Ален Рене Лесаж. Хромой бес
страница №6
...отреть напривидения.
- Вглядитесь внимательно в эти тени, - сказал Хромой. - Тут те, которым
соорудили мавзолеи, находятся вместе с теми, у кого вместо памятника
обыкновенный гроб; неравенства, разделявшего их при жизни, здесь не
существует. Камергер и первый министр теперь равны с самыми скромными
гражданами, похороненными в этой церкви. Величие благородных покойников
окончилось с их жизнью, подобно тому как величие театрального героя
кончается вместе с пьесой.
- Я хочу сделать одно замечание, - вставил Леандро, - я вижу тень,
которая блуждает совсем одиноко, она как будто избегает общества других.
- Скажите лучше, что другие ее избегают, - это будет вернее. Знаете,
чья это тень? Это тень старого нотариуса, который из тщеславия велел
похоронить себя в свинцовом гробу, что очень не понравилось другим
покойникам, тела которых погребены более скромно. Чтобы унизить его гордыню,
они чуждаются его тени.
- Я заметил еще, - сказал дон Клеофас, - что два призрака,
встретившись, остановились на мгновенье, посмотрели друг на друга и пошли
каждый своей дорогой.
- Это тени двух закадычных друзей, - отвечал бес. - Один из них был
художник, другой - музыкант; они любили выпить, а в общем были очень
порядочными людьми. Они умерли в один год; когда их тени встречаются, они
вспоминают былые пирушки, и печальное молчание их как будто говорит: "Ах,
друг мой, нам уже больше не пить!"
- Боже, что я вижу! - воскликнул студент. - В углу церкви две тени
гуляют вместе; но как они мало подходят друг к другу! Их рост и повадки
совсем различны: одна громадного роста и выступает так важно, а другая,
напротив, маленькая и очень легкомысленного вида.
- Большая тень, - объяснил Хромой, - это немец, который умер оттого,
что во время попойки три раза выпил за чье-то здоровье вина, подправленного
табаком. Маленькая тень - это француз; по любезному обычаю своей родины он
вздумал, входя в церковь, предложить выходившей оттуда молодой даме святой
воды. В тот же день он был убит наповал выстрелом из мушкета.
Среди толпы я вижу еще три замечательных призрака, - продолжал Асмодей.
- Надо вам рассказать, каким образом они покинули свою земную оболочку. В
жизни это были три актрисы, имена которых гремели в Мадриде, как в свое
время в Риме имена Оригины, Киферионы и Арбускулы; они обладали даром, как и
те, забавлять людей в общественных местах и разорять наедине. Вот каков был
конец этих знаменитых испанских лицедеек: первая лопнула от зависти при
громе аплодисментов, которым приветствовали молодую дебютантку; смерть
другой наступила от излишества в пище; третья играла с таким увлечением,
представляя на сцене весталку, что умерла за кулисами от преждевременных
родов.
Но оставим в покое мертвецов, - продолжал бес, - довольно мы на них
нагляделись. Теперь я хочу показать вам другое зрелище, которое, вероятно,
произведет на вас еще более сильное впечатление. Той же властью, какой я
показал вам эти призраки, я покажу вам Смерть. Вы увидите этого неумолимого
врага рода человеческого, врага, который постоянно и незримо вьется вокруг
людей. В мгновенье ока проносится Смерть по всем частям света и в один и тот
же миг напоминает о своей власти различным народам, обитающим на земле.
Посмотрите на восток: вот Смерть является перед вами; громадная стая
зловещих птиц, возглавляемая Ужасом, летит впереди нее и возвещает ее
появление скорбными криками. Неумолимая рука Смерти вооружена страшной
косой, от взмахов которой падает поколение за поколением. На одном ее крыле
изображены война, чума, голод, кораблекрушение, пожар - все гибельные
бедствия, ежеминутно доставляющие ей новую добычу; на другом крыле видны
молодые врачи, которые из ее рук получают докторскую степень и дают ей при
этом клятву всегда держаться теперешнего способа лечения.
Хотя дон Клеофас и был убежден, что в этом видении нет для него ничего
угрожающего и что бес показывает ему Смерть только для того, чтобы доставить
ему удовольствие, все же он не мог смотреть на нее без ужаса. Успокоившись
немного, он сказал:
- Едва ли эта зловещая фигура пролетит над Мадридом бесследно: она,
наверное, оставит тут жертвы своего посещения?
- Да, конечно, - отвечал Хромой, - она явилась сюда не зря, от вас
зависит быть свидетелем ее дел.
- Ловлю вас на слове, - возразил Самбульо. - Полетим вслед за нею и
посмотрим, на какие несчастные семьи обрушится ее ярость. Сколько прольется
слез!
- Я в этом не сомневаюсь, но будет много и притворства, - сказал
Асмодей. - Несмотря на сопровождающий ее ужас, Смерть приносит столько же
радости, сколько и горя.
Наши два соглядатая понеслись вслед за Смертью, чтобы наблюдать за ней.
Она проникла сначала в дом горожанина, находившегося в агонии: она коснулась
его косой, и умирающий испустил последний вздох; тотчас же поднялись
удручающие рыдания и жалобы его близких.
- Здесь нет обмана, - пояснил бес, - жена и дети нежно любили
скончавшегося; притом он содержал их; их сетования непритворны.
Иное дело вон там, в другом доме, где Смерть поражает лежащего в
постели старика. Это советник, который всю жизнь прожил холостяком и очень
скудно питался, чтобы скопить состояние, которое он оставляет трем
племянникам. Они все сбежались, как только узнали, что дни его сочтены. Они
притворились убитыми горем и превосходно сыграли свою роль. Но теперь они
сбросили маски и готовятся действовать в качестве наследников, после того
как покривлялись в качестве родственников; теперь они начнут рыться везде.
Сколько золота и серебра найдут они! "Как приятно, - говорит один из них, -
как приятно для племянников иметь старого, скаредного дядю, который
отказывает себе в радостях жизни, чтобы доставить их наследникам!"
- Вот так надгробное слово! - заметил Леандро-Перес.
- Мне кажется, - сказал бес, - что почти все богатые отцы, которые
зажились на свете, не должны ожидать ничего лучшего даже от собственных
детей.
Пока эти наследники, захлебываясь от радости, разыскивают сокровища
покойного, Смерть уже понеслась к большому дворцу, где живет молодой
вельможа, заболевший оспой. Этому сановнику, самому привлекательному из
придворных, суждено умереть на заре жизни, хотя его и лечит знаменитый
доктор, а, может быть, именно потому, что его лечит этот доктор.
Заметьте, с какой быстротой Смерть вершит свои дела: она уже скосила
жизнь молодого вельможи, и я вижу, как она готовится к новой работе. Вот она
останавливается над монастырем, спускается в келью, набрасывается на
благочестивого монаха и обрезает нить его жизни, - жизни, которую он уже
целых сорок лет проводит в покаянии и умерщвлении плоти. Но как ни ужасна
Смерть, она не испугала монаха. Чтобы вознаградить себя, она входит в
роскошный особняк и действительно наполняет его ужасом. Она приближается к
знатному лиценциату, недавно назначенному епископом в Альбарасин. Этот
прелат только и думает о приготовлениях к поездке в свою епархию со всею
пышностью, какою окружают себя ныне высшие сановники церкви. Менее всего
помышляет он о смерти, а между тем сейчас он отправится на тот свет и
прибудет туда без свиты, как и тот монах; право, не знаю, примут ли его так
же милостиво, как того.
- О Боже, Смерть летит над дворцом короля! - воскликнул Самбульо. - Я
боюсь, как бы жестокая одним взмахом косы не повергла в печаль всю Испанию!
- Ваши опасения не напрасны, потому что Смерть не делает различия между
королем и его слугой, - сказал бес. - Но успокойтесь, - прибавил он немного
погодя, - она еще не угрожает королю, она хочет напасть на одного из
царедворцев, - одного из тех вельмож, единственное занятие которых состоит в
том, чтобы сопровождать королей и прислуживать им. Таких государственных
мужей заменить не трудно.
- Но мне кажется, что Смерть не удовольствовалась жизнью этого
царедворца, - возразил дон Клеофас, - она задержалась над дворцом в том
месте, где находятся покои королевы.
- Вы правы, - ответил бес, - но тут она хочет сделать доброе дело, а
именно: зажать рот одной дурной женщине, любительнице заводить ссоры при
дворе королевы; эта сплетница захворала от горя, что две повздорившиеся
из-за нее дамы помирились.
Сейчас вы услышите душераздирающие вопли, - продолжал бес. - Смерть
вошла в тот прекрасный дом, на левой стороне; там произойдет самая печальная
сцена, какую только можно видеть на свете. Обратите внимание на это
прискорбное зрелище.
- Действительно, я вижу какую-то даму. Она рвет на себе волосы и
отбивается от горничных, - отвечал Самбульо. - Чем она так потрясена?
- Загляните в комнату напротив и вы поймете, - объяснил бес. - Видите
человека, распростертого на великолепной кровати? Это ее муж, он умирает.
Молодая женщина неутешна. История их очень трогательна и стоит того, чтобы
описать ее. Мне хочется рассказать ее вам.
- Вы мне доставите большое удовольствие, - ответил Леандро. - Печальное
меня трогает настолько же, насколько забавляет смешное.
- История длинновата, зато очень занимательна, и вы не соскучитесь.
Впрочем, должен вам сознаться, что хотя я и бес, но мне быстро надоедает
ходить по стопам Смерти: предоставим ей искать новых жертв.
- Вполне с вами согласен, - сказал Самбульо. - Мне гораздо приятнее
узнать историю, которую вы мне расскажете, чем видеть, как один за другим
умирают люди.
Тогда Хромой перенес студента на одно из самых высоких зданий на
Алькальской улице и так начал свое повествование.
ГЛАВА XIII
Сила дружбы
Рассказ
Молодой толедский дворянин в сопровождении слуги скакал из родного
города, спасаясь от последствий трагического приключения. Он был уже в двух
лье от Валенсии, когда на опушке леса увидел даму, поспешно выходившую из
кареты; лицо ее, не прикрытое вуалью, было ослепительно красиво; прелестная
особа казалась столь взволнованной, что молодой кабальеро предложил ей свои
услуги, полагая, что она нуждается в помощи.
- Я не откажусь от вашего предложения, великодушный незнакомец, -
ответила дама. - Видно, само небо послало вас сюда, чтобы предотвратить
несчастье, которого я боюсь. Два кабальеро назначили здесь встречу; я сейчас
видела, как они входили в этот лес; они будут драться. Пойдите, пожалуйста,
за мной; помогите мне разнять их.
С этими словами она направилась к лесу. Толедец передал свою лошадь
слуге и поспешил за дамой. Но не успели они пройти и ста шагов, как услышали
лязг оружия и вскоре увидели меж деревьев двух мужчин, яростно дравшихся на
шпагах. Толедец бросился вперед, чтобы прекратить поединок, и когда, после
долгих уговоров и просьб, это ему удалось, он спросил противников о причине
их ссоры.
- Храбрый незнакомец, - сказал один из кабальеро, - меня зовут Фадрике
де Мендоса, а моего соперника - дон Альваро Понсе. Мы оба любим донью
Теодору - даму, которую вы сопровождаете. Она всегда обращала мало внимания
на наше ухаживание, и, как мы ни угождали ей, добиваясь благосклонности,
она, жестокая, обходилась с нами от этого не лучше. Я намеревался
по-прежнему служить ей, невзирая на ее равнодушие, но мой соперник, вместо
того чтобы вести себя так же, вызвал меня на дуэль.
- Это правда, - прервал его дон Альваро, - я нашел нужным так
поступить. Мне кажется, что если бы у меня не было соперника, донья Теодора
была бы ко мне благосклонней. Поэтому я намерен убить дона Фадрике, чтобы
отделаться от человека, который препятствует моему счастию.
- Сеньоры кабальеро, - сказал тогда толедец, - я не одобряю вашего
поединка: он оскорбителен для доньи Теодоры. Во всем королевстве Валенсии
скоро узнают, что вы дрались из-за нее. Честь вашей дамы должна быть вам
дороже, чем собственное благополучие и жизнь. К тому же каких плодов может
ожидать победитель от своей победы? Неужели вы думаете, что, предав
злословию доброе имя возлюбленной, вы тем самым заслужите ее
благосклонность? Что за ослепление! Послушайтесь меня, сделайте оба над
собой усилие, достойное имен, которые вы носите, укротите порывы вашего
гнева и дайте нерушимую клятву, что согласитесь на уговор, который я вам
предложу. Ваша ссора может кончиться без кровопролития.
- Каким же это образом? - спросил дон Альваро.
- Надо, чтобы дама сама выразила свое желание, - ответил толедец. -
Пусть она сделает выбор между вами и доном Фадрике с тем, чтобы отвергнутый
поклонник смирился и предоставил сопернику свободу действий.
- Согласен! - сказал дон Альваро. - Клянусь всем, что есть самого
святого, покориться решению доньи Теодоры: даже если она выберет моего
соперника, это предпочтение будет для меня менее тягостно, чем
неизвестность, в которой я томлюсь.
- И я, - сказал вслед за ним дон Фадрике, - призываю небо в свидетели,
что если дивное создание, которое я боготворю, выскажется не в мою пользу, я
удалюсь от его чар, и если и не смогу забыть его, то по крайней мере не буду
больше видеть.
Тогда толедец обратился к донье Теодоре:
- Теперь решение за вами, сударыня. Вы можете одним словом обезоружить
соперников: вам стоит только назвать того, кого вы хотите вознаградить за
постоянство.
- Сеньор кабальеро, - отвечала дама. - Ищите другое средство, чтобы их
помирить. Зачем мне приносить себя в жертву ради их примирения? Я искренне
уважаю дона Фадрике и дона Альваро, но я не люблю ни того, ни другого. Зачем
должна я подавать надежду, которую в дальнейшем не смогу оправдать, только
ради того, чтобы на мое доброе имя не пала тень?
- Теперь не время притворяться, сударыня, - сказал толедец, - мы просим
вас сделать выбор. Это необходимо. Хотя оба кабальеро одинаково хороши
собою, я уверен, что один вам нравится больше, чем другой. Я основываюсь на
том смертельном страхе, в котором я рас видел.
- Вы неверно объясняете мой страх, - отвечала дама. - Конечно, смерть
любого из них огорчила бы меня. Я беспрерывно упрекала бы себя, хотя бы и
явилась лишь невольной причиной этой смерти. Но я была так взволнована
потому только, что меня пугала опасность, угрожавшая моему доброму имени.
Тут дон Альваро, по природе грубый, потерял, наконец терпение.
- Это уж слишком, - сказал он резко, - раз донья Теодора не желает,
чтобы дело кончилось миролюбиво, его решит клинок.
И он стал наступать на дона Фадрике, который уже приготовился дать ему
отпор.
Тогда донья Теодора, повинуясь скорее страху, чем голосу сердца, в
смятении закричала:
- Остановитесь, сеньоры, я поступлю по вашему желанию. Раз нет другого
средства прекратить поединок, затрагивающий мою честь, я объявляю, что отдаю
предпочтение дону Фадрике де Мендоса.
Не успела она договорить этих слов, как отвергнутый Понсе, не произнеся
ни звука, бросился к своей лошади, которая была привязана к дереву, и исчез,
бросая свирепые взгляды на счастливого соперника и на возлюбленную. Мендоса,
напротив, был вне себя от радости: он то бросался на колени перед доньей
Теодорой, то обнимал толедца и не находил слов, чтобы выразить им свою
благодарность.
Между тем дама, немного успокоившись после отъезда дона Альваро, с
горестью думала, что она обязалась принимать ухаживания влюбленного, чьи
достоинства она высоко ценит, но к которому не лежит ее сердце.
- Сеньор дон Фадрике, - сказала она ему, - я надеюсь, что вы не
употребите во зло предпочтение, оказанное вам мною; вы этим обязаны только
тому, что я была вынуждена сделать выбор между вами и доном Альваро, чтобы
прекратить поединок. Конечно, я всегда ценила вас гораздо более, чем его; я
хорошо знаю, что у него нет многих ваших достоинств; вы самый
безукоризненный кабальеро в Валенсии, - эту справедливость я вам отдаю; я
даже скажу, что домогательства такого человека, как вы, могут льстить
самолюбию женщины; но как бы они ни были лестны для меня, сознаюсь, я мало
им сочувствую, и мне жаль, что вы меня, по-видимому, так нежно любите.
Впрочем, не хочу отнимать у вас надежды тронуть мое сердце; равнодушие мое
объясняется, быть может, только тем, что еще не рассеялась моя печаль о
смерти мужа, дона Андре де Сифуэнтеса, которого я потеряла год тому назад.
Хотя мы недолго прожили вместе и он был уже в летах, когда мои родители,
прельстившись его богатством, выдали меня за него замуж, все же я была очень
удручена его кончиной и до сих пор каждый день вспоминаю о ней с горечью.
Ах, - прибавила она, - он вполне достоин моих сожалений! Он ничуть не
походил на тех угрюмых и ревнивых старцев, которые не допускают мысли, что
молодая жена может быть настолько благоразумна, что простит им их дряхлость,
и следят за каждым ее шагом или приставляют к ней дуэнью, верную пособницу
их самоуправства. Увы! Он верил в мою добродетель, что едва ли можно было бы
ожидать и от молодого, обожаемого мужа. Вообще его преданность не знала
границ. Могу прямо сказать, что единственной его заботой было угождать мне
во всем. Таков был дон Андре де Сифуэнтес. Вы понимаете, Мендоса, что столь
прекрасного человека не скоро забудешь: в мыслях он всегда предо мною, и это
мешает мне обращать внимание на все, что делают мои поклонники, чтобы мне
понравиться.
Дон Фадрике не удержался и перебил донью Теодору.
- Ах, сударыня, - воскликнул он, - как мне приятно слышать из ваших
уст, что вы отвергали меня не из отвращения ко мне. Надеюсь, что мое
постоянство тронет вас, наконец.
- Это от меня не зависит, - отвечала дама, - я ведь позволяю вам
навещать меня и изредка говорить о вашей любви. Старайтесь увлечь меня своим
ухаживанием, внушите мне любовь, тогда я не скрою своего доброго чувства к
вам. Но если все ваши старания окажутся напрасными, помните, Мендоса, что вы
будете не вправе упрекать меня.
Дон Фадрике хотел было ответить, но не успел, ибо донья Теодора взяла
толедца за руку и быстро направилась к карете. Тогда он отвязал свою лошадь,
привязанную к дереву, и, взяв ее под уздцы, пошел вслед за доньей Теодорой.
Дама села в карету с таким же волнением, как и вышла из нее; но причина
теперь была совсем иная. Толедец и дон Фадрике проводили ее верхом до
Валенсии и там с нею расстались. Она поехала домой, а дон Фадрике пригласил
толедца к себе.
Он дал гостю отдохнуть, хорошо угостил его, потом наедине спросил, что
привело его в Валенсию и долго ли он намерен тут пробыть.
- Я проживу здесь как можно меньше, - отвечал толедец. - Я тут только
проездом: я хочу добраться до моря и сесть на первый корабль, который
отплывет от берегов Испании, потому что мне безразлично, где кончить свою
горемычную жизнь, - только бы подальше от этой зловещей страны.
- Что вы говорите! - удивился дон Фадрике. - Что могло восстановить вас
против отчизны и вызвать отвращение к тому, к чему люди питают врожденную
любовь?
- После того, что со мной случилось, родина мне опостылела, и у меня
одно только желание - покинуть ее навсегда, - ответил толедец.
- Ах, сеньор кабальеро, - сказал Мендоса с состраданием, - я горю
нетерпением узнать ваши несчастья! Если я не в силах пособить в вашем горе,
то по крайней мере я разделю его с вами. Ваша наружность сразу же
расположила меня в вашу пользу, ваши манеры меня очаровали, и я заранее
сочувствую вашей доле.
- Это меня в высшей степени утешает, сеньор дон Фадрике, - отвечал
толедец, - и, чтобы отплатить за вашу доброту, признаюсь вам, что, увидев
вас сейчас с доном Альваро Понсе, я склонялся в вашу сторону. Я почувствовал
к вам внезапное расположение, которое у меня никогда с первого взгляда не
зарождалось к другим; я даже опасался, как бы не был предпочтен ваш
соперник, и очень обрадовался, когда донья Теодора избрала вас. Первое
впечатление, произведенное вами, еще более усилилось теперь, так что я не
только не намерен скрыть от вас мои горести, но мне, напротив, самому
хочется излиться перед вами, и я с удовольствием открою вам свою душу. Итак,
слушайте повесть о моих несчастьях.
Родился я в Толедо; зовут меня дон Хуан де Сарате. Я почти ребенком
лишился тех, кому обязан жизнью, так что очень рано начал пользоваться
доходом в четыре тысячи дукатов, оставленным мне в наследство. Я мог
самостоятельно располагать собой и считал себя достаточно богатым, чтобы при
выборе жены следовать только влечению сердца; поэтому я, несмотря на ее
ничтожное состояние и неравенство в общественном положении, обвенчался с
девушкой совершенной красоты. Я был вне себя от счастья и, чтобы полнее
насладиться обладанием любимой женщиной, увез ее через несколько дней после
свадьбы в свое имение, расположенное неподалеку от Толедо.
Мы там жили уже два года и наслаждались безоблачным счастьем, когда
однажды ко мне заехал герцог де Наксера, замок которого находится по
соседству с моим поместьем; герцог возвращался с охоты и хотел у меня
отдохнуть. Он увидел мою жену и влюбился в нее, - так по крайней мере мне
показалось. Я в этом убедился окончательно, когда он начал настойчиво
домогаться моей дружбы, которою прежде пренебрегал; он стал приглашать меня
к себе на охоту, постоянно делал мне подарки и предлагал свои услуги.
Сначала его страсть встревожила меня; я уж собирался уехать с женою в
Толедо. Само небо, без сомнения, внушало мне эту мысль. Действительно, если
бы я лишил герцога возможности видеть мою жену, я бы избавился от бед,
которые со мною приключились; но уверенность в ней меня успокоила. Мне
казалось невозможным, чтобы женщина, которую я взял без приданого и из
низкого звания, была бы так неблагодарна, чтобы забыть мои милости. Увы! Я
мало знал ее. Честолюбие и тщеславие - две черты, столь свойственные
женщинам, - были главными недостатками и моей жены.
Когда герцогу удалось открыться в своих чувствах, она возгордилась этой
победой. Любовь человека, которого звали его сиятельством, льстила ее
самолюбию и внушала ей тщеславные бредни; она возвысилась в собственном
мнении и стала меньше меня любить. Она не только не была мне благодарна за
все, что я для нее сделал, но начала меня презирать за это; она решила, что
я недостоин быть мужем такой красавицы, и вообразила, что если бы влюбленный
вельможа увидел ее до замужества, то непременно женился бы на ней.
Опьяненная этими безумными мечтами и тронутая подарками, которые льстили ей,
она под конец уступила тайным мольбам герцога.
Они стали переписываться, но я не имел ни малейшего понятия об их
отношениях; наконец, к моему несчастью, я прозрел. Однажды, возвратясь с
охоты раньше обыкновенного, я вошел в комнату жены; она не ожидала меня так
рано; ей только что подали письмо от герцога, и она собиралась отвечать.
Увидев меня, она не могла скрыть своего замешательства; я заметил на столе
бумагу и чернила и содрогнулся; я понял, что она меня обманывает. Я
потребовал показать мне, что она пишет, но она отказалась, так что мне
пришлось употребить силу, чтобы удовлетворить свое ревнивое любопытство.
Несмотря на ее сопротивление, я вырвал спрятанное у нее на груди письмо. Оно
было следующего содержания.
"Долго ли мне томиться в ожидании второго свидания? Как вы жестоки,
что, подав сладостную надежду, все медлите с ее осуществлением! Дон Хуан
каждый день ездит на охоту или в Толедо: неужели мы не воспользуемся этим
обстоятельством? Пощадите пылкую страсть, сжигающую меня. Пожалейте меня,
сударыня! Подумайте о том, что если получить желаемое - великая радость, то
ожидать его исполнения - нестерпимая мука".
Еще не дочитав эту записку, я пришел в страшную ярость. Первым моим
движением было схватить кинжал, чтобы покончить с неверной женой, которая
меня бесчестит, но, сообразив, что это была бы только половина мщения и что
негодование мое требует еще другой жертвы, я сдержал свое бешенство. Я
притворился и сказал жене как можно спокойнее:
"Сударыня, вы напрасно слушаете герцога: блеск его положения не должен
вас ослеплять. Но молодым женщинам нравится пышность, и я хочу верить, что
только в этом и состоит ваше преступление и что вы не оскорбили меня
окончательно. Поэтому я прощаю вашу нескромность с условием, что впредь вы
будете помнить о своих обязанностях в отношении меня и, отвечая только на
мои чувства, постараетесь быть достойной их".
Сказав это, я вышел из комнаты с тем, чтобы дать жене оправиться от
замешательства, а также чтобы в уединении самому успокоиться от гнева,
который во мне клокотал. Хотя волнение мое и не улеглось, я два дня делал
вид, что вполне спокоен. На третий день я выдумал, будто у меня крайне
важное дело в Толедо, сказал жене, что должен на некоторое время отлучиться
и что прошу ее в мое отсутствие не уронить своего доброго имени.
Я уехал. Но вместо того чтобы отправиться в Толедо, я с наступлением
ночи тайком вернулся домой и спрятался в комнате преданного слуги, откуда
мог видеть всякого входящего в мой дом. Я не сомневался, что герцог будет
уведомлен о моем отъезде, и думал, что он не преминет воспользоваться этим
обстоятельством; я надеялся застать их вдвоем и рассчитывал на полное
возмездие.
Однако я обманулся в своих ожиданиях. В доме не делалось никаких
приготовлений для приема ухаживателя; напротив, запирались наглухо все
двери, и целых три дня не приходил не только сам герцог, но и никто из его
слуг; тогда я убедился, что жена моя раскаялась в своем поступке и прервала
все отношения с любовником.
Придя к такому выводу, я потерял охоту мстить и под влиянием любви,
временно заглушенной гневом, бросился в покои жены, с восторгом обнял ее и
сказал:
"Сударыня, возвращаю вам мое уважение и любовь. Признаюсь, я не ездил в
Толедо; я выдумал это путешествие, чтобы испытать вас. Простите ревнивому
мужу расставленную вам ловушку; ревность моя была не без основания: я
боялся, что вы не образумитесь и не бросите горделивых бредней, но,
благодарение небу, вы осознали свою ошибку, и я надеюсь, что впредь ничто не
нарушит нашего согласия".
Слова эти, казалось, тронули мою жену; она сказала со слезами на
глазах:
"Как я сожалею, что подала вам повод сомневаться в моей верности! Но
напрасно я сокрушаюсь о том, что вызвало ваше естественное раздражение
против меня; напрасно два дня я не осушаю глаз, напрасно все мое горе, все
укоры совести, вы никогда уже не будете мне доверять!"
"Я уже вам верю! - прервал я ее, растроганный ее показным горем. - И не
хочу больше вспоминать прошедшее, раз вы в нем раскаиваетесь".
Действительно, с этого времени я был к ней так же внимателен, как и
прежде, и опять наслаждался счастьем, так жестоко нарушенным. Ощущения мои
стали даже более острыми, потому что жена, словно желая изгладить из моей
памяти нанесенную мне обиду, прилагала все усилия, чтобы мне нравиться; ее
ласки стали более пылкими, и я почти рад был огорчениям, которые она мне
причинила.
Вскоре я захворал. Хотя болезнь не угрожала жизни, трудно представить
себе, до чего встревожилась моя жена; она проводила возле меня целые дни, а
ночью, - я спал в отдельной комнате, - заходила ко мне по два-три раза,
чтобы самолично узнать, как я себя чувствую; наконец, она вызвалась сама
прислуживать мне во всем и казалось, что ее жизнь зависит от моей. Я со
своей стороны так был тронут проявлениями ее любви, что беспрестанно ей об
этом говорил. А между тем любовь ее, сеньор Мендоса, не была искренна, как я
воображал.
Однажды ночью, когда я уже начал поправляться, меня разбудил слуга.
"Сеньор, - сказал он в волнении, - мне очень жаль вас тревожить, но я
слишком вам предан, чтобы скрыть происходящее сейчас в вашем доме: герцог де
Наксера находится у вашей супруги".
Я так был ошеломлен этим известием, что некоторое время смотрел на
слугу, не находя слов. Чем больше я вникал в принесенное им известие, тем
труднее было мне ему поверить.
"Нет, Фабио, - воскликнул я, - невозможно, чтобы жена моя была способна
на такое страшное вероломство! Ты сам не уверен в том, что говоришь!"
"Дай Бог, чтобы я еще мог сомневаться в этом, сеньор, - отвечал Фабио,
- но меня не обманешь притворством. С тех пор, как вы больны, я подозревал,
что герцога каждую ночь впускают в комнату нашей госпожи. Я спрятался, чтобы
увериться в своих подозрениях, и теперь вполне убедился, что они
справедливы".
При этих словах я вскочил вне себя от гнева, накинул халат, взял шпагу
и отправился в спальню жены; меня сопровождал Фабио со свечой в руках. При
шуме, произведенном нашим приходом, сидевший на постели моей жены вскочил,
выхватил из-за пояса пистолет, ринулся мне навстречу и выстрелил; но от
волнения и поспешности он промахнулся. Тогда я бросился на него и всадил ему
шпагу в сердце. Потом я повернулся к жене, которая была ни жива, ни мертва,
и сказал ей:
"И ты, негодная, получи награду за свое вероломство".
С этими словами я пронзил ей грудь клинком, еще дымившимся кровью ее
любовника.
- Я сам порицаю свою горячность, сеньор дон Фадрике, и сознаю, что мог
бы наказать достойным образом неверную жену, не лишая ее жизни. Но легко ли
сохранить хладнокровие в таких условиях? Вообразите себе эту изменницу,
такую внимательную во время моей болезни, представьте себе все выражения ее
привязанности, все обстоятельства, всю чудовищность ее измены и скажите,
можно ли не простить ее убийство мужу, обезумевшему от справедливого -
негодования?
Чтобы закончить в двух словах эту трагическую повесть, я прибавлю, что,
вполне утолив жажду мести, я наскоро оделся; я понимал, что нельзя терять
времени. Родственники герцога, конечно, будут разыскивать меня по всей
Испании, и связи моих родных ничто в сравнении с влиянием его семьи. Я знал,
что буду в безопасности только в чужих краях. Поэтому я выбрал двух лучших
своих скакунов, и, захватив с собой все деньги и драгоценности, выехал на
рассвете из дома в сопровождении слуги, который так хорошо доказал мне свою
верность. Я поехал по дороге в Валенсию с намерением сесть на первый же
корабль, который отправится в Италию. Проезжая сегодня по опушке леса, где
вы были, я встретил донью Теодору, а она попросила меня последовать за ней и
помочь ей разнять вас.
Когда толедец окончил свой рассказ, дон Фадрике сказал:
- Сеньор дон Хуан, вы поступили справедливо, отомстив герцогу де
Наксера. Не беспокойтесь, что вас будут преследовать его родные;
оставайтесь, если вам угодно, у меня, пока не представится случая уехать в
Италию; вы будете здесь в большей безопасности, чем где бы то ни было,
потому что губернатор Валенсии - мой дядя, а жить вы будете с человеком,
желающим быть всю жизнь вашим искренним другом.
Сарате от всей души поблагодарил Мендосу и принял предложенное ему
убежище.
- Обратите внимание, сеньор дон Клеофас, как сильно бывает взаимное
влечение, - сказал бес. - Эти два молодых человека почувствовали такое
расположение друг к другу, что через несколько дней стали неразлучными
друзьями, как Орест и Пилад. При равных достоинствах и вкусы у них были
одинаковы: что нравилось дону Фадрике, то непременно нравилось и дону Хуану;
характеры у них были одни и те же, - словом, они были созданы, чтобы любить
друг друга. Особенно дон Фадрике восхищался своим товарищем; он не мог
удержаться и при всяком удобном случае расхваливал его даже донье Теодоре.
Друзья часто бывали вместе у этой дамы, а она по-прежнему равнодушно
относилась к любви и ухаживанию Мендосы. Это его очень удручало, и он порою
жаловался своему другу, а тот, чтобы его утешить, говорил, что даже самые
нечувствительные женщины под конец сдаются; что у поклонников не хватает
только терпения дождаться этого благоприятного мгновения; что не следует
унывать; что рано или поздно донья Теодора вознаградит его за любовь. Эти
слова, хотя и основанные на опыте, не успокаивали робкого Мендосу; он
опасался, что никогда не увлечет вдову де Сифуэнтеса. Это постоянное
опасение повергало его в такое уныние, что дону Хуану жалко было на него
смотреть; но скоро сам дон Хуан стал еще более достоин жалости.
Какое бы основание ни имел толедец негодовать на женщин после
чудовищной измены жены, он не мог устоять и влюбился в донью Теодору. Однако
он не давал воли этой страсти, оскорбительной для его друга, а, наоборот,
старался ее подавить; убедившись же, что он сможет совладать с нею лишь в
том случае, если скроется с глаз, которые эту страсть внушили, он решил не
встречаться более с вдовой де Сифуэнтеса. Поэтому, когда Мендоса предлагал
ему вместе навестить ее, толедец всегда находил предлог, чтобы уклониться от
поездки.
С другой стороны, всякий раз как дон Фадрике являлся один, донья
Теодора его спрашивала, почему дон Хуан перестал у нее бывать. Однажды,
когда она предложила дону Мендосе этот вопрос, он с улыбкой ответил, что у
его друга имеются на то особые причины.
- Какие же у него могут быть причины избегать меня? - спросила донья
Теодора.
- Сегодня я хотел привести его к вам, сударыня, и выразил удивление,
что он отказывается сопровождать меня; тогда он мне открыл свою тайну,
которую я вам сообщу, чтобы оправдать его, - ответил Мендоса. - Он мне
сказал, что завел любовницу, а так как он недолго пробудет в городе, то
дорожит каждой минутой.
- Эта отговорка меня не удовлетворяет, - возразила, краснея, вдова
Сифуэнтеса, - влюбленные не имеют права пренебрегать друзьями.
Дон Фадрике заметил смущение доньи Теодоры, но объяснил его тщеславием,
предполагая, что она покраснела просто от досады, что ею пренебрегают. Он
ошибался: замешательство доньи Теодоры было вызвано чем-то более сильным,
чем задетое самолюбие. Боясь, как бы он не догадался об ее истинных
чувствах, она переменила разговор и в течение всей дальнейшей беседы
притворялась такой веселой, что могла бы сбить с толку Мендосу, не дайся он
уже с самого начала в обман.
Оставшись одна, вдова Сифуэнтеса погрузилась в глубокую задумчивость:
она вдруг осознала всю силу любви, которую питала к дону Хуану, и, думая,
что он ей менее отвечает взаимностью, чем это было в действительности,
проговорила, вздохнув:
- Какая несправедливая и жестокая сила тешится тем, что воспламеняет
сердца, лишая их взаимности? Я не люблю дона Фадрике, который меня
боготворит, и горю страстью к дону Хуану, мысли которого поглощены другой!
Ах, Мендоса, перестаньте упрекать меня в равнодушии, ваш друг достаточно
мстит за вас!
При этих словах, удрученная горем и ревностью, она заплакала; но под
влиянием надежды, которая всегда умеряет горести влюбленных, воображение
начало рисовать перед ней разные заманчивые картины. Она представляла себе,
что ее соперница не очень-то опасна: может быть, дона Хуана не столько
чарует ее красота, сколько тешит ее благосклонность, а такую легкую связь
нетрудно порвать. Чтобы выяснить все это, она решила поговорить с толедцем
наедине. Она дала ему знать, чтобы он пришел к ней. Дон Хуан явился, и,
когда они остались вдвоем, донья Теодора начала так:
- Я никак не думала, что под влиянием любви благовоспитанный человек
может забыть свои обязанности по отношению к дамам; однако с тех пор как вы
влюблены, дон Хуан, вы перестали меня посещать. Мне кажется, я имею право
быть вами недовольной. Во всяком случае, я хотела бы верить, что вы не по
собственному побуждению избегаете меня. Ваша дама, наверное, запретила вам у
меня бывать. Признайтесь в этом, дон Хуан, и я вас прощу. Я знаю, что
любовники не свободны в своих поступках и не смеют ослушаться возлюбленных.
- Сударыня, - отвечал толедец, - я понимаю, что мое поведение должно
вас удивлять, но ради Бога не требуйте, чтобы я оправдывался, -
удовольствуйтесь тем, что у меня есть основание избегать вас.
- Какова бы ни была причина, - возразила донья Теодора, сильно
волнуясь, - я хочу, чтобы вы мне ее открыли.
- Если так, сударыня, - отвечал дон Хуан, - я должен вам повиноваться.
Но не пеняйте, если вам придется услышать больше, нежели вы желаете знать.
Дон Фадрике, - продолжал он, - рассказал вам о приключении, из-за которого я
был вынужден покинуть Кастилию. Уезжая из Толедо с сердцем, исполненным
злобы против женщин, я мог побиться об заклад, что никогда не поддамся их
чарам. С этой гордой уверенностью я подъезжал к Валенсии, когда встретил
вас, и, чего еще ни с кем, может быть, не случалось, выдержал, не смутясь,
ваш взгляд. И позже некоторое время я с вами виделся безнаказанно. Но увы,
какой дорогой ценой я заплатил за эти несколько дней горделивой
самонадеянности! Вы сломили мою стойкость; ваша красота, ваш ум, все ваши
прелести пленили непокорного. Словом, я вас люблю такой любовью, какую
можете зажечь только вы. Вот, сударыня, что гонит меня от вас. Особа, про
которую вам говорили, будто я за ней ухаживаю, - сплошной вымысел. Я
поделился с Мендосой вымышленною тайной, чтобы он не заподозрил истинной
причины, почему я постоянно отказываюсь вместе с ним посещать вас.
Это объяснение, которого донья Теодора никак не ожидала, столь ее
обрадовало, что она не могла не выдать себя собеседнику. Правда, она и не
старалась скрыть свою радость и, вместо того чтобы взглянуть на толедца с
напускной суровостью, сказала ему нежно:
- Вы поведали мне вашу тайну, дон Хуан; теперь я поведаю вам свою.
Слушайте, что я скажу вам. Равнодушная ко вздохам дона Альваро Понсе и к
привязанности Мендосы, я вела спокойную и счастливую жизнь, пока случай не
свел нас на опушке леса, где вы проезжали. Несмотря на мое тогдашнее
смятение, я не могла не заметить, как любезно вы предложили мне свои услуги,
а ловкость и мужество, с которыми вы разняли ожесточенных соперников,
показали мне вас с еще более выгодной стороны. Мне только не понравилось,
как вы придумали помирить их; мне было очень трудно выбрать того или
другого, но, - если уж говорить совсем откровенно, - мне кажется, что
отчасти именно из-за вас мне и не хотелось выбирать между ними, ибо в то
мгновенье, как я произносила имя дона Фадрике, я почувствовала, что сердце
мое склоняется к незнакомцу. С сегодняшнего дня, который я буду считать
счастливейшим, после сделанного вами признания, ваши достоинства еще усилили
мое уважение к вам.
Я не хочу, - продолжала она, - скрывать от вас свои чувства, я вам их
высказываю с той же откровенностью, с какой говорила Мендосе, что не люблю
его. Женщина, имеющая несчастье любить человека, который не может ей
принадлежать, поневоле должна быть сдержанной, чтобы наказать себя за свою
слабость вечным молчанием. Но я думаю, что можно, не совестясь, признаться в
невинной любви к человеку, у которого законные намерения. Да, я в восторге,
что вы меня любите, и благодарю за это небо, которое, без сомнения,
предназначило нас друг для Друга.
Тут она замолчала, чтобы дать дону Хуану высказаться и выразить во всей
полноте радость и признательность, какие, по ее мнению, он должен был
чувствовать; но, вместо того чтобы казаться счастливым после всего
услышанного, дон Хуан сидел печальный и задумчивый.
- Что это, дон Хуан? - удивилась она. - Я вам делаю предложение,
которому всякий другой порадовался бы; забывая женскую гордость, я раскрываю
перед вами свою очарованную душу, а вы не испытываете никакой радости от
этого любовного признания? Вы храните ледяное молчание? В ваших глазах даже
видна печаль. Ах, дон Хуан, что за странное действие производит на вас моя
благосклонность.
- Но какое же другое действие, сударыня, может она произвести на такое
сердце, как мое? - проговорил он печально. - Чем больше вы мне выказываете
любви, тем я несчастнее. Вам ведь известно, чем я обязан Мендосе, вы знаете,
какая нежная дружба соединяет нас. Могу ли я построить свое счастье на
обломках самых сладостных его надежд?
- Вы чересчур щепетильны, - сказала донья Теодора. - Я ничего не
обещала Мендосе; я могу вам предложить свою любовь, не заслуживая его
упреков, а вы можете ее принять, ничего не отнимая у него. Мне понятно, что
мысль о несчастье друга должна вас огорчать; но, дон Хуан, разве печаль
может омрачить то счастье, которое вас ожидает?
- Может, сударыня, - отвечал он твердо. - Такой друг, как Мендоса,
имеет надо мной больше власти, чем вы думаете. Если бы вы поняли всю
нежность, всю силу нашей дружбы, как бы вы меня пожалели! У дона Фадрике нет
от меня никаких тайн, мои помыслы стали его помыслами; ни одна мелочь,
касающаяся меня, не ускользает от его внимания, или, чтобы выразить все
одним словом, - его душа разделена пополам между вами и мною.
Ах, если вы хотели, чтобы я воспользовался вашей благосклонностью, надо
было мне выказать ее прежде, чем я заключил такую крепкую дружбу! Счастливый
тем, что я снискал ваше благоволение, я бы относился к дону Фадрике только
как к сопернику; мое сердце было бы настороже и не ответило бы на дружбу,
которою он почтил меня, и я не был бы ему сейчас обязан всем, что он для
меня сделал. Но, сударыня, теперь уже поздно. Я принял от него все услуги,
которые ему угодно было предложить мне; я дал волю чувству, которое он мне
внушал; благодарность и дружба связывают меня; словом, жестокая
необходимость принуждает меня отказаться от сладостной участи, которую вы
мне сулите.
При этих словах толедца на глаза доньи Теодоры навернулись слезы, и она
взяла платок, чтобы их осушить. Это смутило молодого человека; он
чувствовал, что его решимость колеблется, что вскоре он не в силах будет
отвечать ни за что.
- Прощайте, сударыня, - продолжал он голосом, прерывающимся от
волнений, - прощайте, я должен бежать от вас, чтобы спасти свою честь. Я не
могу переносить ваших слез; они делают вас слишком опасной. Я удаляюсь от
вас навсегда и буду всю жизнь оплакивать потерю блаженства, которое
неумолимая дружба требует принести ей в жертву.
И он удалился, с трудом сохраняя твердость.
После его ухода тысячи нежных чувств охватили вдову Сифуэнтеса. Ей было
стыдно, что она объяснилась в любви человеку, которого не могла удержать;
но, будучи убеждена, что он страстно влюблен в нее и что только интересы
друга понудили его отказаться от руки, которую она ему предложила, донья
Теодора была достаточно благоразумна, чтобы оценить такое редкостное
проявление дружбы, а не принять его за оскорбление. Но так как нельзя не
огорчаться, когда не достигаешь желаемого, она решила завтра же уехать к
себе в имение, чтобы рассеять горе, или, вернее, углубить его, ибо уединение
скорее укрепляет любовь, чем ослабляет ее.
Дон Хуан, не застав Мендосы дома, тоже замкнулся у себя, чтобы без
помехи предаться скорби. После того, что он сделал ради друга, он считал
себя вправе хоть повздыхать о случившемся; но дон Фадрике скоро вернулся, и
течение мыслей влюбленного было нарушено. Видя по лицу друга, что тот
расстроен, дон Фадрике так встревожился, что дону Хуану пришлось для его
успокоения сказать, что ничего не случилось и что ему нужен только покой.
Мендоса тотчас удалился, предоставляя другу отдохнуть, но вышел он с таким
печальным видом, что толедец только еще сильнее почувствовал свое несчастье.
- О небо, - молвил он про себя, - зачем случилось так, что нежнейшая в
мире дружба стала несчастьем моей жизни?
На другой день дон Фадрике еще не вставал, когда ему доложили, что
донья Теодора со всеми домочадцами уехала в свой замок Вильяреаль и что, по
всем данным, она не скоро оттуда вернется. Это известие огорчило дона
Фадрике, и не столько потому, что тяжело расставаться с любимой женщиной,
сколько потому, что она скрыла от него свой отъезд. Не зная, что думать, он
все же почувствовал в этом дурное предзнаменование.
Он собирался пойти к своему другу поговорить об отъезде доньи Теодоры,
а также узнать, как его здоровье, но еще не успел одеться, как толедец сам
вошел в его комнату и сказал:
- Я пришел вас успокоить насчет моего здоровья: сегодня я чувствую себя
гораздо лучше.
- Это приятное известие немного утешает меня, а то я получил сейчас
дурные вести.
На вопрос дона Хуана, какие это дурные вести, дон Фадрике, выслав из
комнаты слуг, ответил:
- Донья Теодора утром уехала к себе в поместье и, как полагают,
надолго. Ее отъезд меня очень удивляет. Зачем она скрыла его от меня? Что вы
об этом думаете, дон Хуан? Здесь, должно быть, таится что-нибудь для меня
неприятное?
Сарате воздержался высказать свое мнение и старался уверить друга, что
нет никакой причины волноваться из-за того, что донья Теодора уехала в
деревню. Но Мендоса, не удовлетворившись доводами друга, перебил его.
- Все эти разговоры не рассеют подозрения, закравшегося мне в душу, -
заметил он. - Вероятно, я, по неосторожности, сделал что-нибудь такое, что
не понравилось донье Теодоре, и она в наказание мне уезжает, не удостоив
даже сообщить, в чем моя вина. Как бы то ни было, я не могу оставаться в
неизвестности. Поедем, дон Хуан, поедем к ней, я велю оседлать лошадей.
- Я вам советую ехать одному, - сказал толедец. - Такое объяснение
должно происходить без свидетелей.
- Дон Хуан ни при каких обстоятельствах не может быть лишним, -
возразил дон Фадрике. - Донье Теодоре известно, что вы знаете все,
происходящее в моем сердце; она вас уважает; вы не только не помешаете, но,
напротив, поможете расположить ее в мою пользу.
- Нет, дон Фадрике, - возразил толедец, - мое присутствие не может быть
вам полезно; поезжайте без меня, прошу вас.
- Нет, мой милый дон Хуан, - настаивал тот, - мы поедем вместе; я жду
от вас этой дружеской услуги.
- Какая жестокость! - воскликнул дон Хуан с горечью. - Зачем вы
требуете, чтобы я из дружбы к вам сделал то, на что я не могу согласиться.
Эти слова, смысла которых дон Фадрике не понял, а также резкий тон,
которым они были произнесены, немало удивили его. Он внимательно посмотрел
на друга.
- Что означают ваши слова, дон Хуан? - спросил он. - Какое ужасное
подозрение возникает в моем уме! Ах, довольно вам таиться и мучить меня.
Говорите! Почему вы отказываетесь ехать со мной?
- Я хотел скрыть от вас это, - отвечал толедец, - но раз вы сами
принуждаете меня высказаться, то мне дольше не следует молчать. Перестанем
радоваться, дорогой дон Фадрике, что у нас одни и те же вкусы и
привязанности. Они, к сожалению, слишком схожи, и черты, пленившие вас, не
пощадили и вашего друга. Донья Теодора...
- Вы - мой соперник? - перебил его Мендоса, бледнея.
- Как только я убедился в своей любви. - продолжал дон Хуан, - я
старался ее преодолеть. Я постоянно избегал вдову Сифуэнтеса. Вы это знаете:
вы сами меня в этом упрекали. Если я и не в силах был совсем побороть свою
страсть, я по крайней мере укрощал ее. Но вчера эта дама велела мне
передать, что желает поговорить со мной у себя дома. Я отправился к ней. Она
спросила, почему я, как видно, избегаю ее. Я придумывал всякие объяснения;
она не поверила им. Наконец, она принудила меня сказать истинную причину. Я
полагал, что после этого она одобрит мое намерение избегать ее, но по
странной прихоти судьбы... сказать ли вам, Мендоса? Да, я должен вам это
сказать: Теодора выказала мне полную благосклонность.
Дон Фадрике был самого кроткого и рассудительного нрава, но от этих
слов он пришел в страшную ярость и, перебив друга, вскричал:
- Довольно, дон Хуан! Лучше пронзите мне грудь, но прекратите этот
страшный рассказ. Вы не только сознаетесь, что вы мой соперник, но еще
говорите мне, что вы любимы. Праведное небо! Что за признание вы
осмеливаетесь мне сделать! Вы подвергаете нашу дружбу слишком сильному
испытанию. Да что говорить о нашей дружбе, вы ей изменили, лелея вероломные
чувства, в которых вы мне сейчас признались. Как я ошибся! Я считал вас
великодушным и благородным, а вы - двуличный друг, раз вы способны на
любовь, которая меня оскорбляет. Я сражен этим неожиданным ударом, и я
чувствую его тем острее, что он нанесен мне рукой...
- Будьте справедливее ко мне, - перебил его в свою очередь толедец, -
потерпите минуту. Все, что угодно, только не двуличный друг! Выслушайте
меня, и вы раскаетесь, что бросили мне такое оскорбление.
Тут он рассказал, что произошло между ним и вдовой Сифуэнтеса,
рассказал о ее любовном признании, о том, как она убеждала его отдаться
страсти без угрызений совести, не видя в этом ничего дурного. Дон Хуан
повторил все, что он отвечал на ее речи, и, по мере того как дон Фадрике
убеждался в твердости, с какой его друг вел себя, гнев его мало-помалу
утихал.
- Словом, дружба взяла верх над страстью, и я отказался от любви доньи
Теодоры, - закончил дон Хуан. - Она заплакала от досады, но, Боже мой, что
за смятение вызвали ее слезы в моей душе! Я еще до сих пор не могу вспомнить
без трепета, какой опасности я подвергался. Мне показалось, что я непомерно
жесток, и на несколько мгновений, Мендоса, сердце мое вам изменило. Но я не
поддался слабости, я поспешил удалиться, чтобы не видеть этих опасных слез.
Однако недостаточно того, что я пока избежал опасности; надо страшиться и за
будущее. Я должен поскорее уехать; я не хочу более показываться на глаза
донье Теодоре. Неужели и после этого, дон Фадрике, вы будете обвинять меня в
неблагодарности и вероломстве?
- Нет, - ответил Мендоса, обнимая его, - признаю: вы ни в чем не
виноваты! Глаза мои открылись. Простите мой незаслуженный упрек: он брошен в
припадке гнева под первым впечатлением. Простите влюбленному, который видит,
что у него отнимают всякую надежду. Увы, как смел я думать, что донья
Теодора может вас видеть столь часто и не полюбить, не увлечься вашим
обаянием, силу которого я испытал на себе? Вы - истинный друг. Я обязан
своим несчастьем только злому року и, вместо того чтобы ненавидеть вас,
чувств...
