину и пораженно
оглянулись назад. Далеко-далеко к северу, насколько могли увидеть их
глаза, все было покрыто белым. Над равниной лежала тяжелая
синевато-холодная мгла. Все было мертво, все было пусто, только холодный
северный ветер свободно летал и завывал над этой бескрайней белой
пустыней. Неужели этот могучий Некто, тот страшный грау, который с
незапамятных времен преследует чунгов, умертвил и оледенил деревья и
превратил всю землю в мертвую белую пустыню?
О, этот холодный северный ветер! Это холодное дыхание страшного грау,
леденящее всех отставших чунгов и всех других животных!.. Не заморозит ли
оно и убегающих чунгов, не превратит ли их в глыбы льда, чтобы чунгов
никогда больше не было? Бегите, чунги, бегите! Бегите, все чунги, большие
и маленькие! Может быть, вы минете это высокое плоскогорье со
скорчившимися деревьями раньше, чем страшный грау настигнет и заморозит
вас! Может быть, вы успеете спастись, останетесь живы, и у ваших пом будут
рождаться все новые детеныши с безволосым телом, со все более ловкими
пальцами...
И большая стая чунгов продолжала бежать. Она миновала высокое
плоскогорье, достигла его южного края и спустилась по его склону. Тогда
перед чунгами раскинулась бескрайняя зеленая ширь. Долины дымились
теплотой и влагой, лучи белого светила опаляли пышный лес, а над лесом
носился аромат свежести и буйных живительных соков.
Наконец-то, наконец-то!.. Вот он, лес, который привиделся всем
отстававшим чунгам в последний час их жизни!.. Вот он, давно покинутый, но
никогда не забываемый лес, тысячелетний лес чунгов!.. Но как далеко еще до
этого леса, какой путь еще нужно проделать, чтобы достичь его! Он терялся
вдали, и чунгам, наверно, придется пройти еще столько же, сколько они уже
прошли, и наверно еще много старых чунгов отстанет за это время и много
детенышей родится...
Чунги начали спускаться по крутым склонам высокого плоскогорья и
спускались долго, а потом попали в глубокое ущелье. В ущелье клокотала
бурная, пенящаяся река. Местами ее скалистое русло суживалось; и она
терялась где-то в глубине; местами ее воды падали с большой высоты,
образуя белые, пенистые, клокочущие водовороты. Поперек глубокого русла
лежали громадные, вырванные бурей деревья, и чунгам легко было переходить
по ним то на один берег, то на другой.
Здесь повсюду было рассыпано множество камней, и чунгам не было
надобности собирать их вечером в кучки около себя. Но и животных здесь
было очень мало; лишь время от времени мелькал какой-нибудь и-вод, или
кат-ри, или пещерный виг. Поэтому чунгам редко удавалось убить
какое-нибудь из этих животных.
Однажды им случилось окружать рыжего кат-ри, но он быстро прыгнул и
взобрался на отдельную неприступную скалу, а оттуда засверкал на них
глазами и яростно зарычал:
- У-кха-кха!
- У-кха-кха! - заревели все чунги, окружив скалу, и замахали своими
ветками, но достать и поймать кат-ри не могли. Хищник, припав брюхом к
скале, продолжал сверкать глазами, рычать и бить хвостом себя по бокам. Он
понимал, что осажден этими странными, непонятными существами и что для
того, чтобы уйти от них, нужно быть крылатым, как кри-ри, и перелетать у
них над головами. Но он также не мог перелетать, как и чунги не могли
достать его.
А чунги окружили скалу и непрестанно вопили:
- У-кха-кха! У-кха-кха!
Некоторые из них полезли на другую скалу, почти касавшуюся первой и
выше нее, и смотрели на кат-ри сверху, но тоже не могли ничего сделать.
Эта беспомощность рассердила их, и они начали прыгать и реветь от ярости;
и все ущелье загудело от их громкого дружного рева. Потом они поняли, что
- реви не реви - поймать кат-ри им невозможно, отказались от этого и стали
расходиться.
Отказался и Смелый, который меньше всех мог примириться с такой
неудачей, ведь кат-ри был так близко от них и так безнадежно осажден, а
они все-таки не смогли поймать и съесть его. Он сменил мощный рев сердитым
гортанным ворчанием и, не зная больше, что делать, гневно швырнул в кат-ри
камнем, который держал в руке. Камень, брошенный широким, сильным замахом,
случайно попал кат-ри прямо в голову. Маленький хищник коротко взвыл,
метнулся и упал с крутой скалы. Ошеломленный ударом, он даже не мог
бежать, и чунги, кинувшиеся на него с радостным всхлипыванием, растерзали
и съели его.
В порыве радости от этой удачи Смелый нагнулся, взял другой камень и,
широко размахнувшись, запустил им в скалу, где недавно сидел кат-ри.
Камень ударился в верхушку скалы, отскочил, перелетел на другую сторону и
упал где-то далеко позади скалы. Потом Смелый нагнулся, взял третий
камень, замахнулся и бросил его, потом бросил еще и еще один и при каждом
новом броске радостно всхлипывал:
- У-кха-кха! У-кха-кха!
- У-кха-кха! У-кха-кха! - закричали другие чунги и, увидев, что
делает Смелый, тоже начали швырять камни. Детеныши, во всем подражавшие
взрослым, тоже принялись швырять камни во все стороны; и вскоре в ущелье
поднялся целый дождь крупных и мелких камней. Это бесцельное швыряние
камнями, ударявшимися о скалы и деревья, понравилось им так же, как
нравились одновременные прыжки и ритмичные вскрикивания. Один маленький
чунг попал в поваленное дерево с выгнившей сердцевиной, и ствол сильно и
гулко ответил ему: "Кух-х-х!.."
- А-кха! А-кха! - завизжал от радости маленький чунг и снова
нацелился в пустой ствол, и тот снова отозвался сильно и гулко:
"Кух-х-х!.."
Стали швырять камнями и другие детеныши и взрослые, стараясь попасть
в пустой ствол. Впервые чунги метились сознательно, да еще в неживую цель.
Но они швыряли камни очень неумело и редко когда попадали по пустому
стволу. Однако постепенно они начали приобретать ловкость и в этой новой
деятельности. Постепенно и тут стали достигать меткости, причем молодые
чунги всегда попадали лучше, чем старшие.
Ущелье стало расширяться, скалы по обеим сторонам становились все
реже и потом совсем исчезли; бурная, пенистая река укротила свои воды и
потекла тихо и плавно. Вместе с тем лес стал как-то ровнее, деревья
погустели, а листья на них стали широкими и светло-зелеными. Тут и там в
ветвях виднелись сочные плоды, и чунги с радостными криками полезли на
деревья. В одном месте между деревьями мелькнуло какое-то животное, о
котором они не могли вспомнить, видели ли его когда-нибудь, а за одной
излучиной реки открылся широкий песчаный берег.
Чунги спустились на берег и пошли по песку. Их волновало чувство
какой-то особенной легкости. Песок был мелкий и сыпучий; и все они
удивленно глядели, как ладони задних лап тонут в этом песке и оставляют в
нем отпечатки. Детеныши кричали и бегали по песку, а взрослые чунги тоже
начали кричать и бегать.
- Ву-о-о-о! Ву-о-о-о! - кричали они и удивленно вытягивали губы, видя
длинный ряд отпечатков, оставляемых каждым чунгом на песке. Некоторые из
них, вспомнив, как рыли в болотах ямки, чтобы пить воду, начали рыть такие
же ямки и здесь. Но никто не решался влезть в самую реку: никто не помнил,
чтобы какой-нибудь чунг когда-нибудь бродил по реке и плавал в воде.
Как ни нравилось чунгам играть на песке, но к вечеру они ушли поближе
к лесу и начали устраивать себе логовища. И хотя сейчас было тепло и
безветренно, они опять стали собирать камни, складывая их кучками. Они
делали это не только для того, чтобы обороняться ночью от свирепых
хищников, но и ощущая пробудившимся сознанием, что кучки камней защищают
их от холодного ветра ночью или на рассвете.
На другой день, утолив голод луковицами и ягодами, какие нашлись в
лесу, чунги снова спустились к реке и пошли по песчаному берегу. Каменные
кучки, оставшиеся позади, четко белели на зеленом фоне леса, указывая
место их ночлега. Ни у кого из чунгов еще не было сознания, что эти
каменные кучки - первые памятники на земле, созданные с ясной и
определенной целью существами, которые уже были чем-то большим, чем
животные. Детеныши бежали впереди, собирали блестящие песчинки и камешки и
пищали от удовольствия. Некоторые из этих камешков блестели, совсем как
маленькие звездочки, и они хватали их руками и радовались. Вместе с ними
радовались и взрослые чунги. Радовались обильным лучам белого светила,
трепещущим отражениям света на медленно текущей реке, свежей зелени леса.
В душе у каждого зарождалось предчувствие, что долгое безрадостное
скитание окончено и что впредь они будут жить без забот и страданий.
Как всегда, Смелый и еще несколько молодых, сильных чунгов отделились
от большой стаи и шли впереди. Смелый был чунгом-вожаком; и глубоко в
сознании у него таилось смутное чувство ответственности за безопасность
всей стаи. Стая может встретиться с какой-нибудь неожиданностью - со стаей
ла-и или и-водов, со стадом грузных мутов или огромных хо-хо, с обманчивой
трясиной или непроходимой чащей, - и он должен первым заметить все это и
вовремя предупредить своих. И Смелый время от времени вскрикивал:
- У-а-кха! У-а-кха!
На языке чунгов это означало: "Вперед, вперед! Путь перед нами
свободен и безопасен, и я не вижу ни грау, ни мо-ка, ни мута, ни хо-хо!"
Так передовая группа достигла новой излучины, и Смелый первым увидел
большого белого кри-ри с длинными лапами и длинным носом, стоявшего в
неглубоком рукаве реки. Кри-ри стоял совсем неподвижно, время от времени
погружая клюв в воду. Он делал это так быстро, что чунги не могли уловить
этого движения; видели только, что каждый раз в клюве что-то блестело и
тотчас же исчезало.
- У-кха-кха-кха! - Смелый швырнул в кри-ри камнем и бросился на него,
- не столько для того, чтобы поймать кри-ри, сколько для того, чтобы
разглядеть, что он ест. Но кри-ри распустил белые крылья, резко,
пронзительно вскрикнул, поднялся у них над головами и, описав плавный
круг, перелетел через реку. Чунги обошли мелкий рукав и достигли того
места, где недавно стоял кри-ри.
В воде плавали какие-то маленькие животные, каких чунги не видели
когда-либо раньше. Ног у них не было, а головы похожи на голову тси-тси
или та-ма, и хвостики были странные. Никто из чунгов не ловил и не ел
таких животных, и Смелый со спутниками присел у самого края мелкой воды,
смотрел, удивлялся их странному виду и подвижности и восклицал: -
Ву-о-о-о! Ву-о-о-о!
В своем удивлении они уже забыли о большом кри-ри и о том, что он
делал в воде. И, наверное, остались бы далекими от мысли, что этих
маленьких плавающих животных можно есть, как и всяких других, если бы не
научились от маленького мо-ка, которого видели на соседней отмели. Этот
маленький мо-ка был очень похож на больших: мохнатый, как и они, с
опущенной книзу головой, с очень коротким хвостом; но цвет шерсти у него
был белесовато-серый, морда очень тупая, а весь он был вдвое меньше
больших мо-ка. Он стоял в воде неподвижно, как кри-ри. Потом он вдруг
плеснул в воде передней лапой так сильно, что весь обрызгался. В следующий
момент он сунул морду в воду, а потом быстро выскочил на берег, держа в
зубах то самое маленькое животное со странным хвостом.
Едва увидев мохнатого зверя, чунги передовой группы замахали камнями
и ветками, закричали и кинулись к нему. Мо-ка вздрогнул, обернулся,
увидел, как их много, и с ревом убежал. Прыгая по песку, он быстро отбежал
подальше, а потом бросился в реку, переплыл ее и исчез на другом, гористом
берегу. Чунги столпились у края отмели и сердито рычали, так как мо-ка
убежал, а мясо у него такое вкусное...
Вдруг Смелый вытянул шею, нагнулся и протянул:
- Ву-о-о-о!
Один из чунгов тоже заметил наполовину съеденное плавающее животное и
всхлипнул:
- Ву-о-о-о!
Он подскочил туда, схватил его обеими руками, и бледная кровь
окрасила ему пальцы и ладони. В лицо ударил новый, незнакомый, сильно
возбуждающий запах, заставивший его облизать себе пальцы. Вслед за тем он
начал жадно грызть мясо.
В то же время Смелый, заметив в мелкой воде много таких плавающих
животных и уже догадавшись, что делали кри-ри и мо-ка, полез в воду. Рукав
был действительно мелкий, и вода не доходила ему даже до колен.
Непривычный к воде, он ощутил невольный страх, и холод, и особенно
щекотание в теле и невольно всхлипнул:
- Хи-ки-и!
Он сам обрадовался и удивился этим новым звукам, которые произнес
невольно; а так как холод и щекотка были ему приятны и стоять в мелкой
воде ему тоже понравилось, то он повторил с удовольствием:
- Хи-ки-и! Хи-ки-и!
Около ног у него плавало много таких животных с головами, как у
тси-тси или та-ма; и Смелый сумел быстрым метким движением рук поймать
одно из них. Но едва он вытащил его из воды, как оно гибко рванулось и так
быстро выскользнуло у него из пальцев и нырнуло в воду, что Смелый снова
удивленно воскликнул:
- Хи-ки-и!
- Хи-ки-и! - восклицали и все остальные чунги вокруг него, удивленные
гибкостью и необычайным видом плавающих животных и ошибочно думая, что
восклицание Смелого относится именно к ним. Жадные ко всему новому и
необычному для них, они тоже полезли в воду и начали шарить в ней руками.
- Хи-ки-и! Хи-ки-и! - вскрикивали они, видя, как блестят у них в
руках чешуйчатые тела хи-ки и как быстро и скользко они выскальзывают у
них из пальцев и снова ныряют в воду. Смелый поймал еще одного хи-ки, но
на этот раз стиснул его так крепко, что тот буквально размазался у него в
руках. Бледная кровь окрасила ему пальцы, он жадно облизал их, а потом
съел всего хи-ки, выбросив только голову и хвост.
Мясо у хи-ки было очень вкусное и не было похоже ни на мясо та-ма, ни
мо-ка, ни какого другого животного; оно так и таяло во рту, а кости у него
были такие мелкие и мягкие, что он сгрыз их целиком.
Долго еще чунги шли вдоль реки, которая становилась все шире и
спокойнее. Они вылавливали в ее мелких затонах много хи-ки; и все были
довольны и благодарны реке. Но потом светлые песчаные берега исчезли,
исчезли и мелкие затоны, а на маленьких отмелях не было никаких хи-ки. Уже
и самого высокого дерева не хватило бы перебросить с берега на берег, и
такое множество воды стало невольно пугать чунгов. Они вообще боялись воды
и не смели входить в глубокие места, так как не умели плавать. Собравшись
у берега и войдя в воду настолько, чтобы она покрыла им ступни, они
смотрели, как плавают вверх и вниз большие и маленькие хи-ки, и завистливо
всхлипывали, сердясь, что не могут поймать ни одного из них.
О, если бы они могли плавать, как маленькие мо-ка, или могли ловить
хи-ки каким-нибудь другим способом! Тогда они ели бы только хи-ки и
никогда не страдали бы от голода...
Постепенно вокруг реки начались болота, и чунги уже не могли идти
вдоль нее. После того как двое чунгов погибли в трясине, стая свернула в
сторону и вошла в лес. Они вскоре забыли и хики, и об их вкусном мясе, так
как в лесу уродилось много крупных сладких плодов, а верхние побеги многих
невысоких кустов стали мягкими, и из надломленных веток вытекал молочный
сок - любимое лакомство у чунгов. Поэтому они остались в лесу и
мало-помалу стали забывать и голод, и холод, и все другие великие лишения
и страдания, пережитые ими за время их великого бегства.
Здесь же, в лесу, стали жить и многие из животных, убегавших вместе с
ними. Здесь грау впервые в жизни встретился с мо-ка, и-вод с гри, ла-и с
ри-ми, жиг с кат-ри, а всех этих зверей стало гораздо больше, чем где бы
то ни было. Но чунги уже научились двигаться всегда большой стаей и
сражаться не зубами и когтями, а палками и камнями. Теперь не они убегали
от зверей, а звери от них. Даже грау и мо-ка поняли, что чунги не похожи
на всех прочих зверей, а потому осмеливались нападать только на отдельных
чунгов, да и то когда бывали очень голодны.
Глава 4
НОВЫЕ БИТВЫ И НОВЫЕ ПОБЕДЫ
Чунги так привыкли к совместной жизни, что если какое-нибудь
семейство отделялось и оставалось одно, то и чунг, и его пома, и их
детеныш начинали громко реветь и не успокаивались, пока не находили стаю.
Ночью все семейства устраивали себе логовище поближе друг к другу и всегда
на земле, так как им уже было трудно лазать по деревьям и спать на ветвях.
Из взрослых чунгов бессемейными остались только Одноглазый и
Трусливый. Пома Одноглазого была растерзана самкой вига, когда полезла в
ее логово, чтобы убить детенышей, а их маленький чунг был еще слишком
маленький и умер.
Трусливый тоже остался одиноким, так как ни одна пома не хотела
выбрать его. Все давно уже забыли, как он испугался вига, но неприязненное
чувство от этого поступка все еще оставалось у них, и все продолжали
чуждаться его.
За это время маленькая пома Смелого и Бурой подросла; хотя она была
еще совсем маленькой, но ходила на задних лапах совсем прямо, играла с
другими детенышами, и очищала от кожуры сладкие стебли га-ли искусней
самого Смелого. Она была очень любопытна ко всему, что видела и чуяла, и
очень любила яйца и детенышей кри-ри, так что постоянно шныряла по кустам
в поисках гнезд. Вдруг какое-то щебетанье приманило ее, и она прокралась в
чащу. Бурой было лень последовать за нею, и она осталась лежать в общем
семейном логовище, устроенном среди больших кустов. Она не боялась за
маленькую пому, так как повсюду кругом виднелись чунги, да и место,
выбранное для ночлега, было открытое. Кроме того, Смелый, забравшийся на
дерево за плодами, тоже был близко, стояли поблизости и Одноглазый с
Трусливым.
Было раннее утро. На листьях кустов блестели капли росы, с вершин
деревьев доносилось звонкое щебетание. Небо было совсем ясное и трепетало
от чистоты. Только что взошедшее белое светило ткало между листьями и
ветвями золотые сети, и все вокруг было веселым и спокойным.
Вдруг послышался громкий, пронзительный крик детеныша чунгов:
- А-па! А-па! А-па!
Бурая сразу узнала голос своей маленькой помы. Она быстро вскочила и
бросилась в ту сторону, крича в свою очередь громко и тревожно:
- А-ха-кха! А-ха-кха!
Крик маленькой помы говорил об очень большой опасности, и она сзывала
на помощь других чунгов. Одноглазый и Трусливый, стоявшие ближе всех к
Бурой, кинулись вслед за нею, издавая тревожные крики. Но, увидев, что за
бегущей маленькой помой гонятся, рыча, два огромных мо-ка, они вдруг
повернули и побежали обратно. Трусливый чунг побежал потому, что был
трусливым от рождения, а одноглазый - потому, что не мог хорошо видеть
одним глазом. Бурая осталась совсем одна перед двумя огромными мохнатыми
хищниками. Но она и не думала бежать. Она думала только о своем детеныше,
о том, чтобы спасти его. А маленькая пома бежала изо всех сил и кричала с
большим страхом:
- А-па! А-па! А-па!
Увидев, что дв...
