Шарлотта Бронте. Шерли
страница №7
...у!- Неужели? Разве это справедливо? Кто затеял, я или Мэттью? Я с ним
даже не разговаривал, а он вдруг объявил, что я болтаю как балбес!
- Да, как самонадеянный балбес! - повторил Мэттью.
При этих словах миссис Йорк начала беспокойно раскачиваться, - грозный
признак, часто предвещавший истерический припадок, особенно в тех случаях,
когда ей казалось что кто-то обижает Мэттью.
- Почему я должен сносить всякие дерзости от Мэттью? Кто дал ему право
грубить мне? - запальчиво крикнул Мартин.
- Никто не давал ему такого права, друг мой, - примирительным тоном
сказал мистер Йорк, - но прости своему брату до семидесяти семи раз.
- Всегда одно и то же, всегда поступки противоречат словам, -
пробормотал Мартин, направляясь к двери.
- Куда ты идешь, сын мой? - спросил мистер Йорк.
- Туда, где я не буду подвергаться оскорблениям, если в этом доме мне
удастся найти такое место.
Мэттью презрительно рассмеялся; Мартин, дрожа всем своим худеньким
телом, бросил на брата красноречивый взгляд, - видно было, что он едва
сдерживается.
- Я полагаю, вы не станете возражать, если я вас покину? - спросил он.
- Нет, нет, ступай, мой мальчик, но советую тебе не быть злопамятным.
Мартин удалился, а Мэттью все еще презрительно смеялся. Роза, приподняв
свою изящную головку с плеча Мура, пристально и серьезно взглянула на
старшего брата и сказала:
- Мартин огорчен, а тебя это радует, но я предпочла бы быть Мартином, а
не тобой. Мне противен твой характер.
Тут Мур, желая предотвратить семейную сцену или хотя бы не
присутствовать при ней, - ибо всхлипывания миссис Йорк были весьма
зловещими, - встал, поцеловал Джесси и Розу и еще раз напомнил им, что ждет
их у себя завтра днем. Простясь с хозяйкой дома, он спросил мистера Йорка:
"Не можете ли вы уделить мне минутку?" - и тот проводил его до вестибюля,
где и состоялась их краткая беседа.
- Не найдется ли у вас места для хорошего работника? - спросил Мур.
- Нелепый вопрос в наше время, когда у каждого хозяина не хватает
работы и для своих хороших работников.
- Вы оказали бы мне большую услугу, взяв к себе одного человека.
- Друг мой, я никого больше не могу взять к себе, даже если я этим
окажу услугу всей Англии.
- Я непременно должен найти для него какую-нибудь работу.
- Да кто это?
- Вильям Фаррен.
- Ну что ж, Вильяма я знаю. На редкость честный человек.
- Он без работы уже три месяца, а семья у него большая, и без его
заработка им не прожить. Он был в депутации ткачей, которая явилась ко мне
сегодня утром с жалобами и угрозами; Вильям не угрожал мне, он только просил
меня повременить, - не очень спешить с новыми машинами. Но ведь вы знаете, я
этого сделать не могу, на меня давят со всех сторон, я вынужден спешить.
Объяснять им это я не стал и отослал их прочь, а одного упрятал в тюрьму, -
негодяя, который проповедует вон в той молельне, - и, надеюсь, его отправят
на каторгу.
- Уж не Моисея ли Барраклу?
- Его самого.
- И ты отдал его в руки властей? Отлично! Из мошенника ты сделал
мученика. Умно - нечего сказать!
- Во всяком случае, справедливо. Но сейчас мне важно другое - так или
иначе обеспечить Фаррена работой, и в этом я рассчитываю на вас.
- Ну и ну! - воскликнул Йорк. - Да какое же ты имеешь право
рассчитывать, чтобы я заботился об уволенных тобой рабочих? Мне-то какое
дело до всех твоих Фарренов и Вильямов! Правда, я слышал, что он честный
человек, но не обязан же я помогать всем честным людям в Йоркшире. Ты еще
скажешь, что мне не так трудно это сделать? Трудно или легко, но я этого не
сделаю!
- А все-таки, мистер Йорк, какое дело могли бы вы найти для него?
- Найти для него дело! Да ты заставишь меня заговорить с тобой таким
языком, каким я не привык разговаривать с гостями! Не пора ли тебе домой?
Вот дверь, отправляйся!
В ответ на это Мур уселся на стул.
- Вам трудно взять его на фабрику, - допустим; но в вашем поместье
может найтись для него занятие.
- Мне всегда казалось, что тебе наплевать на наших lourdauds de
paysans*, Боб. Отчего вдруг такая перемена?
______________
* Олухов крестьян (франц.).
- Вот отчего: этот парень высказал мне чистую правду, а я ответил ему
так же грубо, как и всем остальным, кто нес чепуху; в ту минуту на фабричном
дворе я не мог поступить иначе. Но его лицо сказало мне яснее всяких слов,
как тяжко ему приходится в последнее время. Да что там толковать! Возьмите
его.
- Раз это тебя так волнует, бери его к себе, придумай что-нибудь.
- Будь у меня возможность что-нибудь придумать, я бы давно это сделал,
но сегодня утром я получил несколько писем и теперь ясно вижу, что нахожусь
на краю гибели: на экспорт во всяком случае рассчитывать нечего. Если
ближайшее время не принесет перемен, если не забрезжит надежда на мир, не
будут отменены Приказы Совета и не откроются пути в Америку, то я и не знаю,
откуда ждать спасения. Вокруг меня такая тьма, словно я замурован в скале!
Так что с моей стороны просто нечестно делать вид, будто я могу обеспечить
человеку надежный заработок.
- Пройдемся немного по саду, сегодня такая звездная ночь, - предложил
мистер Йорк.
Они вышли на воздух и принялись расхаживать рядом по белой от инея
площадке перед домом.
- Ну, решайте же с Фарреном, - настаивал Мур. - У вас большие фруктовые
сады возле фабрики, возьмите его в садовники, он хорошо знает это дело.
- Ладно, будь по-твоему. Завтра я пошлю за ним, и мы что-нибудь
придумаем. А теперь, друг мой, я вижу, тебя тревожит и твое собственное
положение?
- Да. Еще один крах, который я могу отдалить, но предотвратить
бессилен, и имя Мура окончательно исчезнет из коммерческого мира, а вы
знаете, что у меня было самое искреннее желание выплатить все долги и
полностью восстановить старую фирму.
- Деньги - вот все, что тебе нужно!
- Разумеется, но с таким же успехом можно сказать: дыхание - вот все,
что нужно умершему.
- Я знаю, деньги не заводятся только оттого, что они нужны, и если бы у
тебя на руках были жена и дети, как у меня, я, может быть, и считал бы твое
положение безнадежным. Однако перед человеком молодым и неженатым могут
открыться особые возможности; до меня доходят толки о том, что ты
собираешься жениться то на одной девице, то на другой, но я не особенно им
верю!
- И правильно делаете! Куда уж там! Я и не думаю о женитьбе. Я даже
слова "женитьба" не могу слышать, до того это кажется мне сейчас несбыточным
и нелепым. Любовь и супружество - излишняя роскошь, доступная только
богатым, не задумывающимся над тем, как им прожить завтрашний день; или же,
напротив - безрассудный, отчаянный шаг, последняя радость неудачника,
которому уже не подняться со дна.
- Я бы на твоем месте рассудил иначе: чем падать духом, искал бы лучше
хорошую жену с хорошим приданым.
- Где же я ее найду?
- А если такой случай представится, ты им воспользуешься?
- Не знаю. Это зависит от многого.
- Женился бы ты на старухе?
- Уж лучше дробить камни на мостовой!
- Я тебя понимаю. А уродливую взял бы?
- Бр-р! Уродство мне ненавистно, я поклонник красоты; юное, красивое,
нежное личико радует мой взор и сердце, а унылые, грубые, мрачные лица мне
отвратительны; меня привлекает мягкость, изящество, нежные краски, а
грубость отталкивает. Нет, на уродливой женщине я не женюсь.
- Даже на богатой?
- Даже на осыпанной драгоценностями. Я не смог бы ни полюбить ее, ни
привязаться к ней, и вскоре она стала бы мне ненавистна. Если жена окажется
не в моем вкусе, она найдет во мне тирана или, что еще хуже, человека чужого
и равнодушного.
- Ну, а если бы ты женился на честной девушке, богатой, с добрым
нравом, но некрасивой, - неужели ты не мог бы примириться с тем, что она
скуласта, что у нее большой рот и рыжие волосы?
- Нет, ни за что, говорю прямо. В жене я хочу видеть изящество и еще
то, что я считаю красотой.
- И бедность, и малышей, которых ты не в состоянии прокормить и одеть,
и мать их, вечно озабоченную, преждевременно увядшую, и, наконец,
банкротство, унижение и тяжелую борьбу за существование до конца своих дней.
- Полно вам, Йорк!
- Если ты настроен романтически, Роберт, может быть, даже влюблен,
продолжать этот разговор бесполезно.
- Я вовсе не романтичен. В моей душе нет и следа романтики так же, как
в сушильнях, вон там, на поле, нет и следа сукон.
- Всегда прибегай к таким сравнениям, это в моем вкусе. И никакая
любовь не заставит тебя отказаться от твоих взглядов?
- Мне кажется, я достаточно ясно высказался. Мне любить? Чепуха!
- Отлично. Если у тебя сердце и разум холодны и трезвы, почему бы тебе
не воспользоваться случаем, если он представится? Так что жди и дождешься.
- Вы говорите как оракул, Йорк.
- Может быть, я в некотором роде и оракул. Правда, я ничего не обещаю и
ничего не советую, но прошу тебя: не унывай, а подвернется счастливый случай
- не упусти его.
- Астрономический альманах моего тезки{145} не мог бы выразиться более
осторожно!
- А пока твое время не пришло, ты меня не интересуешь, Роберт Мур; ты
мне не родня, ты мне никто. Потеряешь ли ты или приобретешь состояние - не
моя печаль! Ступай-ка домой - уже пробило десять, и мисс Гортензия,
наверное, беспокоится!
ГЛАВА X
Старые девы
Время шло своей чередой, и весна расцветала. Облик Англии изменился к
лучшему. Ее луга зазеленели, холмы оделись свежим покровом, сады украсились
цветами; но жизнь в стране не улучшилась, бедняки по-прежнему бедствовали,
предприниматели вконец разорялись. Торговля в некоторых отраслях была на
грани катастрофы, ибо война все не кончалась; лилась кровь Англии,
истощалось ее богатство, и все во имя каких-то бессмысленных целей. Правда,
с Пиренейского полуострова изредка приходили известия о победах британского
оружия, но в промежутки между ними по всему миру гремела наглая похвальба
Наполеона по поводу его нескончаемых триумфов. Те, кто страдал от тягот
войны, дошли до предела терпения, находя безнадежной эту затянувшуюся войну
против, как им казалось, неодолимой силы, - одни считали ее неодолимой со
страха, другие потому, что это было им выгодно. Они требовали заключения
мира на любых условиях: люди, подобные Йорку и Муру, и тысячи других,
доведенных войной до грани банкротства, настаивали на этом с энергией
отчаяния. Они устраивали собрания, произносили речи, составляли петиции о
том, в чем видели свое единственное спасение; какой ценой будет куплен этот
благословенный мир, их вовсе не интересовало.
Каждый человек в той или иной мере эгоистичен; если же людей что-либо
объединяет, то эгоизм сказывается в них с особой силой. Английский
коммерсант не является исключением из этого правила; напротив, все торговое
сословие ярко его подтверждает, ибо оно занято одной только мыслью - о
наживе; коммерсантов не волнуют никакие национальные интересы, кроме
расширения английской (то есть их собственной) торговли. Благородство,
бескорыстие, высокое чувство чести - все это давно уже умерло в их сердцах.
Если бы страной управляли только они, то правительство слишком часто
проявляло бы позорное смирение, руководствуясь, однако, не учением Христа, а
скорее внушениями Маммоны. Во время последней войны английские коммерсанты
не только стерпели бы от французского завоевателя пощечину, но даже
подставили бы ему и другую щеку; не только отдали бы Наполеону верхнее
платье, но вежливо предложили бы и сюртук, и даже жилет, если бы он этого
потребовал. Они попросили бы только разрешения оставить себе ту
принадлежность костюма, где находится карман с кошельком. В них не
заговорило бы мужество, они бы и не подумали о сопротивлении, пока
корсиканский разбойник не протянул бы руку к их драгоценному кошельку;
тогда, и только тогда, они с яростью английских бульдогов вцепятся грабителю
в горло и, не разжимая зубов, будут на нем висеть - ожесточенные и
неумолимые - до тех пор, пока не вырвут у него свое сокровище. Выступая
против войны, торговцы красноречиво говорят о своей ненависти к ней как к
дикому варварству; послушать их, так подумаешь, что они чрезвычайно гуманны
и, главное, преисполнены самых лучших чувств к своим соотечественникам.
Однако это не так. Большинство из них - люди ограниченные, черствые, не
питающие никаких добрых чувств ни к одному сословию, кроме своего
собственного, равнодушные, даже враждебные ко всем остальным представителям
рода человеческого; они считают их бесполезными и не признают за ними даже
простого права на существование; кажется, им жаль даже воздуха, которым те
дышат, и, уж конечно, они уверены, что желание низших классов пить, есть и
жить в сносных условиях просто нелепо. Все, что предпринимают другие люди,
помогая друг другу, обучая себе подобных или доставляя им радость, их не
касается; они не дают себе труда этим поинтересоваться; всякого, кто не
занимается торговлей, они обвиняют в том, что он даром ест хлеб и влачит
бесполезное существование. Не дай Боже нашей Англии превратиться в нацию
лавочников.
Как мы уже знаем, Мур отнюдь не был преисполнен самоотверженных
патриотических чувств, и знаем также, какие обстоятельства вынуждали его
сосредоточивать все свои помыслы и всю энергию на собственном преуспеянии.
Очутившись на краю гибели во второй раз в жизни, он изо всех сил боролся
против тех общественных тенденций, которые могли бы снова сбросить его вниз.
Он прилагал все усилия к тому, чтобы вызвать на севере движение против
войны, стараясь найти поддержку у людей более богатых и влиятельных, чем он
сам; правда, временами у него мелькала мысль, что от всех требований его
партии к правительству толку мало. Когда он слышал, что Бонапарт угрожает
всей Европе и вся Европа вооружается, чтобы сопротивляться ему, когда видел,
что угроза нависла над Россией и эта суровая Россия в гневе поднялась на
защиту своей скованной морозом земли, своих диких рабских вотчин, своего
мрачного деспотизма от тяжелой пяты, от тирании чужеземного захватчика, он
понимал, что Англия, свободная страна, не может заставить своих сынов идти
на соглашение и подчиниться условиям алчного, бесчестного французского
владыки. Когда время от времени с полуострова приходили известия о военных
действиях Веллингтона, олицетворения Англии на Пиренеях, о его движении от
успеха к успеху, об его действиях, обдуманных, неторопливых, но уверенных и
упорных, когда Мур читал на страницах газет собственные сообщения лорда
Веллингтона, документы, написанные Скромностью под диктовку Истины, он в
глубине души понимал, что на стороне британских войск стоит бдительная,
выносливая, подлинная, а не показная сила, которая в конечном счете должна
принести победу своей стране.
В конечном счете - да! Но до этого еще далеко, а к тому времени он сам,
фабрикант Мур, будет раздавлен и мечты его развеются в прах. Значит, нужно
думать только о себе, добиваться своего, взять в свои руки свою судьбу.
И он так рьяно защищал свои интересы, что это вскоре привело к разрыву
отношений между ним и старым тори, его приятелем-священником. Они
поссорились при встрече, затем обменялись ядовитыми письмами в газетах;
Хелстоун назвал Мура якобинцем и перестал бывать у него, не разговаривая
даже при случайных встречах; он также весьма решительно потребовал от своей
племянницы прекратить знакомство с обитателями лощины и отказаться от
занятий французским языком.
"Скверный и легкомысленный язык, - добавил он. - Да и вся хваленая
французская литература тоже скверная и легкомысленная, очень вредная для
женского ума. И кто только ввел эту глупую моду учить женщин французскому
языку, - заметил он мимоходом. - Он им вовсе не нужен; это то же самое, что
кормить рахитичного ребенка кашицей на воде; Каролине незачем заниматься
французским языком и поддерживать знакомство со своими родственниками - это
опасные люди!"
Хелстоун ожидал возражений, даже слез. Его мало интересовали чувства
Каролины; однако он смутно догадывался, что она любит бывать у Муров и что
ее радуют редкие визиты Роберта. От него не укрылось, что если Мелоун
заходил провести у них вечер и всячески старался занять и развлечь его
племянницу, - дергал за уши почтенную черную кошку, любившую поваляться на
скамеечке у ног своей хозяйки, или же, выйдя в сад с охотничьим ружьем,
принимался, пока не стемнело, палить по сарайчику, не забыв при этом
оставить все двери в доме распахнутыми настежь, с тем чтобы ежеминутно
забегать, шумливо сообщая о своем попадании в цель или промахе, - Каролина,
невзирая на эти увлекательные забавы, старалась незаметно ускользнуть и
скрывалась у себя в комнатке до самого ужина. Напротив, стоило зайти к ним в
гости Муру, который не заигрывал с кошкой, разве только брал ее на колени
или позволял ей влезать к себе на плечи и с мурлыканием тереться мордой о
его щеки, не оглушал обитателей дома ружейной пальбой, от которой в воздухе
разливался едкий запах пороха, не шумел и не хвастал, как эта же самая
Каролина не покидала гостиной и, по-видимому, находила большое удовольствие
в шитье подушечек и вязанье носков для благотворительных корзин.
Она держалась всегда очень скромно, и Роберт не обращал на нее
внимания, лишь изредка заговаривая с ней; но мистер Хелстоун не принадлежал
к числу добродушных пожилых дядюшек, которых легко провести; он умел
смотреть в оба и однажды увидел их в минуту расставания. Он заметил, как их
взгляды встретились всего лишь на мгновение; всякого другого растрогал бы
этот взгляд, в котором не было ничего предосудительного и светилась радость;
то не был многозначительный взгляд двух сговаривающихся любовников - между
ними ведь не существовало любовной тайны; не было в нем ни лукавства, ни
хитрости; только взгляд Мура сказал Каролине, что у нее ясные, кроткие
глаза, а глаза Каролины выразили восхищение его смелым, открытым взглядом;
каждый из них по-своему любовался другим: Мур слегка улыбнулся, Каролина
слегка покраснела. Хелстоун чуть не набросился на них, так ему стало досадно
- но почему же? В этом, пожалуй, он и сам не отдавал себе отчета, однако,
будь его воля в эту минуту, он, кажется, отхлестал бы Мура хлыстом, а
Каролине надрал уши. Если бы его спросили, чем они заслужили такое суровое
наказание, он разразился бы яростной речью против кокетства и любовных
шашней и поклялся бы, что не допустит в своем доме подобных глупостей.
Все эти соображения вместе с причинами политического характера склонили
Хелстоуна к мысли о необходимости разлучить молодых родственников. Он
объявил Каролине о своем решении однажды вечером, когда она сидела за
работой у окна в гостиной и свет лампы падал прямо на нее. Он заметил, что
она выглядит бледнее и смирнее обычного; не ускользнуло от его внимания и
то, что за последние три недели она ни разу не произнесла имени Мура, да и
сам он перестал бывать у них в доме. У Хелстоуна зародилось подозрение - уж
не встречаются ли они тайно? Недолюбливая женщин, он всегда подозревал их во
всяческих кознях и считал, что за ними нужен глаз да глаз. Тоном, не
допускающим возражений, он потребовал от нее прекратить ежедневные визиты к
Мурам; он ожидал, что она вздрогнет, что ее взор выразит мольбу; да, она
слегка вздрогнула, но не подняла глаз от работы.
- Ты слышала, что я сказал? - спросил он.
- Да, дядя.
- Я надеюсь, ты меня послушаешься?
- Конечно, дядя.
- И чтобы не было никаких записочек, никакого общения между тобой и
Гортензией. Убеждения этой семьи мне не нравятся; они - якобинцы!
- Хорошо, - негромко ответила Каролина.
Итак, она послушна его воле. Румянец обиды не залил ее щеки, слезы не
навернулись на глаза; ее сумрачно-задумчивое лицо не дрогнуло; да, она
покорилась.
И покорность эта шла из самого сердца; требование дяди совпало с ее
собственным желанием, - посещения домика стали для нее тягостны. Там ее не
ждало ничего, кроме разочарования; любовь и надежда покинули это маленькое
обиталище вместе с Робертом, который в нем почти не показывался. Когда же
Каролина спрашивала о кузене, - впрочем, очень редко, ибо стоило ей
произнести его имя, как лицо ее вспыхивало, - ей отвечали, что его нет дома,
что он занят делами. Гортензия с тревогой говорила, что он убивает себя
непосильным трудом; он буквально переселился в свою контору, и редко
случалось, чтобы он пообедал дома.
Каролина могла видеть Роберта только в церкви, но и там она старалась
не смотреть на него. Вместе с радостью это причиняло ей слишком много
душевной боли, вызывало слишком много лишних волнений; ведь теперь она
понимала, что ей не на что надеяться.
Но вот в одно пасмурное дождливое воскресенье, когда в церкви было мало
прихожан и отсутствовали некие дамы, чьих нескромных глаз и острых язычков
Каролина особенно побаивалась, она позволила себе взглянуть в ту сторону,
где обычно сидел Роберт, и задержать на нем взгляд. Он сидел там один,
Гортензия не решилась выйти из опасения, что дождь может испортить ее новую
весеннюю шляпку. В продолжение всей проповеди Мур сидел неподвижно, с
невеселым, отсутствующим видом, скрестив руки на груди и опустив глаза.
Когда он бывал угрюм, лицо его казалось темнее, чем при хорошем настроении;
вот и сегодня его щеки и лоб были особенно смуглыми, землистыми. Каролина
инстинктивно поняла, всматриваясь в это сумрачное лицо, что мысли его заняты
совсем незнакомыми ей и, видимо, не очень приятными делами; они витают
где-то далеко не только от нее самой, но и от всего, что ей понятно и близко
и о чем им случалось беседовать друг с другом. Мура отделяли от нее интересы
и обязанности, недоступные ее пониманию.
Каролина задумалась о его взглядах, его жизни, его невзгодах, его
судьбе; старалась постигнуть смысл таинственного слова "коммерческая
деятельность", о которой имела лишь самое поверхностное представление,
уяснить себе ее сложности, обязательства, требования, связанную с ней
ответственность; старалась увидеть себя на месте "делового человека",
понять, что он чувствует, к чему стремится; ей хотелось разглядеть жизнь в
ее подлинной сущности, а не в романтическом свете. Напряженно думая, она
уловила, как ей казалось, кое-какие проблески истины, и в ней пробудилась
смутная надежда - этот слабый луч света может помочь ей найти путь к его
душе.
"И в самом деле, - заключила она, - духовный мир Роберта совсем иной; я
думаю только о нем, ему же некогда думать обо мне, он занят важными делами;
одно только чувство владело моим сердцем за последние два года - любовь. Она
жила в нем постоянно, никогда не угасая; совсем иные мысли занимают его ум и
руководят его поступками. Но вот он встает, сейчас уйдет из церкви - служба
ведь уже окончилась; посмотрит ли он в мою сторону? Нет, не захотел - ни
одного раза не взглянул он на меня; это тяжело, - ведь один ласковый взгляд
сделал бы меня счастливой на весь день, но - увы! - он не подарил мне его.
Вот он и ушел; странно даже, как может болеть сердце из-за того, что кто-то
на тебя не взглянул!"
Когда Мелоун, по своему обыкновению, зашел провести со священником
воскресный вечер, Каролина после чая поспешила удалиться к себе в комнату,
где в камине пылал веселый огонь, разведенный заботливыми руками Фанни, -
ведь на дворе было сыро и ветрено. Что оставалось ей делать, как не думать
все об одном и том же, сидя в четырех стенах своей комнаты, в тишине и
одиночестве? Каролина бесшумно шагала взад и вперед по ковру, опустив голову
и скрестив руки на груди. Ей не сиделось на месте; лихорадочные мысли
теснились у нее в голове; необычное возбуждение овладело ею.
Тишина царила в комнате, как и во всем доме; двойная дверь кабинета
священника не пропускала голоса мужчин. Служанки сидели на кухне за книгами,
которые, как сказала им их юная госпожа, можно читать и в воскресенье. Перед
ней самой на столе лежала столь же нравоучительная книга, однако она ее не
читала. Всевозможные мысли волновали ее, и она не могла сосредоточиться на
благочестивых рассуждениях - они оставались для нее непонятными.
В ее памяти всплывали воспоминания о встречах с Муром: зимние вечера у
пылающего камина; знойный день, проведенный вместе в лесной глуши Наннли;
прелестные картины ласковой весны и золотой осени, когда они, сидя рядом в
рощице, раскинувшейся по склону лощины, прислушивались к зову майской
кукушки или вкушали дары сентября: орехи и спелые ягоды черной смородины.
Каким удовольствием было для нее собирать поутру эти лесные лакомства в
корзиночку, заботливо прикрывать листьями и цветущими веточками и потом
угощать Мура, передавая ему ягоду за ягодой, орех за орехом, подобно птице,
кормящей своего птенца!
Роберт стоял перед ней как живой: она ясно слышала его голос, ощущала
прикосновение его ласковых рук. Но эти призрачные видения былой радости
вскоре развеялись: лицо расплылось, голос замер; рука, сжимавшая ее пальцы,
растаяла, а на лоб, где его губы только что запечатлели теплый поцелуй,
теперь, казалось, упала холодная капля дождя.
Из зачарованного мира она вернулась к действительности; вместо
привольного июньского леса увидела свою тесную комнатку; вместо пения птиц в
густой листве различила, как дождь хлещет в окно; вместо шелеста теплого
южного ветерка услышала завывание мрачного восточного ветра, и с ней рядом
был уже не друг, а ее собственная смутная тень, падавшая на стену; эта тень
в своих очертаниях представила ей поникшую фигуру с опущенной как бы в
тяжком раздумье головой, и Каролина отвернулась от нее; в полном унынии
опустилась она на стул и принялась рассуждать сама с собой. "Весьма
вероятно, что я проживу лет до семидесяти, - здоровье у меня как будто
хорошее; значит, передо мной еще целых полвека. Чему же отдать свои силы?
Чем заполнить время, лежащее между сегодняшним днем и моим смертным часом?
По-видимому, я не выйду замуж, Роберту я не нужна, - значит, мне не суждено
иметь любимого мужа, заботиться о своих детях. До последнего времени я
надеялась, что меня ждет обычная женская доля жены и матери, что это
составит смысл моей жизни и ничего другого мне не придется искать; но теперь
мне ясно, что этого не будет, что я останусь в девушках, увижу, как Роберт
женится на другой, на богатой; а я никогда не выйду замуж. Для чего же я
создана? Где мое место в жизни?"
Она вздохнула и продолжала думать: "Теперь я понимаю: над этим вопросом
задумываются все старые девы. Правда, кое-кто решает его за них весьма
просто: "Ваша участь - делать добро, помогать людям". В какой-то мере это
правильно и, главное, очень удобно для тех, кто это проповедует; есть люди,
склонные считать, что их ближние обязаны посвящать им свои заботы и свою
жизнь, они же вознаградят их одними восхвалениями, называя добродетельными и
благочестивыми. Но разве этого довольно? Разве это означает "жить"? Разве не
мученичество такая вот жизнь, отданная на служение чужим людям из-за того,
что у вас нет ничего своего, родного, чему вы могли бы посвятить свои силы,
- разве не скрывается за ней страдание, неудовлетворенность, пустота? Мне
кажется, это именно так. Разве добродетель состоит в самоотречении? Я в это
не верю. Чрезмерное самоуничижение порождает деспотизм; чрезмерная
уступчивость порождает эгоизм. Католическая религия предъявляет к своим
служителям особенно суровые требования полного самоотречения и покорности,
и, однако, нигде нет такого множества алчных деспотов, как среди
католического духовенства. Каждый человек имеет какие-то свои права. Мне
кажется, если бы каждый отстаивал свои права так же страстно, как мученик
свою веру, это привело бы ко всеобщему счастью и благоденствию. Но что за
странные у меня мысли! Правильно ли я рассуждаю? Кто знает!
Ну что ж, жизнь коротка: семьдесят лет пролетят как дым, как
сновидение; и все человеческие тропы ведут к одному пределу - к могиле, к
маленькой трещинке на поверхности огромного земного шара, борозде, в которую
могучий сеятель с косой сбрасывает со стебля созревшие семена; там они лежат
и смешиваются с прахом и снова дают всходы, после того как земля еще
несколько раз совершит свой оборот. Все это происходит с телом, а душа,
воспарив ввысь, складывает крылья на берегу зеркального моря огня и
различает в этой горящей ясности отражение христианской троицы: Бога Отца,
Бога Сына, Бога Духа, - по крайней мере такими словами принято выражать
невыразимое, описывать то, что не поддается описанию. А что на самом деле
происходит с душой - кто знает".
В камине догорал последний уголек; Мелоун ушел, колокольчик в кабинете
священника возвестил час вечерней молитвы.
На следующий день Хелстоун отправился обедать в Уинбери к своему
старому приятелю, преподобному Болтби, и Каролина в полном одиночестве
бесконечно рассуждала сама с собой все об одном и том же: что ждет ее в
будущем, какая жизнь ей предстоит. Фанни, то и дело забегая в ее комнату по
разным делам, видела, что ее молодая хозяйка весь день сидит на одном месте,
склонившись над какой-то вышивкой; она ни разу даже не подняла головы, чтобы
сказать слово-другое служанке. Фанни наконец заметила, что погода сегодня
прекрасная и не мешало бы барышне прогуляться, но Каролина ответила только:
- Слишком холодно.
- Уж очень вы прилежны сегодня, мисс Каролина, - продолжала служанка,
подходя к ее рабочему столику.
- Я даже устала, Фанни!
- Так зачем же вы так работаете? Бросьте шитье, почитайте или
развлекитесь немного.
- Как тоскливо у нас в доме, Фанни! Ты не находишь?
- Нет, мисс; мы с Элизой всегда вместе, и нам не скучно, а вот вы и в
самом деле живете словно взаперти, вам следовало бы почаще ходить в гости.
Послушайтесь меня: приоденьтесь-ка и ступайте выпить чаю запросто к мисс
Мэнн или к мисс Эйнли; я уверена, они обе будут вам очень рады.
- Но у них тоже так уныло; мне кажется, все старые девы - пренесчастные
создания.
- Ну, про них этого не скажешь, уж очень они пекутся о самих себе: все
они эгоистки.
- Мисс Эйнли вовсе не эгоистка, Фанни, она всегда делает добро. Пока ее
мачеха была жива, как заботливо она ухаживала за старушкой! А теперь, когда
она одна-одинешенька на свете, не имеет ни братьев, ни сестер, ни одного
близкого существа, она заботится о бедных и помогает им, сколько может. А
вот о ней самой никто не подумает, ни у кого даже нет охоты навещать ее. А
мужчины смеются над ней!
- Вот это уж не годится, мисс. Вы правы, она добрая и хорошая. Но
мужчины ценят в женщинах только хорошенькое личико!
- И правда, схожу-ка я к ней, - воскликнула Каролина, вскакивая со
стула. - И останусь у нее выпить чаю, если она предложит. Нехорошо
пренебрегать людьми только потому, что они немолоды, нехороши собой и
невеселы. Заодно навещу и мисс Мэнн; правда, она, может быть, примет меня
нелюбезно, но с чего ей быть любезной? Что хорошего дала ей жизнь?
Фанни помогла Каролине убрать работу и одеться.
- Уж вы-то не останетесь в девушках, мисс Каролина, - сказала она,
завязывая пояс коричневого шелкового платья и приглаживая густые шелковистые
локоны. - Не ваша это участь.
Но Каролина, глядя на себя в зеркало, думала обратное; за последний
месяц она очень переменилась - румянец поблек, под глазами легли тени,
взгляд печален, словом, она уже не так хороша и свежа, как прежде. Она
намекнула об этом Фанни, но Фанни, уклонившись от прямого ответа, заметила,
что внешность людей иногда меняется, - впрочем, в молодости это ровно ничего
не значит: она скоро поправится и снова станет румяной. Затем, решив, что
теперь Каролина успокоилась, Фанни принялась с таким усердием кутать ее в
теплые шали и платки, что девушка чуть не задохнулась и решительно
запротестовала.
Каролина решила начать с менее приятного визита - к мисс Мэнн, которую,
безусловно, нельзя было назвать приятной особой. До сих пор девушка не
чувствовала к ней ни малейшего расположения и вместе с Робертом нередко
подшучивала над ее странностями; как правило, Мур не склонен был насмехаться
над людьми, в особенности над слабыми и униженными, но как-то раз ему
случилось встретить мисс Мэнн у себя в доме, слышать ее разговор с
Гортензией и как следует разглядеть ее. Затем он вышел в сад и, увидав свою
юную кузину, ухаживающую за цветами, принялся забавы ради сравнивать ее
цветущую юность, нежную и привлекательную, с морщинистой, мертвенно-бледной,
не радующей взгляд старостью и шутливо повторять кислые рассуждения угрюмой
старой девы так смешно, что Каролина не смогла удержаться от улыбки. Как-то
раз, когда такой случай повторился, Каролина подняла глаза от пышного
ползучего растения, которое она подвязывала к шпалере, и заметила:
- Ах, Роберт! Вы, я вижу, не благоволите к старым девам! И я попалась
бы вам на язычок, будь я старой девой.
- Это вы-то старая дева! - возразил он. - Забавно услышать такое из
ваших свежих, румяных уст. Я могу представить себе вас и в сорок лет скромно
одетой, поблекшей, осунувшейся, но у вас сохранится вот эта прямая, тонкая
линия носа, белый лоб, кроткий взгляд. Думаю, что и голос у вас останется
того же тембра, как сейчас, и не станет таким надтреснутым, как у мисс Мэнн.
Нет, вам нечего опасаться, Кэри! Даже и в пятьдесят лет вы не станете
отталкивающей.
- Мисс Мэнн не виновата в своей внешности и тембре своего голоса,
Роберт!
- Природа сотворила ее в минуту дурного настроения, заодно с колючками
и шипами, а иных женщин она создала на заре майского дня, в те часы, когда
кропила росой и лучами примулы в лугах и лилии на лесном мху.
x x x
Каролина застала мисс Мэнн в ее маленькой гостиной, где все, по
обыкновению, блистало чистотой и дышало уютом. Несмотря на одиночество,
старые девы, как правило, не опускаются, не становятся неряхами, и это,
конечно, их большая заслуга; на полированной мебели и на ковре не было ни
пылинки, на столе в вазе стояли свежие цветы, в камине пылал яркий огонь.
Сама же мисс Мэнн, несколько натянутая и чопорно-опрятная, сидела и вязала:
это было ее любимым занятием, потому что не требовало особых усилий. При
виде Каролины она только чуть-чуть приподнялась с подушек в своем
кресле-качалке; избегать каких бы то ни было волнений было главной задачей в
жизни мисс Мэнн. С той самой минуты, как она спустилась из своей спальни
вниз, она старалась настроиться на спокойный лад и уже погрузилась было в
приятное полузабытье, когда внезапный стук в дверь все испортил. При виде
мисс Хелстоун она не выказала особого удовольствия, сухо поздоровалась с
ней, холодно пригласила присесть и, как только гостья уселась, вперила в нее
свой холодный взгляд.
Выдержать взгляд мисс Мэнн было трудным испытанием. Роберт Мур
подвергся ему однажды и потом никак не мог забыть. По его словам, взгляд
мисс Мэнн был подобен взгляду Медузы; он высказывал опасение - не изменилась
ли его плоть под воздействием этого взгляда, не происходит ли в ней
какого-либо окаменения. Взгляд этот произвел на него такое впечатление, что
он поспешно покинул мисс Мэнн и сразу направился к церковному домику; там,
представ с расстроенным видом перед Каролиной, он немало позабавил ее
просьбой немедленно поцеловать его, чтобы разрушить действие злых чар.
Приходится признать, что столь грозные глаза, как у мисс Мэнн, не
украшают женщину. Большие, сильно навыкате, они смотрели на вас пристально,
не мигая, - ни дать ни взять два стальных шарика, впаянные в голову, - и
когда, уставясь на вас исподлобья, она принималась говорить своим глухим и
монотонным голосом, без малейшего выражения или изменения интонации, вам и
вправду начинало казаться, что перед вами каменный идол; но все это только
казалось. Угрюмой ведьмой она была только с виду, так же как многие
прелестницы - только по виду ангелы.
На самом же деле мисс Мэнн была честнейшей женщиной, с высоко развитым
чувством долга; в свое время она взвалила на свои плечи такие тяжелые
обязанности, от которых в ужасе отпрянули бы нежные создания с шелковистыми
кудрями, ясными глазами и серебристым голоском. Ее не пугали самые страшные
картины человеческого горя, она была способна на самоотверженные поступки,
жертвовала и временем, и деньгами, и здоровьем, а заплатили ей за это черной
неблагодарностью; и вот теперь ее основным, вернее, ее единственным
недостатком была склонность осуждать весь род человеческий.
Эта черта тотчас же сказалась: не успела Каролина просидеть и пяти
минут, как хозяйка дома, все еще не сводя с нее грозного взгляда Горгоны,
принялась разносить в пух и прах все соседские семьи. Она предавалась этому
занятию с самым рассудительным и холодным видом, словно хирург, кромсающий
ножом бесчувственное тело. Она никого не пощадила, разобрала по косточкам
всех своих знакомых, и всем было отказано в добрых свойствах. Когда ее
гостья время от времени отваживалась вставить слово-другое в их защиту,
хозяйка дома с презрением отмахивалась от нее. Но как ни жестоко
расправлялась она со своими соседями, ее все еще нельзя было назвать
злостной сплетницей: особого вреда она никому не желала, и сердце у нее, в
сущности, было совсем не злым.
Каролина впервые поняла это сегодня и сейчас же упрекнула себя в
несправедливом отношении к несчастной женщине; поэтому она постаралась
выразить ей свое сочувствие если не словами, то хотя бы ласковым,
приветливым тоном. Ей внезапно открылась вся горечь одинокой жизни, и
изможденное, некрасивое, мертвенно-бледное лицо показалось уже менее
отталкивающим. Девушка от всей души пожалела женщину, перенесшую столько
горя, и ее взгляд красноречиво говорил об этой жалости; а ведь милое личико
привлекательнее всего в те минуты, когда его оживляет сердечное участие.
Заметив это, мисс Мэнн была тронута; она оценила внимание, проявленное столь
неожиданно к ней, привыкшей встречать только холодность и насмешки, и
доверчиво отвечала собеседнице. Старая дева не отличалась словоохотливостью,
когда дело касалось ее собственной жизни, - ведь никому не интересно было ее
слушать; но сегодня ее уста разомкнулись, и гостья не могла удержаться от
слез, слушая горестное повествование о жестоких, медленно, но упорно
подтачивающих силы страданиях. Не удивительно, что мертвенно-бледная мисс
Мэнн походила на призрак; не удивительно, что она была угрюма и никогда не
улыбалась; не удивительно, что она всячески избегала волнений и жаждала
одного - покоя! Услышав историю ее жизни, Каролина вынуждена была признать,
что следовало скорее восхищаться душевным мужеством мисс Мэнн, чем порицать
ее за мрачность.
Читатель! Если тебе случится встретить человека, чью угрюмость ты не
сможешь объяснить и она покажется тебе беспричинной, несносной, - знай, что
этот человек скрывает свою рану, и рана эта болит, хоть она никому и не
видна.
Мисс Мэнн почувствовала, что ее начинают понимать, и ей захотелось
большего; ибо как бы мы ни были стары, некрасивы, унижены, раздавлены горем,
пока в нашем сердце сохраняется искорка жизни - чуть тлеющий уголек, в нем
не угасает и мучительная, острая жажда людского внимания и привязанности. Но
страдалец лишен даже крохи участия; и вот когда уста его уже ссохлись от
голода и жажды, когда все человечество, казалось, забыло об умирающем
обитателе полуразрушенного жилища, божественное милосердие нисходит к
несчастному и благодатная манна падает с небес на уста, которым уже отказано
в земном хлебе. Евангельские обещания, которым мы внимали равнодушно в дни
здоровья и юности, звучат теперь утешением у нашего ложа скорби; страдалец
чувствует, что милосердный Бог заботится о нем, всеми забытом; он вспоминает
о нежном сострадании Иисуса; потухающий взор смотрит за грань времени и
видит отчий дом, и друга, и прибежище в Вечности.
Мисс Мэнн, тронутая добрым вниманием своей слушательницы, принялась во
всех подробностях рассказывать ей о своей прошлой жизни. Она говорила одну
только правду, с большой простотой и сдержанностью; она себя не превозносила
и ничего не преувеличивала. Перед глазами Каролины вставал образ преданной
дочери и сестры, которая многие годы самоотверженно и неустанно посвящала
себя трудному уходу за неизлечимо больными, что, однако, не прошло для нее
безнаказанным, - теперь ее самое снедал мучительный недуг; многим был ей
обязан и один несчастный опустившийся родственник, - только ее помощь спасла
и все еще спасает его от окончательного падения и гибели.
Каролина просидела у нее весь вечер, забыв о визите к мисс Эйнли.
Расставшись с мисс Мэнн, она дала себе слово не замечать впредь ее
недостатков и странностей, не смеяться над ней и, главное, не забывать и
навещать ее хоть раз в неделю, - несчастной приятно будет видеть участие и
уважение со стороны хотя бы одного человека; сейчас Каролина вполне искренне
готова была подарить обездоленной женщине эти чувства.
По возвращении домой Каролина сказала Фанни, что она немного
развлеклась, побывав в гостях, и очень рада, что послушалась ее совета. На
следующий день она отправилась с визитом к мисс Эйнли. Эта соседка
находилась в более стесненных обстоятельствах, чем мисс Мэнн, а между тем
мисс Эйнли, этой почтенной, но обедневшей женщине было не по средствам
держать служанку, она сама вела хозяйство, и только одна девушка с соседней
фермы иногда приходила помогать ей.
Мисс Эйнли была не только беднее, но и еще невзрачнее мисс Мэнн. Даже в
ранней молодости она, по всей вероятности, была нехороша собой; теперь же, в
пятьдесят лет, она выглядела просто безобразной. При первом взгляде на ее
отталкивающее лицо всякий, кроме очень воспитанного человека, невольно
отшатывался с чувством досады и неприязни и составлял себе о ней предвзятое
мнение. Кроме того, ее чопорность, манера держаться и разговаривать, одежда
и весь внешний вид не оставляли никаких сомнений в том, что она старая дева.
Мисс Эйнли приветливо, хотя и несколько сухо, поздоровалась с
Каролиной, но та не обиделась, зная, какое любвеобильное сердце прячется под
ее накрахмаленной косынкой; все соседи, во всяком случае все соседки, знали
это, никто не мог сказать худого слова о мисс Эйнли, хотя случалось, что
какой-нибудь легкомысленный юнец или человек дурно воспитанный позволял себе
посмеяться над ее уродливой внешностью.
Каролина сразу почувствовала себя как дома в этой крохотной гостиной;
заботливая рука помогла ей снять шаль и шляпку и усадила ее на самое уютное
место - у огня. Обе женщины, юная и пожилая, вскоре дружески беседовали, и
Каролина невольно поддавалась тому влиянию, какое всегда оказывает на других
чистый, самоотверженный, отзывчивый человек. Мисс Эйнли никогда не говорила
о себе, всегда о других. Их недостатки ее не занимали; она стремилась помочь
им в их нуждах, облегчить их страдания. Она была глубоко набожна, - ее можно
было бы назвать "святой женщиной", - и, беседуя на религиозные темы, она
прибегала порой к несколько высокопарным выражениям, давая повод для шуток и
глумления недалеким насмешникам, неспособным правильно и справедливо судить
о человеке. Они впадали в глубокое заблуждение: искренность не может быть
смехотворной и всегда заслуживает уважения. Каким бы языком ни говорила
религиозная или нравственная истина - красноречивым или бесхитростным, - ей
следует внимать с благоговением. Тем же, кто не способен безошибочно
отличить искренность от ханжества, следует воздерживаться от насмешек, ибо
их смех может оказаться неуместным и они, полагая, что показывают свое
остроумие, выказывают только неблагочестие.
Каролина знала о добрых делах мисс Эйнли, но не от нее самой; бедняки
Брайерфилда только о них и говорили. Она не раздавала милостыню, для этого
старушка была слишком бедна (впрочем, она обрекала себя на всевозможные
лишения, чтобы вносить и свою посильную лепту); нет, она помогала людям как
самоотверженная, не отступающая ни перед какими трудностями сестра
милосердия, а не как дама-благотворительница. Она ухаживала за
тяжелобольными, стараясь облегчить их страдания, ухаживала за последним
всеми покинутым бедняком и всегда оставалась кроткой, скромной, ласковой и
ровной в обхождении.
Но за все ее благодеяния судьба весьма скудно вознаградила ее. Бедняки
привыкли к ее добрым делам и едва благодарили ее. Богатые только молча
дивились, - должно быть, стыдясь ничтожности своих пожертвований в сравнении
с этим подвигом самоотречения. Правда, многие дамы, - может быть, сами того
не желая, - глубоко уважали ее, но только один человек, один-единственный,
питал к ней самые дружеские чувства и ценил ее по достоинству; то был мистер
Холл, священник Наннли. Он говорил, что за всю свою жизнь не встретил
человека, который вел бы более святую жизнь, чем мисс Эйнли, и его суждение
было вполне справедливым. Не думай, читатель, что характер мисс Эйнли - плод
авторского воображения; нет, образец для ее портрета я взяла из реальной
жизни.
Каролина с интересом присматривалась к этой женщине, открывшей ей
сокровища своего сердца и ума; правда, глубокого ума она не увидела - всего
лишь здравый смысл, зато доброты, деятельной, искренней любви к ближнему,
терпеливости и кротости в ней было хоть отбавляй, и Каролина невольно
преклонилась перед мисс Эйнли. Чего стоили ее собственные достоинства:
любовь к природе, чувство прекрасного, душевная пылкость, восприимчивость и
чуткость - в сравнении с добродетелями этой женщины? Все это лишь красивые
формы эгоистического наслаждения; сейчас они потеряли цену в ее глазах.
И все же Каролина чувствовала не без грусти, что самоотречение, в
котором мисс Эйнли нашла свой счастье, не для нее; такого рода жизнь, при
всей ее чистоте и полезности, обрекала человека на одиночество, не согревала
его любовью. Но, несомненно, убеждала себя Каролина, занимаясь делом, будешь
чувствовать себя спокойнее. Нельзя вечно носиться со своими сердечными
горестями, предаваться пустым воспоминаниям, растратить молодость в
томительном бездействии и тоске и состариться после бесполезно прожитой
жизни.
"Надо взять себя в руки, - решила она, - делать добро хотя бы из
соображений благоразумия, если не по влечению сердца".
Она спросила мисс Эйнли, не может ли чем-нибудь помочь ей; та с
радостью назвала ей кое-какие бедные семейства в Брайерфилде, которые
желательно было бы навестить; сверх того, по ее просьбе, она дала ей сшить
кое-что для детей, матери которых не умеют обращаться с иглой.
Придя домой, Каролина составила распорядок своего дня и дала себе слово
строго ему следовать; она отвела определенное время для различных своих
занятий, для поручений мисс Эйнли и, наконец, для прогулок, не оставив ни
минуты для тех гнетущих раздумий, которые терзали ее в прошлое воскресенье.
Надо отдать ей справедливость, - она старалась строго следовать этому
расписанию. Это было трудно, в особенности с непривычки, но помогало ей
крепиться, рассеивало тоску, заполняло время и мысли; у нее становилось
легче на душе от сознания, что она сделала людям что-то полезное, а иногда и
приятное и облегчила их страдания.
Но - увы! - эта деятельность не вернула ей ни душевного мира, ни
здоровья, она по-прежнему чахла, бледнела, становилась все печальнее; в ее
памяти непрестанно звучало одно, - имя Роберта Мура, не умолкала элегическая
песня о прошлых днях, а иногда эта песня сменялась стоном глубокого
отчаяния; на сердце у нее лежал тяжелый камень, юная душа была подавлена
горем. Словно зима пахнула ледяным дыханием на раннюю весну ее жизни и все
сокровища ее души застыли в мертвом оцепенении.
ГЛАВА XI
Филдхед
И все же Каролина не хотела падать духом. Она призвала на помощь все
свое душевное мужество, стараясь усилием воли побороть гнетущую тоску; но
трудна борьба в одиночестве, когда нет ни свидетелей, ни советчиков, ни
друзей и не от кого ждать поддержки, совета, сочувствия.
Все это изведала Каролина. Но острота страдания как бы подхлестывала
ее. Твердо решив побороть смертельную боль, она делала все, чтобы заглушить
ее. Никогда еще ее день не был так насыщен, ни минуты не сидела она без
дела; в любую погоду она отправлялась гулять, подолгу бродила по уединенным
местам и возвращалась домой только в сумерки, бледная, измученная, но,
по-видимому, еще полная бодрости; едва успев снять шляпку и шаль, она,
вместо того чтобы передохнуть, принималась расхаживать взад и вперед по
комнате до тех пор, пока совсем не валилась с ног. Она утверждала, что тогда
ей лучше спится, но, видно, ей это не очень помогало, ибо ночью, когда все в
доме затихало, она металась на подушках или неподвижно сидела на краю
постели, словно забыв о том, что пора отдыхать. Очень часто бедняжка плакала
- нахлынувшее на нее отчаяние лишало ее всякой выдержки, и она становилась
беспомощной как дитя.
Когда силы изменяли девушке, ее мучило искушение написать Роберту и
поведать ему о том, что ей запрещено видеться с ним и с Гортензией, что она
несчастлива и боится, как бы он не лишил ее своего расположения (нет, не
любви) и совсем ее не забыл; что она просит помнить о ней и время от времени
давать о себе весточку. Раза два она писала ему письма, но стыд и здравый
смысл не позволили ей послать их.
Наконец она почувствовала, что дальше так продолжаться не может, что
она не вынесет такого напряжения и ей необходимо найти какой-то выход. Ей
очень хотелось бы покинуть Брайерфилд, уехать куда-нибудь далеко. И еще одна
мысль все больше и больше завладевала ею: разыскать свою мать. Однако вместе
с этим желанием возникало и сомнение - полюбит ли она ее, если им суж...
