Ален Рене Лесаж. Хромой бес
страница №3
...утри слезы! Я не буду упрекать тебя; раз твой возлюбленныйнамерен сдержать данную тебе клятву, я согласен забыть прошлое.
- Да, сеньор дон Луис, я женюсь на Леоноре, - сказал граф, - а чтобы
окончательно загладить оскорбление, нанесенное мною, и дать вам полное
удовлетворение, я предлагаю вашему сыну, в залог нашей дружбы, руку моей
сестры Эухении.
- Ах, сеньор, я высоко ценю честь, которую вы оказываете моему сыну! -
воскликнул с восторгом дон Луис. - Нет отца счастливее меня! Вы приносите
мне столько же радости, сколько перед этим причинили горя.
Старик был в восторге от предложения графа, зато на дона Педро оно
произвело совсем иное впечатление. Он был до того влюблен в свою незнакомку,
что от смущения и растерянности не мог произнести ни слова. А Бельфлор, не
обращая внимания на его замешательство, вышел, сказав, что пойдет
распорядиться относительно приготовлений к двойной свадьбе и что ему не
терпится поскорее связать себя неразрывными узами с родом Сеспедесов.
После ухода графа дон Луис оставил Леонору в ее комнате, а сам с доном
Педро пошел к себе наверх.
- Батюшка, избавьте меня, пожалуйста, от брака с сестрою графа, -
сказал ему тот с юношеской откровенностью, - довольно того, что он женится
на Леоноре. Этой свадьбы совершенно достаточно, чтобы восстановить честь
нашего рода.
- Как, сын мой, - удивился старик, - ты противишься браку с сестрой
графа?
- Да, батюшка, - отвечал дон Педро, - этот союз, признаюсь вам, был бы
для меня жестоким наказанием. Не скрою от вас причины: вот уже полгода я
люблю или, лучше сказать, обожаю одну прелестную особу. Она ко мне
благоволит; и она одна может составить счастье моей жизни.
- Какая трудная задача быть отцом! - воскликнул дон Луис. - Дети
никогда не расположены делать то, чего хотят родители. Но кто же эта особа,
которая произвела на тебя столь умопомрачительное впечатление?
- Я еще не знаю, кто она, - ответил дон Педро, - она обещала сказать
мне это, когда убедится в моем постоянстве и скромности, но я не сомневаюсь,
что она принадлежит к одному из знатнейших родов Испании.
- И ты воображаешь, - сказал старик, меняя тон, - что я буду так
снисходителен, что одобрю эту вздорную страсть? Что я позволю тебе
отказаться от высокого положения, какое выпадает тебе на долю, ради того
чтобы ты остался верным особе, чьего имени ты даже не знаешь? Не жди от меня
такой поблажки. Старайся лучше заглушить любовь к женщине, которая, быть
может, вовсе и недостойна ее, и помышляй только о том, чтобы заслужить
честь, какую тебе оказывает граф.
- Все эти речи бесполезны, батюшка, - возразил студент, - я чувствую,
что никогда не забуду моей незнакомки, и ничто не в силах разлучить меня с
ней. Если бы мне даже предложили инфанту...
- Замолчи! - резко оборвал его дон Луис. - Как ты смеешь так дерзко
хвалиться постоянством, которое возмущает меня? Ступай и не показывайся мне
на глаза, покуда не образумишься и не подчинишься родительской воле.
Дон Педро не осмелился отвечать на эти слова из страха вызвать еще
большую немилость. Он удалился в соседнюю комнату и провел остаток ночи в
размышлениях, столь же приятных, сколь и печальных. Он с горечью думал, что,
отказавшись от женитьбы на сестре графа, поневоле должен будет поссориться
со всей семьей, зато утешался мыслью, что незнакомка оценит его великую
жертву. Он льстил себя надеждой, что после столь красноречивого
доказательства верности она не преминет открыть ему свое звание, которое он
воображал по меньшей мере равным званию Эухении.
С этой надеждой он на рассвете вышел из дома и пошел гулять на Прадо в
ожидании часа, когда можно будет отправиться в дом доньи Хуаны, - так
звалась дама, у которой дон Педро каждое утро встречался со своей
возлюбленной. С большим нетерпением ожидал он назначенного часа и, когда
время настало, поспешно отправился на свиданье.
Незнакомка с доньей Хуаной была уже там, - она пришла раньше обычного,
- но застал он ее в слезах; она казалась очень опечаленной. Что за зрелище
для любовника! Дон Педро в волнении приблизился к ней и, бросившись к ее
ногам, воскликнул:
- Сударыня, что с вами? Какое горе исторгает эти слезы, разрывающие мне
сердце?
- Вы и не подозреваете, что за удар я нанесу вам, - отвечала она. -
Безжалостная судьба хочет разлучить нас навеки, мы никогда больше не
увидимся.
Ее слова сопровождались такими стенаниями, что трудно сказать, чем был
более растроган дон Педро: словами, сказанными ею, или огорчением, с каким
она их произнесла.
- Праведное небо, - воскликнул он в припадке ярости, которую не мог
сдержать, - потерпишь ли ты, чтобы разорвали союз, невинность которого тебе
известна? Но, сударыня, вы, может быть, напрасно тревожитесь. Правда ли, что
вас хотят разлучить с самым верным любовником из всех, когда-либо
существовавших? Неужели я в самом деле несчастнейший человек на свете?
- Наше несчастье более чем несомненно, - отвечала незнакомка. - Брат,
от которого зависит моя участь, хочет сегодня обвенчать меня; он только что
объявил мне это.
- А кто этот счастливец? - поспешно спросил дон Педро. - Назовите мне
его, сударыня, и я с отчаяния отправлюсь...
- Я еще не знаю его имени, - перебила его незнакомка, - брат не захотел
его назвать; он только сказал, что желает, чтобы я сначала повидалась с этим
кабальеро.
- Но, сударыня, неужели вы так беспрекословно подчинитесь воле брата? -
воскликнул дон Педро. - Неужели вы позволите, чтобы вас насильно повлекли к
алтарю, и не будете жаловаться, что от вас требуют столь жестокой жертвы?
Неужели вы ничего не предпримите? Увы, я не побоялся родительского гнева,
чтобы всецело принадлежать вам; угрозы отца не могли поколебать моей
верности, и как бы сурово он со мной ни обошелся, я не женюсь на той особе,
которую он мне предлагает, хоть это и прекрасная партия.
- А кто эта дама? - спросила незнакомка.
- Это сестра графа де Бельфлора, - отвечал студент.
- Что вы, дон Педро, - воскликнула незнакомка в крайнем удивлении, -
вы, верно, ошибаетесь! Уверены ли вы в том, что говорите? Неужели вам
предлагают жениться на сестре графа де Бельфлора, на Эухении?
- Да, сударыня, сам граф предложил мне ее руку, - сказал дон Педро.
- Что вы говорите! - вскричала она. - Неужели вы тот кабальеро, за
которого хочет выдать меня брат?
- Что я слышу! - изумился студент. - Неужели моя незнакомка - сестра
графа де Бельфлора?
- Да, дон Педро, - отвечала Эухения, - но еще немного, и я сама стану
сомневаться, что я сестра его. Слишком трудно поверить в то счастье, о
котором вы говорите.
При этих словах дон Педро обнял ее колени, затем взял руку и покрыл ее
поцелуями в порыве радости, какую может испытывать только влюбленный,
внезапно переходящий от страшного горя к величайшему блаженству. В то время
как он предавался восторгам страсти, Эухения тоже осыпала его ласками и
словами, полными нежности и любви.
- От скольких огорчений избавил бы меня брат, - говорила она, - если бы
назвал мне имя супруга, которого он мне предназначил! А какое отвращение я
чувствовала уже к этому супругу! Ах, милый дон Педро, как я вас ненавидела!
- Прекрасная Эухения! - отвечал он. - Сколько прелести для меня в этой
ненависти! Я хочу ее заслужить, боготворя вас всю жизнь!
После того как любовники трогательнейшим образом выказали друг другу
всю свою нежность, Эухения спросила, каким образом дон Педро снискал дружбу
ее брата. Дон Педро не скрыл от нее любовной истории графа и Леоноры и
рассказал, что случилось прошедшей ночью. Эухения была безмерно рада, что ее
брат женится на сестре ее возлюбленного. Донья Хуана принимала слишком
большое участие в судьбе своей подруги, чтобы остаться равнодушной к такому
счастливому исходу. Она выразила ей свой восторг, так же как и дону Педро,
который наконец расстался с Эухенией, предварительно условившись не подавать
при графе вида, что они знают друг друга.
Дон Педро возвратился к своему отцу. Старик, узнав, что сын готов ему
повиноваться, тем более этому обрадовался, что приписал его повиновение той
твердости, с какой он с ним говорил прошедшей ночью. Они ждали известий от
Бельфлора. Граф прислал им записку, в которой извещал, что получил у короля
разрешение на брак для себя и для сестры, что дон Педро будет назначен на
высокий пост и что обе свадьбы можно сыграть хоть завтра, ибо все отданные
им приказания исполняются с такой быстротой, что по части приготовлений уже
многое сделано. После обеда Бельфлор сам пришел подтвердить сведения,
сообщенные им в письме, и представил Эухению семейству дона Луиса.
Дон Луис рассыпался перед молодой особой в любезностях, а Леонора
беспрестанно ее целовала. Что касается дона Педро, то, как он ни волновался
от радости и любви, он все же взял себя в руки и не подал графу ни малейшего
повода к подозрению, что они с Эухенией были знакомы и раньше.
Бельфлор зорко следил за сестрой и, несмотря на ее сдержанность,
заметил, что она ничего не имеет против дона Педро. Чтобы убедиться в этом,
он отозвал ее в сторону, и Эухения созналась, что молодой человек весьма ей
по душе. Тут же Бельфлор открыл сестре его имя и происхождение, чего раньше
не хотел делать, боясь, как бы неравенство положений не оттолкнуло ее от
дона Педро. Эухения сделала вид, будто ничего этого прежде не знала.
Наконец после многократного обмена любезностями, было решено
отпраздновать обе свадьбы у дона Луиса. Их сыграли сегодня вечером, и пир
еще не кончен: вот почему в этом доме всеобщее веселье. Одна Марсела не
принимает в нем участия; в то время как другие смеются, она плачет, ибо граф
де Бельфлор после свадьбы сознался во всем дону Луису, а тот велел заточить
дуэнью en el monasterio de las arrepentidas*, где она, живя на тысячу
пистолей, полученных за совращение Леоноры, будет каяться до конца дней
своих.
______________
* В обитель кающихся грешниц (исп.).
ГЛАВА VI
О других вещах, которые видел дон Клеофас,
и о том, как он отомстил донье Томасе
- Повернемся в другую сторону, посмотрим иные картины, - продолжал
Асмодей. - Взгляните на дом, что как раз под вами: вы увидите там довольно
редкое явление. Вот человек, обременный долгами, и, однако, он крепко спит.
- Значит, это какой-нибудь аристократ? - спросил Леандро.
- Именно, - ответил бес. - Это маркиз, у которого сто тысяч дукатов
годового дохода, но расходы его все же превышают доход. Из-за кутежей и
любовниц он залез в долги; но это не тревожит его; напротив, когда он
соблаговолит задолжать купцу, он воображает, будто делает ему большое
одолжение. Так, недавно он сказал некоему суконщику: "Я теперь буду брать в
кредит у вас, - я вам отдаю предпочтение".
Покуда маркиз наслаждается сладким сном, которого лишились его
кредиторы, посмотрим на человека...
- Подождите, сеньор Асмодей, - перебил его дон Клеофас, - я вижу на
улице карету; не хочется пропустить ее, не узнав, кто в ней едет.
- Ш-ш-ш, - понизил голос Хромой, словно боясь, что их услышат, -
знайте, что в этой карете скрывается одна из важнейших особ в королевстве.
Это председатель суда; он отправляется покуролесить к старухе астурийке, в
обязанности которой входит доставлять ему развлечения. Чтобы его не узнали,
он поступает, как Калигула, который в подобных случаях надевал парик.
Возвратимся к зрелищу, на которое я указывал, когда вы меня перебили.
Посмотрите: в верхнем этаже особняка маркиза кто-то занимается в кабинете,
заваленном книгами и рукописями.
- Вероятно, это управитель маркиза изыскивает средства, чтобы заплатить
господские долги? - заметил Самбульо.
- Как бы не так, - отвечал бес. - Будут управители таких домов
заниматься подобными делами! Они больше думают о том, как бы попользоваться
беспорядком в делах, чем приводить их в порядок. Итак, человек, которого вы
видите, не управитель. Это писатель. Маркиз предоставил ему квартиру в своем
доме, чтобы прослыть покровителем литераторов.
- Этот писатель, вероятно, знаменитость? - спросил дон Клеофас.
- Судите сами, - отвечал бес. - Он обложил себя тысячами книг и пишет
сочинение, в котором нет ни строчки самостоятельной. Он обкрадывает эти
книги и рукописи, и хотя ему остается лишь обрабатывать и связывать между
собой краденые куски, тщеславия у него больше, чем у настоящего сочинителя.
- Знаете ли вы, - продолжал бес, - кто живет через три дома от этого
особняка? Та самая Чичона, которая вела себя так безупречно в истории графа
де Бельфлора.
- Ах, как я рад ее видеть, - сказал Леандро. - Эта добрая женщина,
занимающаяся ремеслом, столь полезным молодежи, - вероятно, одна из двух
старух, что сидят в комнате нижнего этажа? Одна облокотилась на стол и
внимательно следит за другой, а та считает деньги. Которая же из двух
Чичона?
- Та, что не считает, - отвечал бес. - Другая, по имени Пебрада,
почтенная дама той же профессии. Они сообщницы и в настоящую минуту делят
выручку только что оконченного предприятия. У Пебрады большая клиентура. Она
обслуживает множество богатых вдов, которым ежедневно приносит составленный
ею список.
- Что это за список? - спросил студент.
- Это перечень всех приехавших в Мадрид авантажных иностранцев, в
особенности французов, - отвечал Асмодей. - Как только эта посредница
узнает, что прибыли новые лица, она бежит в трактир, где они остановились,
осторожно выведывает, из каких они стран, какого происхождения, возраста,
какой у них вид, рост, и затем выкладывает все это вдовушкам, те
поразмыслят, и, если остановят на ком-нибудь выбор, Пебрада их сводит.
- Это очень удобно и в некотором смысле целесообразно, - заметил,
улыбнувшись, Самбульо, - ведь без этих любезных дам и их помощниц молодые
иностранцы, не имеющие здесь знакомств, теряли бы бесконечно много времени,
чтобы обзавестись ими. А скажите, в других странах тоже есть такие вдовушки
и такие сводни?
- Ну, еще бы, - отвечал Хромой, - можно ли в этом сомневаться! Я бы
плохо выполнял свои обязанности, если бы не снабжал ими большие города.
Обратите внимание на соседа Чичоны, вон на того печатника, что один работает
в своей типографии. Три часа назад он отпустил всех рабочих и целую ночь
будет тайно печатать книгу.
- Что же это за произведение? - спросил Леандро.
- Оно трактует об оскорблениях, - отвечал бес. - Там доказывается, что
религия выше чести и что оскорбления нужно прощать, а не мстить за них.
- Вот мошенник! - вскричал студент. - Хорошо, что он печатает эту книгу
тайно. Пусть только автор не вздумает объявить своего имени: я первый его
поколочу. Разве религия запрещает охранять свою честь?
- Не будем это обсуждать, - перебил его Асмодей с лукавой улыбкой. -
Видно, вы хорошо усвоили уроки нравственности, которые преподаются в
Алькала; поздравляю вас.
- Можете говорить, что хотите, - возразил дон Клеофас, - пусть
сочинитель этой нелепой книги приводит самые красноречивые доводы, плевать
мне на них! Я испанец, и нет для меня ничего слаще мести, а раз вы обещали
мне наказать мою любовницу за вероломство, я требую, чтобы вы сдержали
слово.
- С удовольствием уступаю обуревающему вас нетерпению, - согласился
бес. - Люблю непосредственные натуры, которые безотчетно следуют своим
порывам! Сейчас вы получите полное удовлетворение, тем более что пора уж
отомстить за вас. Но сначала мне хочется показать вам очень забавную штуку.
Посмотрите по ту сторону типографии и обратите внимание на то, что
происходит в комнате, обтянутой сукном кофейного цвета.
- Я вижу там, - сказал Леандро, - пять или шесть женщин, которые
наперебой спешат подать пузыречки какому-то человеку, похожему на лакея; мне
кажется, они страшно взволнованы.
- Это святоши, - пояснил Хромой. - Им есть отчего волноваться. В этой
квартире лежит больной инквизитор. Сему почтенному мужу тридцать пять лет;
он лежит в соседней комнате. Две его самые любимые духовные дочери
бодрствуют над ним: одна приготовляет ему бульон, другая сидит у изголовья;
она следит, чтобы голова его была в тепле, и укрывает ему грудь одеялом,
сшитым из пятидесяти бараньих шкурок.
- Чем же он болен? - спросил Самбульо.
- У него насморк, - отвечал бес, - и женщины опасаются, как бы ему не
заложило грудь. Другие ханжи, которых вы видите в прихожей, прослышав о его
недуге, прибежали с разными снадобьями. Одна принесла от кашля настойки из
грудных ягод, алтейного корня, коралла и белокопытника; другая, чтобы
предохранить легкие его преподобия, достала настой долголетия, микстуру из
вероники и иммортелей и еще какой-то эликсир собственного изготовления.
Третья, чтобы подкрепить его мозг и желудок, раздобыла мелиссовой воды,
ячменного отвара с корицей, живой воды и противоядной настойки с мускатом и
серой амброй. Посмотрите: вон та держит наготове варево из анакарда и
безоаров, а вот эта - тинктуры из гвоздики, кораллового дерева, клопца,
подсолнечника и изумруда. Ханжи расхваливают свои снадобья лакею
инквизитора; они по очереди отзывают его в сторонку, и каждая, всовывая ему
в руку дукат, шепчет на ухо: "Лауренсио, голубчик Лауренсио, прошу тебя,
устрой так, чтобы предпочли мою скляночку".
- Черт возьми, - воскликнул дон Клеофас, - признаться, счастливые люди
эти инквизиторы!
- Еще бы, - отвечал Асмодей, - я сам чуть ли не завидую их участи, и
подобно тому, как Александр Македонский однажды сказал, что не будь он
Александром, так хотел бы быть Диогеном{67}, и я скажу: не будь я бесом, я
желал бы быть инквизитором. Ну, сеньор студент, - прибавил он, - пойдемте
теперь накажем неблагодарную, которая так зло отплатила за вашу нежность.
Тут Самбульо ухватился за кончик плаща Асмодея, а бес еще раз рассек
воздух, и они опустились на дом доньи Томасы.
Плутовка сидела за столом с теми самыми четырьмя забияками, которые
гнались за Леандро по крышам. Бедняга весь вскипел от негодования, когда
заметил, что они уплетают кролика и двух куропаток, которых он купил и
послал предательнице вместе с несколькими бутылками доброго вина. К
довершению обиды все сидевшие за столом были очень веселы и по обращению
доньи Томасы он убедился, что общество этих бродяг куда более по вкусу
злодейке, чем его собственное.
- Ах, негодяи! - воскликнул он с яростью. - Пируют за мой счет! Я этого
не снесу!
- Да, - сказал бес, - полагаю, что это зрелище для вас не особенно
приятно, но если водишься с веселыми дамами, надо быть готовым к таким
приключениям; во Франции это изо дня в день случается с аббатами, судейскими
и финансистами.
- Будь при мне шпага, - вскричал дон Клеофас, - я бросился бы на этих
мерзавцев и испортил бы им удовольствие!
- Силы были бы неравны, если бы вы один напали на троих, - возразил
Хромой. - Предоставьте мне отомстить за вас, - мне это сподручнее. Я внушу
этим прохвостам неистовую похоть и посею между ними раздор; они передерутся
между собой. Вы сейчас увидите славную потасовку!
С этими словами бес дунул, и изо рта его вылетело фиолетовое облачко;
оно спустилось вниз, извиваясь как фейерверк, и расстелилось по столу доньи
Томасы. Тотчас один из гостей, почувствовав действие этого дуновения,
подошел к даме и исступленно поцеловал ее. Другие, под влиянием того же
пара, загорелись желанием отнять у него эту веселую женщину: каждый хотел,
чтобы ему было оказано предпочтение. Закипает спор. Соперниками овладевает
бешеная ревность. Они вступают в рукопашную, затем обнажают шпаги, и
начинается жестокий бой. Тем временем донья Томаса поднимает страшный крик;
сбегаются соседи, зовут полицию. Полиция является, взламывает двери и
находит двух драчунов уже распростертыми на полу; остальных схватывают и
отправляют в тюрьму вместе с потаскухой. Напрасно несчастная плачет, в
отчаянии рвет на себе волосы: люди, схватившие ее, тронуты этим не больше,
чем Самбульо, который вместе с Асмодеем покатывается со смеху.
- Ну, - спросил бес, - довольны?
- Нет, чтобы дать мне полное удовлетворение, перенесите меня в тюрьму,
- отвечал дон Клеофас. - Вот уж я потешусь, когда увижу там негодницу,
которая так надругалась над моей любовью! Я ненавижу ее в эту минуту больше,
чем когда-то любил.
- Хорошо, - сказал бес, - я готов вам повиноваться всегда, даже в том
случае, если бы ваши желания противоречили моим и не совпадали бы с моими
интересами, лишь бы вам было приятно.
Они быстро перелетели к тюрьме, куда вскоре привели двух драчунов. Их
поместили в темную камеру, а донью Томасу посадили на солому с
тремя-четырьмя женщинами легкого поведения, арестованными в тот же день;
наутро их должны были отправить в место, предназначенное для подобных
созданий.
- Теперь я доволен, - сказал Самбульо. - Я вполне насладился местью;
моя бесценная Томаса проведет ночь не так приятно, как рассчитывала. Теперь
мы можем продолжать наши наблюдения, где вам будет угодно.
- Мы как раз в подходящем месте, - отвечал дух. - В тюрьме много
преступников и немало невинных. Это место служит средством наказания для
одних и испытанием добродетели для других. Я вам покажу сейчас несколько
заключенных того и другого сорта и объясню, за что заковали их в кандалы.
ГЛАВА VII
О заключенных
- Прежде всего обратите внимание на сторожей, которые стоят у входа в
эти страшные места. Поэты древности поставили одного только Цербера у врат
ада; здесь, как видите, их больше. Эти сторожа - люди, лишенные каких-либо
человеческих чувств. Самый злой из моих собратьев едва ли мог бы заменить
такого сторожа. Но я вижу, что вы с отвращением смотрите на эти каморки,
где, кроме жалких коек, нет никакой мебели; эти ужасные темницы кажутся вам
могилами. Вы, конечно, поражаетесь их убожеству и сожалеете об участи
несчастных, заточенных здесь. Но не все, однако, заслуживают сочувствия, и
мы сейчас в этом разберемся.
Вот тут, в большой камере направо, на двух жестких койках, лежат
четверо; один из них - трактирщик, обвиняемый в отравлении иностранца,
который умер на днях в его заведении. Люди полагают, что причиной смерти
было качество выпитого им вина, а трактирщик уверяет, что количество. На
суде поверят ему, потому что иностранец был немец.
- А кто прав: трактирщик или его обвинители? - спросил дон Клеофас.
- Вопрос спорный, - отвечал бес. - Правда, вино было подмешанное, но,
ей-богу, немецкий сеньор столько его выпил, что судьи могут спокойно
отпустить кабатчика.
Второй заключенный - наемный убийца, один из тех злодеев, которых зовут
valientes* и которые за четыре-пять пистолей предлагают свои услуги любому,
кто желает от кого-нибудь втихомолку отделаться.
______________
* Храбрецы (исп.).
Третий - учитель танцев, одевающийся как щеголь: он совратил одну из
своих учениц. Четвертый - волокита, которого на прошлой неделе настигла
ronda* в тот миг, когда он влезал через балкон в спальню знакомой дамы, муж
которой в отсутствии. Только от него одного зависит выйти сухим из воды:
стоит лишь объявить, что он любовник этой дамы; но он предпочитает прослыть
вором и рисковать жизнью, чем запятнать честь женщины.
______________
* Дозор (исп.).
- Вот скромный любовник, - сказал дон Клеофас, - надо признать, что мы,
испанцы, в любовных делах благороднее других. Готов биться от заклад, что
француз, например, не способен, как мы, дать себя повесить из скромности.
- Конечно, нет, - отвечал бес, - скорее он нарочно влезет на балкон,
чтобы обесчестить женщину, которая к нему благосклонна.
- В камере, смежной с той, где заключены эти четыре человека, -
продолжал он, - томится знаменитая колдунья, которая славится тем, что умеет
делать самые невозможные вещи. Говорят, будто силою своего искусства она
добивается того, что пожилые вдовы внушают искреннюю страсть юнцам, мужья
хранят верность своим женам, а кокетки - по-настоящему влюбляются в богатых
мужчин, которые за ними ухаживают. Но это сущая чепуха. Весь ее секрет
состоит в том, что она умеет уверить других, будто действительно владеет
секретом, да еще в том, что ловко пользуется сложившимся о ней мнением.
Инквизиция требует выдачи этой колдуньи, и очень возможно, что ее сожгут на
первом же аутодафе.
Под этой комнаткой есть глухая камера, где содержится молодой
трактирщик.
- Как, опять содержатель трактира! - воскликнул Леандро. - Что ж, эти
господа всех хотят уморить?
- Этот обвиняется совсем в другом, - ответил Асмодей. - Несчастного
арестовали третьего дня, и инквизиция также требует его выдачи. Я вам
расскажу в нескольких словах, за что его заключили под стражу.
Некий старый солдат, достигший скорей терпеньем, чем храбростью, чина
сержанта, приехал в Мадрид набирать рекрутов для своей роты. Он хотел
остановиться на постой в трактире. Тогда его предупредили, что хотя и есть
свободные комнаты, но сдать их нельзя, потому-де, что по ночам по дому
бродит дух, который весьма нелюбезно обходится с постояльцами, дерзающими
там ночевать. Это сообщение не отпугнуло нашего вояку.
- Пусть мне отведут любую комнату, - сказал он, - подайте мне только
свечу, вина, табак и трубку, а об остальном не беспокойтесь: духи относятся
с уважением к воинам, поседевшим на службе бранной.
Раз сержант выказал такую решимость, ему отвели комнату и отнесли туда
все, что он потребовал. Он закурил и начал пить. Было уже за полночь, а дух
все еще не нарушал царившей в доме глубокой тишины, словно он, и правда,
почувствовал уважение к новому гостю. Вдруг во втором часу ночи наш удалец
услышал странный шум, напоминавший лязг железа, и увидел перед собою
ужасающее привидение, все в черном, обвитое железными цепями. Наш курильщик
не очень-то оробел. Он вынул шпагу, подошел к духу и шпагою плашмя изо всей
силы ударил его по голове.
Дух, не привыкший к столь решительным постояльцам, вскрикнул и, увидев,
что солдат собирается продолжать в том же роде, смиренно бросился ему в ноги
со следующими словами:
- Ради Бога, сеньор сержант, не бейте меня, сжальтесь над беднягой,
который на коленях умоляет вас о милосердии. Заклинаю вас святым Иаковом,
ведь он, как и вы, был большим драчуном.
- Коли хочешь сохранить жизнь, - отвечал солдат, - скажи мне, кто ты
такой, да без уверток, а не то я разрублю тебя надвое, как рыцари былых
времен разрубали великанов, когда те попадались им под руку.
При этих словах дух, смекнув, с кем имеет дело, решил во всем
сознаться.
- Я старший слуга в этом трактире, - сказал он, - зовут меня Гильом; я
люблю Хуанилью, единственную дочь хозяина, и сам ей не противен. Но родители
рассчитывают для нее на лучшую партию, поэтому мы с девчонкой и придумали,
чтобы заставить их выдать ее за меня, что я буду ходить по ночам
привидением. Я закутываюсь в длинный плащ, вешаю на шею цепь от вертела и
ношусь по всему дому от погреба до чердака, производя шум, который вы
изволили слышать. А когда поравняюсь с дверью хозяйской комнаты, я
останавливаюсь и кричу: "Не надейтесь, что я оставлю вас в покое, если вы не
выдадите Хуанилью за вашего старшего слугу!" Я произношу эти слова грубым,
надтреснутым голосом и, продолжая греметь цепями, влезаю через окно в
комнату, где Хуанилья спит одна, и отдаю ей отчет в том, что сделал. Сеньор
сержант, - продолжал Гильом, - вы же видите, я говорю истинную правду. Я
знаю, что после этого признания вы можете меня погубить, рассказав хозяину о
происшедшем; но если вы согласитесь оказать мне услугу, вместо того чтобы
меня подвести, клянусь, что моя благодарность...
- Ну вот! Чем же я могу тебе услужить? - перебил его солдат.
- Вам стоит только сказать, что вы видели привидение и так
испугались...
- Как, черт возьми, испугался? - перебил его наш храбрец. - Вы хотите,
чтобы сержант Ганнибал-Антонио Кебрантадор объявил, что он струсил? Да я бы
предпочел, чтобы сто тысяч чертей...
- Ну, хорошо; обойдемся без этого, - перебил его в свою очередь Гильом,
- в конце концов мне все равно, что вы будете говорить, только помогите мне.
Когда я женюсь на Хуанилье и открою собственное заведение, обещаю каждый
день угощать даром вас и всех ваших друзей.
- Это соблазнительно, господин Гильом, но вы мне предлагаете соучастие
в плутовстве! - воскликнул солдат. - Согласитесь, дело нешуточное, однако вы
так беретесь за него, что я закрываю глаза на последствия. Ладно уж!
Продолжайте греметь цепями и отдавать отчет Хуанилье, - остальное я беру на
себя.
И в самом деле на другое утро сержант заявил хозяевам:
- Я видел духа и говорил с ним. Он очень рассудительный. Он мне сказал:
"Я прадед хозяина этого трактира. У меня была дочь, которую я обещал выдать
за отца деда здешнего слуги, но не сдержал обещания и выдал дочь за другого.
Вскоре после этого я умер. С тех пор я терзаюсь; я несу кару за
клятвопреступление и не успокоюсь, пока кто-нибудь из моего рода не
породнится с семьей Гильома. Вот почему я каждую ночь являюсь в этом доме.
Но сколько я ни говорю, чтобы выдали Хуанилью за Гильома, сын моего внука не
слушается меня так же, как и жена его. Передайте же им, пожалуйста, сеньор
сержант, что если они в скором времени не исполнят моего желания, я прибегну
к насилию. Я буду их мучить страшной мукой".
Хозяин был человек простоватый, он страшно перепугался, а хозяйка и
того более; ей уже чудилось, что привидение ходит за ней по пятам. Они
согласились на свадьбу, которую и сыграли на следующий день. Немного спустя
Гильом обосновался в другом квартале города. Сержант Кебрантадор частенько
посещал его, а молодой трактирщик из благодарности давал ему вина вволю и
это так понравилось нашему вояке, что он стал приводить в трактир всех своих
приятелей; он даже стал набирать там рекрутов и спаивать новобранцев.
Наконец, хозяину надоело поить такое количество жаждущих глоток. Он
высказал солдату свое неудовольствие, а тот, не сознавая, что и в самом деле
нарушает уговор, назвал Гильома неблагодарным. Слово за слово, и разговор
окончился тем, что трактирщик получил несколько ударов шпагой плашмя.
Кое-кто из прохожих вступился за кабатчика; Кебрантадор ранил троих или
четверых и не остановился бы на этом, если бы стражники не окружили его и не
арестовали, как нарушителя общественного спокойствия. Его повели в тюрьму,
где он рассказал все, что я вам сейчас передал; по его показаниям был
схвачен также и Гильом. Тесть требует развода. Инквизиция же, проведав, что
у Гильома есть кое-какие сбережения, хочет вмешаться в это дело.
- Господи, ну и пронырлива же эта святая инквизиция! - заметил дон
Клеофас. - При малейшей возможности поживиться...
- Тише, - перебил его Хромой, - берегитесь, как бы не попасть ей в
лапы; у ней всюду шпионы; они доносят даже о таких словах, которые никогда и
не произносились; я сам не могу говорить о ней без трепета.
Над несчастным Гильомом, в первой комнате налево, помещаются два
человека, поистине достойные вашего сострадания. Один из них - молодой
лакей, который был любовником жены своего хозяина. Однажды муж застал их
наедине. Жена стала кричать о помощи и сказала, что лакей совершил над ней
насилие. Несчастного арестовали, и, судя по всему, он будет принесен в
жертву доброму имени своей госпожи. Товарищу лакея, который еще меньше
виновен, чем он, тоже грозит казнь. Он был конюшим герцогини, у которой
украли крупный брильянт; его обвиняют в краже, и завтра состоится допрос;
его будут пытать до тех пор, пока он не признается в краже, а между тем
воровка, любимая горничная герцогини, вне подозрений.
- Ах, сеньор Асмодей, - воскликнул Леандро, - помогите ему, пожалуйста;
он вызывает во мне участие; избавьте его вашей властью от несправедливых и
жестоких мук, которые его ожидают; он стоит того, чтобы...
- Полноте, сеньор студент! - перебил бес. - Как можете вы меня просить,
чтобы я воспротивился неправому делу и помешал невинному человеку погибнуть?
Это все равно, что просить прокурора не разорять вдову или сироту.
Пожалуйста, - прибавил он, - не требуйте от меня, чтобы я нарушал свои
собственные интересы, если только это не представит для вас значительной
выгоды. Да, наконец, если бы я и захотел освободить этого заключенного,
разве это возможно?
- Как? - удивился Самбульо. - Неужели не в вашей власти похитить
человека из тюрьмы?
- Конечно, нет, - отвечал Хромой. - Если бы вы читали "Энхиридион"{74}
или Альбрехта Великого{74}, вы бы знали, что ни я, ни мои товарищи не можем
освобождать заключенных. Я и сам, если бы имел несчастье попасть в когти
правосудия, мог бы спастись только при помощи кошелька.
В соседней камере, с той же стороны сидит фельдшер, уличенный в том,
что из ревности сделал своей жене такое же кровопускание, как сделали
Сенеке{74}; сегодня его допрашивали, и он, сознавшись в своем преступлении,
рассказал, что в течение десяти лет прибегал к довольно своеобразному
способу добывать себе пациентов. По ночам он наносил прохожим раны штыком и
скрывался затем домой через заднюю калитку; раненый поднимал крик о помощи,
сбегались соседи; фельдшер тоже прибегал и, видя человека, барахтающегося в
крови, приказывал перенести раненого к себе в дом, где делал ему перевязку
той же рукой, которой нанес рану.
Хотя этот жестокий хирург сознался и заслуживает тысячи смертей, он все
же льстит себя надеждой на помилование; да это и весьма возможно, ибо он
родственник сеньоры няньки инфанта; кроме того, должен сказать вам, у него
есть чудодейственная вода, секрет приготовления которой известен только ему
одному. Она обладает свойством белить кожу и делать старческое лицо юным;
эта несравненная вода служит источником молодости для трех придворных дам,
которые соединенными силами стараются спасти фельдшера. Он так крепко
рассчитывает на их заступничество или, вернее сказать, на свою воду, что
преспокойно заснул в надежде, что при пробуждении получит приятное известие
об освобождении.
- На другой койке в той же камере я вижу еще человека, - сказал
студент, - он, кажется, тоже спит безмятежным сном; верно, дела его не очень
плохи?
- Они довольно щекотливого свойства, - отвечал бес. - Этот господин -
бискайский дворянин, составивший себе состояние выстрелом из карабина. Дело
было вот как. Недели две тому назад он охотился в лесу со своим старшим
братом, очень богатым человеком, и по несчастной случайности, стреляя по
куропаткам, убил брата.
- Счастливое недоразумение для младшего брата! - воскликнул, смеясь,
дон Клеофас.
- Еще бы, - согласился Асмодей. - Но побочные наследники, которые тоже
не прочь присвоить себе наследство покойного, возбудили дело; они обвиняют
младшего брата в преднамеренном убийстве с целью сделаться единственным
наследником. Он сам отдался в руки правосудия и, видимо, так огорчен смертью
брата, что нельзя допустить, чтобы он намеренно лишил его жизни.
- И он в самом деле виновен только в неосторожности? - спросил Леандро.
- Да, - отвечал Хромой, - у него не было злого умысла. А все же я не
советую старшему сыну, которому принадлежит все родовое состояние, ходить на
охоту с младшим.
Посмотрите на этих двух подростков в маленькой камере, рядом с
бискайским дворянином; они болтают так весело, точно на свадьбе. Это
форменные picaros*. Особенно один из них когда-нибудь позабавит общество
рассказами о своих проказах. Это новый Гусман де Альфараче, вон тот в
темно-коричневой бархатной куртке и в шляпе с пером. Не прошло еще трех
месяцев, как он был в этом городе пажем у графа д'Оната. Он и до сих пор
служил бы у этого вельможи, если бы мошенничество не привело его в тюрьму. Я
вам сейчас все расскажу.
______________
* Пиикаро - плут, пройдоха (исп.).
Этого юношу, по имени Доминго, наказали однажды у графа розгами;
дворецкий, он же начальник пажей, велел отсчитать ему сотню ударов без
всякой пощады - за проделку, вполне заслуживающую такой кары. Паж долго не
мог забыть этот маленький урок и решил отомстить. Он не раз замечал, что
сеньор дон Козме - так звали дворецкого - моет руки водой, настоенной на
цвете апельсиновых деревьев, и натирает тело мазью из гвоздики и жасмина,
что он заботится о своей наружности как престарелая кокетка, словом, что это
один из тех фатов, которые воображают, будто ни одна женщина не может
взглянуть на них, чтобы не влюбиться. Это наблюдение навело пажа на мысль о
мщении. Своим замыслом он поделился с молоденькой горничной, жившей по
соседству, потому что без ее помощи не мог бы осуществить свой план. А он
был с нею в такой дружбе, что дальше идти некуда.
Эта горничная, по имени Флоретта, выдавала пажа за двоюродного брата,
чтобы свободнее принимать его в доме своей госпожи, доньи Лусианы, отец
которой был тогда в отъезде. Лукавый Доминго, предварительно растолковав
своей мнимой родственнице, что ей надо делать, вошел однажды утром в комнату
дона Козме и застал его за примеркой нового платья. Дон Козме самодовольно
рассматривал себя в зеркало и, казалось, был в восторге от своей особы. Паж
притворился, будто тоже любуется этим новоявленным Нарциссом, и сказал с
притворным восхищением:
- По правде сказать, сеньор Козме, у вас внешность настоящего принца. Я
изо дня в день вижу роскошно разодетых грандов, но всем им недостает вашей
представительности. Может быть, я как ваш подчиненный отношусь к вам
пристрастно, но, право же, при дворе вы затмили всех кабальеро!
Дворецкий улыбнулся на эти речи, так приятно щекотавшие его тщеславие,
и любезно отвечал:
- Ты мне льстишь, друг мой, или же ты мне в самом деле столь предан,
что видишь во мне совершенства, в которых природа мне отказала.
- Не думаю, - возразил льстец, - потому что о вас решительно все так же
хорошо отзываются, как и я. Послушали бы только, что говорила про вас еще
вчера моя двоюродная сестра, камеристка одной знатной дамы.
Дон Козме не преминул спросить, что же именно говорила родственница
пажа.
- Она восторгалась вашей статностью, говорила о необыкновенно приятном
впечатлении, которое вы производите, а главное, она сообщила мне по секрету,
что ее госпожа, донья Лусиана, любуется вами сквозь ставни всякий раз, как
вы проходите мимо ее дома.
- Кто же эта дама, где она живет? - спросил дворецкий.
- Как? Вы не знаете, что это единственная дочь полковника дона
Фернандо, нашего соседа?
- А! Теперь знаю, - отвечал дон Козме. - Я помню, мне очень
расхваливали богатство и красоту доньи Лусианы. Это блестящая партия. Но
неужели я привлек ее внимание?
- Не сомневайтесь, - отвечал паж. - Это говорит моя сестра, а она хотя
всего-навсего камеристка, но не лгунья, и я вам ручаюсь за нее, как за
самого себя.
- Если это так, мне хотелось бы поговорить с твоей сестрой с глазу на
глаз и, как водится, сделать ей небольшой подарочек, чтобы она действовала в
моих интересах, и, если она посоветует мне ухаживать за ее госпожой, я
попытаю счастья. Чем черт не шутит! Правда, разница между моим положением и
положением дона Фернандо немалая, но как-никак я дворянин и у меня пятьсот
дукатов годового дохода. То и дело заключаются браки, еще неожиданнее этого.
Паж поддержал своего патрона в его намерении и устроил ему свидание с
сестрой. Та, видя, что дворецкий готов поверить любому вздору, убедила его,
что он невесть как нравится ее госпоже.
- Она часто расспрашивала меня про вас, - сказала горничная, - а то,
что я ей говорила, не могло вам повредить. Словом, сеньор дворецкий, можете
не сомневаться, что донья Лусиана в вас тайно влюблена. Смело признайтесь ей
в ваших намерениях, докажите ей, что вы самый любезный кабальеро в Мадриде,
как и самый красивый и статный; в особенности устраивайте в ее честь
серенады - это будет ей очень приятно! Я же, со своей стороны, стану
восхвалять вашу любезность, и, надеюсь, мои старания будут для вас
небесполезны.
Дон Козме вне себя от радости, что Флоретта так горячо приняла к сердцу
его интересы, не поскупился на поцелуи и, надев ей на палец припасенный для
этой цели недорогой перстенек, сказал:
- Милая моя Флоретта, дарю вам этот брильянт только для первого
знакомства, а за будущие ваши услуги я отблагодарю вас более ценным
подарком.
Дон Козме был в совершенном восторге от этого разговора, а потому не
только благодарил Доминго за хлопоты, но еще подарил ему пару шелковых чулок
и несколько сорочек с кружевами, пообещав и впредь быть ему полезным при
всяком удобном случае. Затем он посоветовался с пажем:
- Друг мой, как по-твоему? Не начать ли мне со страстного,
красноречивого письма к донье Лусиане?
- Прекрасная мысль, - отвечал паж. - Объяснитесь ей в любви высоким
слогом; у меня предчувствие, что это ей понравится.
- Я тоже так думаю, - сказал дон Козме. - Начну с этого.
Он тотчас принялся писать и, после того как разорвал по меньшей мере
двадцать черновиков, составил, наконец, любовное послание. Он прочитал его
Доминго. Паж выслушал, жестами выражая восхищение, и взялся тотчас же
отнести письмо Флоретте. Оно было составлено в нижеследующих изысканных и
цветистых выражениях:
"Давно уже, несравненная Лусиана, повсеместная молва о ваших
совершенствах зажгла в моем сердце жаркое пламя любви. Однако, несмотря на
пожирающую меня страсть, я не осмеливался чем-либо проявить свое чувство; но
до меня дошло, что вы благоволите иногда останавливать ваши взгляды на мне в
то время, как я прохожу мимо ставен, скрывающих от людских взоров вашу
небесную красоту, и что под влиянием вашей звезды, благоприятствующей мне,
вы склонны отнестись ко мне любезно, поэтому я беру смелость просить у вас
позволения посвятить себя служению вашей особе. Если я буду осчастливлен
таким соизволением, я отрекаюсь от всех дам прошедшего, настоящего и
будущего.
Дон Козме де ля Игера".
Паж и горничная от души потешались над доном Козме и хохотали до слез,
читая его письмо. Мало того: они сообща сочинили нежное послание, которое
камеристка переписала, а Доминго на другой день передал дворецкому, как
ответ доньи Лусианы. Послание было таково:
"Не знаю, кто мог так верно передать вам мои сокровенные чувства.
Кто-то меня предал, но я его прощаю, раз благодаря ему я узнала, что любима
вами. Из всех мужчин, проходящих по улице, мне больше всего доставляет
удовольствие смотреть на вас, и я жажду, чтобы вы стали моим возлюбленным.
Может быть, мне не следовало бы желать этого и тем более признаваться вам в
этом. Если с моей стороны это ошибка, то ваши достоинства делают ее
извинительной.
Донья Лусиана".
Хотя этот ответ был несколько смел для дочери полковника - что авторами
не было принято в соображение, - все же тщеславный дон Козме нисколько не
усомнился в подлинности письма. Он был о себе достаточно высокого мнения,
чтобы вообразить, будто из любви к нему дама может забыть приличия.
- Ах, Доминго! - воскликнул он с торжествующим видом, после того как
вслух прочитал подложное письмо. - Видишь, друг мой: соседка попалась в мои
сети, и не будь я дон Козме де ля Игера, если скоро не стану зятем дона
Фернандо.
- Ясное дело, - отвечал злодей-наперсник, - вы произвели на его дочь
неотразимое впечатление. Кстати, - прибавил он, - сестра велела передать
вам, чтобы вы не позже, как завтра, устроили в честь ее госпожи серенаду;
тогда уж вы окончательно сведете ее с ума!
- С удовольствием, - сказал дон Козме. - Можешь уверить сестру, что я
последую ее совету, и завтра среди ночи она услышит один из самых
очаровательных концертов, какие когда-либо раздавались на улицах Мадрида.
И действительно, дон Козме обратился к искусному музыканту и, сообщив
свой замысел, поручил ему все устроить.
Покуда дон Козме был занят серенадой, Флоретта, подученная пажем,
выбрала минутку, когда ее госпожа была в хорошем расположении духа, и
сказала ей:
- Сударыня, я приготовила вам приятное развлечение.
Лусиана спросила, в чем дело.
- О! - вскричала горничная, хохоча как сумасшедшая. - Ну, и история!
Один чудак, по имени дон Козме, начальник пажей графа д'Оната, осмелился
избрать вас дамой своего сердца и, чтобы поведать вам об этом, собирается
завтра ночью угостить вас восхитительным концертом - с пением и музыкой.
Донья Лусиана, по природе веселая и к тому же думавшая, что ухаживание
дворецкого останется без последствий, не придала этому особенного значения и
заранее радовалась предстоящей серенаде. Таким образом, эта дама, сама того
не подозревая, поддержала заблуждения дона Козме. Знай все, она, конечно,
очень оскорбилась бы.
И вот, на следующую ночь перед балконом Лусианы остановились две
кареты; из них вышли галантный дворецкий, его наперсник и шестеро певцов и
музыкантов, - и концерт начался. Он длился долго. Музыканты сыграли
множество новых мелодий, а певцы спели несколько куплетов о могуществе
любви, превозмогающей даже различие званий. Слушая песенки, дочь полковника
потешалась от всей души.
Когда серенада окончилась, дон Козме отослал музыкантов по домам в тех
же каретах, а сам остался с Доминго на улице до тех пор, пока не разошлись
все любопытные, привлеченные музыкой. Тут дворецкий подошел к балкону, а
камеристка, с позволения своей госпожи, сказала ему через глазок в ставнях:
- Это вы, сеньор дон Козме?
- А кто это спрашивает? - отозвался он сладеньким голоском.
- Донья Лусиана, - отвечала камеристка, - она желает знать, вашей ли
любезности мы обязаны этим концертом?
- Это только ничтожный образчик тех развлечений, которые готовит моя
любовь для чуда наших дней - для доньи Лусианы, если только она пожелает их
принять от влюбленного, который принесен в жертву на алтарь ее красоты.
От этих вычурных выражений донья Лусиана чуть было не прыснула со
смеху, но, сдержавшись, она подошла к оконцу и сказала шталмейстеру, как
только могла серьезно:
- Сеньор дон Козме, по всему видно, что вы не новичок в любовных делах.
Все влюбленные должны бы учиться у вас, как служить дамам. Я очень польщена
вашей серенадой и не забуду ее. Но, - прибавила она, - уходите: нас могут
подслушать; в другой раз мы поговорим побольше.
С этими словами она затворила окно, оставив дворецкого весьма довольным
оказанной ему милостью, а пажа весьма удивленным, что она сама участвует в
затеянной им комедии.
Этот маленький праздник, считая кареты и изрядное количество вина,
выпитого музыкантами, обошелся дону Козме в сто дукатов, а два дня спустя
наперсник вовлек его в новые расходы, и вот каким образом. Узнав, что в ночь
на Иванов день, особенно пышно празднуемый в этом городе на fiesta del
sotillo*, он решил угостить девушек роскошным завтраком за счет дворецкого.
______________
* Сотильо - распространенный в Испании народный танец.
- Сеньор дон Козме, - сказал он ему накануне, - вы знаете, какой завтра
праздник. Предупреждаю вас, что донья Лусиана рано утром прибудет на берег
Мансанареса, чтобы посмотреть на sotillo. Я думаю, что для короля кабальеро
этого достаточно; вы не такой человек, чтобы пренебречь столь удобным
случаем; убежден, что вы отлично угостите завтра свою даму и ее подруг.
- В этом можешь не сомневаться, - ответил начальник, - очень благодарен
тебе за предупреждение; ты увидишь, умею ли я подхватывать мяч на лету.
Действительно, на другой день, рано поутру, из графского замка вышли
под предводительством Доминго четыре лакея, нагруженные всевозможными видами
холодного мяса, приготовленного разнообразнейшими способами, со множеством
булочек и бутылок превосходного вина. Все это было доставлено на берег
Мансанареса, где Флоретта и ее подруги плясали, как нимфы на заре.
Девушки очень обрадовались, когда Доминго прервал их воздушные танцы,
чтобы предложить им от имени дона Козме отменный завтрак. Они уселись на
траву и приступили к пиршеству, без удержу потешаясь над устроившим его
простофилей; дело в том, что лукавая сестра Доминго обо всем рассказала
приятельницам.
Вдруг среди общего веселья, верхом на иноходце из графской конюшни,
появился разряженный дворецкий. Он подъехал к своему наперснику и
поздоровался с девушками, а те встали, чтобы засвидетельствовать ему
почтение и поблагодарить за щедрость. Между девушками он искал глазами
Лусиану, намереваясь обратиться к ней любезным приветствием, которое сочинил
дорогой, но Флоретта отвела его в сторону и сказала, что ее госпоже
нездоровится и она не смогла присутствовать на празднике. Дон Козме был
очень опечален этим известием и осведомился, чем больна его милая Лусиана.
- Она сильно простудилась, - ответила камеристка. - Ведь, когда вы
устроили серенаду, она почти всю ночь провела на балконе без мантильи,
беседуя со мной о вас.
Дворецкий несколько утешился тем, что неудача является следствием столь
приятного для него обстоятельства; он просил девушку по-прежнему хлопотать
за него у своей госпожи и возвратился домой, весьма довольный достигнутым
успехом.
В те дни дон Козме получил по векселю, который ему прислали из
Андалусии, тысячу червонцев. Это была причитающаяся ему доля наследства
после дяди, умершего в Севилье. Дон Козме пересчитал деньги и спрятал их в
сундук в присутствии Доминго, который внимательно следил за ним. Пажем
овладело необоримое искушение присвоить себе эти восхитительные червонцы и
бежать с ними в Португалию. Он поделился своей затеей с Флореттой и
предложил ей удрать вместе. Хотя подобное предложение не мешало бы
хорошенько обсудить, камеристка, такая же мошенница, как и паж, не
кол...
