Шарлотта Бронте. Шерли
страница №6
...старыйчеловек, однако помню, как здесь жилось лет двадцать тому назад, когда
ручной труд уважали и поощряли и ни один вредный человек не пытался навязать
нам эти проклятые машины; я-то сам не суконщик, я - портной, но сердце у
меня мягкое, я человек добрый, и когда вижу, как моих братьев притесняют,
то, как и мой тезка, великий пророк древних веков, я за них заступаюсь; вот
почему я сегодня и говорю с вами напрямик и советую вам выкинуть ваши
чертовы машины и взять на работу еще людей.
- А что, если я не последую вашему совету, мистер Барраклу?
- Господь да простит вас. Господь да смягчит ваше ожесточенное сердце,
сэр.
- Вы теперь член веслеянской секты{118}, мистер Барраклу?
- Хвала всевышнему! Да будет благословенно имя его! Да, я принадлежу к
методистскому братству.
- Что не мешает вам быть пьяницей и жуликом. С неделю тому назад я
возвращался поздно вечером из Стилбро и видел, как вы валялись на дороге
мертвецки пьяный. На словах вы проповедуете миролюбие, а на деле только и
помышляете о том, чтобы сеять раздоры и распри. Несчастным, попавшим в беду,
вы сочувствуете ничуть не больше, чем мне; из каких-то темных побуждений вы
подбиваете их на дурные дела, и точно так же поступает субъект, именуемый
Ноем О'Тимзом. Оба вы неисправимые интриганы и наглые негодяя, и вами
руководит только пустое, но очень опасное честолюбие и корысть. Среди тех,
кто пришел с вами, есть люди честные, хотя и заблуждающиеся, но вы оба -
закоренелые мерзавцы.
Барраклу хотел было возразить.
- Молчите! Вы свое сказали, теперь буду говорить я. Я не потерплю,
чтобы мной командовали вы, или еще какой-нибудь Джек или Джонатан. Вы
хотите, чтобы я уехал отсюда; вы желаете, чтобы я отказался от своих машин;
вы пускаете в ход угрозы, на случай если я откажусь это сделать; но я
отказываюсь, и наотрез. Я остаюсь здесь, я не покину своей фабрики, а в ее
стенах поставлю самые лучшие машины, какие только придумают изобретатели.
Как вы можете помешать мне? Самое большее, что вы можете сделать, но никогда
не осмелитесь, - это сжечь мою фабрику, разгромить ее и застрелить меня
самого. Ну, а что дальше? Предположим, от фабрики останутся одни развалины,
да и меня уже не будет в живых - и что же? Отвечайте, вы все, стоящие за
спинами этих мерзавцев: разве это приостановит прогресс науки и изобретение
новых машин? Ни на секунду! Другая, более совершенная суконная фабрика
поднимется на ее развалинах, и другой, возможно, более предприимчивый
владелец придет на мое место. Так вот: я по-прежнему буду выделывать свои
сукна как смогу лучше и буду пользоваться теми способами, какими мне
заблагорассудится. И если после всего сказанного кто-нибудь еще осмелится
мешать мне, пусть пеняет на себя! Вы сейчас убедитесь, что я не шучу!
Он громко свистнул. Констебль Сегден, держа в руках свой жезл и
разрешение на арест, тотчас же вышел из конторы.
Мур круто повернулся к Барраклу.
- Я знаю, что вы тоже были в Стилбро, у меня есть тому доказательства.
Вы были в маске и своей рукой сбили с ног моего рабочего, вы - проповедник
слова Божьего! Сегден, арестуйте его!
Моисей был схвачен; у присутствующих вырвался крик, они бросились было
к нему на выручку, но тут Мур поднял руку (которую до того держал за бортом
жилета), и в ней блеснул пистолет.
- Оба ствола заряжены, и шутить с вами я не намерен! Назад!
Пятясь и не спуская глаз со своих противников, Мур проводил Барраклу до
конторы; затем он приказал Джо Скотту войти туда вместе с Сегденом и
арестованным и заложить дверь на засов. Сам же он принялся ходить взад и
вперед перед фабрикой, задумчиво потупив взор и все еще держа пистолет в
небрежно опущенной руке. Оставшиеся некоторое время наблюдали за ним,
тихонько переговариваясь; наконец один из них подошел к Муру. Человек этот
не походил на двух предыдущих ораторов; его мужественное лицо было несколько
суровым, но держался он скромно и с достоинством.
- Я не очень-то верю Моисею Барраклу, - начал он, - и хочу поговорить с
вами сам по себе, мистер Мур. Я пришел сюда не со злым умыслом, а чтобы
сказать вам - надо что-то изменить, сейчас все идет неладно. Нам приходится
туго, очень туго. Семьи наши бедствуют, голодают, из-за машин нас
выбрасывают на улицу, мы не находим работы, ничего не зарабатываем; что же
нам остается? Сказать - пропади все пропадом, лечь и умереть? Нет! Говорить
я не мастер, хозяин, но знаю твердо: недостойно человека, наделенного
разумом, сразу сдаться без борьбы, умереть с голоду, как бессловесная
скотина, нет, это не годится. Я против кровопролития; не то чтобы убить, но
даже обидеть человека не мог бы, и я против того, чтобы разрушать фабрики и
ломать машины; вы верно сказали - ничего от этого не изменится; но говорить
я буду, и пусть все слушают. Изобретения, может, и хорошая штука, но нельзя
же, чтобы люди из-за них умирали с голоду. Те, кто наверху, должны помочь
нам, должны найти какой-то выход, завести другие порядки. Вы скажете - это
очень трудно. Ну что ж, стало быть, тем громче нам придется требовать,
потому что там, в парламенте, им не захочется браться за такое трудное дело.
- Требуйте от парламента всего, что вам угодно, - оборвал его Мур, - но
бессмысленно предъявлять такие требования к владельцам фабрик. Я лично этого
не потерплю.
- Жестокий вы человек, мистер Мур, - заметил рабочий. - Может, вы не
будете так спешить? Может, повремените с вашими машинами?
- Что же, по-вашему, я представляю всю корпорацию суконщиков Йоркшира?
Ну, отвечайте.
- Нет, только самого себя.
- Да, только самого себя. И стоит мне на минуту остановиться, отстать
от других, как меня раздавят. Если бы я вас послушался, то не далее как
через месяц я был бы разорен. Но разве мое разорение дало бы вашим голодным
детям кусок хлеба? Нет, Вильям Фаррен, я не подчинюсь ничьим требованиям -
ни вашим, ни ваших товарищей. И не говорите со мной больше об этом; я буду
поступать, как нахожу нужным. Завтра же мне доставят новые машины, а
сломаете вы их, я закажу новые, и ни за что не отступлюсь.
Фабричный колокол возвестил час обеда. Мур круто повернулся и вошел в
контору.
Его последние слова произвели гнетущее впечатление на присутствующих,
да и сам он упустил случай приобрести верного друга, поговорив сердечно с
Вильямом Фарреном, честным рабочим, который не питал ненависти и зависти к
людям более преуспевающим, не смотрел на необходимость трудиться как на
тягостное бремя, а напротив, был всем доволен, если только ему удавалось
получить работу. Странно, что Мур отвернулся от такого человека, не сказав
ему доброго слова, не посочувствовав ему. Изможденный вид бедняги говорил о
том, как трудна его жизнь, о том, что он неделями, а может, и месяцами лишен
был достатка и благополучия. Однако лицо его не выражало ни ожесточенности,
ни озлобления. Оно было измученным, удрученным, суровым, но взгляд был
терпеливым. Как же мог Мур сказать ему "я не отступлюсь" и уйти без единого
слова участия, ничего не пообещав, ничем его не обнадежив?
Об этом и раздумывал Фаррен, возвращаясь к себе; дом его - некогда
уютное, чистое, приятное жилье - теперь выглядел мрачно, хоть и по-прежнему
сверкал чистотой. В нем царила нужда. Фаррен наконец решил, что этот
иностранец, должно быть, себялюбивый, черствый и просто неразумный человек и
что даже переезд в чужие края, - имей он только для этого средства, - лучше,
чем работа у такого хозяина. Придя к этому выводу, он совсем расстроился и
пал духом.
Как только Вильям вошел в комнату, жена поставила на стол скудную еду:
это была всего лишь миска овсянки, да и той было мало. Младшие детишки съели
свою порцию и попросили добавки; этого Вильям не мог выдержать. Он встал и
вышел за дверь, между тем как жена его осталась успокаивать малышей. Для
бодрости он принялся насвистывать веселую песенку, однако из его серых глаз
скатились по щекам и упали на порог две крупные слезы, куда больше похожие
на "первые капли грозового ливня"{121}, чем кровь, сочившаяся из раны
гладиатора. Он вытер глаза рукавом и, поборов отчаяние, серьезно задумался.
Фаррен все еще стоял на пороге, когда невдалеке показался человек в
черной одежде, - по виду священник, но это был не Хелстоун, не Мелоун, не
Донн и не Суитинг. Ему можно было дать лет сорок; у него было смуглое, ничем
не примечательное лицо и преждевременно поседевшие волосы; он шел слегка
сгорбившись и казался задумчивым, даже печальным; но, приблизившись к дому,
он заметил Фаррена, и приветливая улыбка озарила его озабоченное, серьезное
лицо.
- Это ты, Вильям? Как поживаешь?
- Неважно, мистер Холл. Вы сами-то как поживаете? Не хотите ли зайти
передохнуть?
Мистер Холл (имя его уже знакомо читателю) был приходским священником в
Наннли; там же родился и вырос Фаррен, всего лишь три года как перебравшийся
в Брайерфилд, чтобы жить поближе к фабрике Мура, где он нашел работу. Войдя
в домик и приветливо поздоровавшись с хозяйкой и детишками, он принялся
оживленно говорить о том, как много воды утекло с тех пор, как они виделись
в последний раз, ответил на вопросы хозяев о его сестре Маргарет, затем
принялся в свою очередь расспрашивать их о том о сем, и, наконец, бросив
быстрый и тревожный взгляд сквозь очки (он был близорук) на голую комнату,
на исхудалые, бледные лица детей, обступивших его тесным кругом, на стоявших
перед ним Фаррена и его жену, он спросил коротко:
- Ну, а с вами-то что? Как вам живется?
К слову сказать, мистер Холл, хотя и вполне образованный человек,
вообще говорил с отчетливым северным акцентом, а иногда переходил и на
местное просторечье.
- Туго нам приходится, работы нет, - ответил Вильям. - Сами видите, уже
продали все, что только можно было, а что будем дальше делать, один Бог
ведает.
- Разве мистер Мур вас уволил?
- Уволил; и теперь я так его узнал, что, предложи он мне вернуться, я и
сам к нему не пойду.
- Ты никогда прежде так не говорил, Вильям.
- Знаю, но я никогда прежде и не был таким; я стал совсем другим
человеком; я бы не тревожился, если бы не жена и ребятишки. Вон какие они у
меня худые, изголодавшиеся.
- Ты тоже плохо выглядишь, дружок; уж я-то вижу. Тяжелые настали
времена; куда ни глянешь - везде горе. Ну что же, присядь, Вильям, присядь,
Грейс; давайте потолкуем.
Чтобы спокойнее потолковать, мистер Холл посадил себе на колени самого
маленького и положил руку на голову другого малыша; те принялись было
щебетать, но он унял их, помолчал с минуту, задумчиво глядя на горстку золы,
тлевшую в камине, затем промолвил:
- Да, печальные времена. И конца им не видно; так уж Богу угодно! Да
будет его святая воля! Но тяжко испытывает он нас. - Священник снова
призадумался. - Итак, у тебя нет денег, Вильям, и нечего продать, хотя бы на
небольшую сумму?
- Нечего; я продал и комод, и часы, и этажерку красного дерева, и
чайный поднос, и фарфоровый сервиз, что я получил за женой в приданое.
- А если бы кто-нибудь дал тебе в долг фунт-другой, сумел бы ты их с
толком употребить? Сумел бы снова встать на ноги?
Вильям молчал, но жена поспешила ответить за него:
- А то как же, сэр, конечно сумел бы: он смышленый, наш Вильям. Будь у
него два-три фунта, он мог бы заняться торговлей.
- Что скажешь, Вильям?
- С Божьей помощью! - неторопливо ответил тот. - Я набрал бы
бакалейного товара, тесьмы, ниток и всего, что ходко раскупается, и поначалу
занялся бы торговлей в разнос.
- И уверяю вас, сэр, - вмешалась Грейс, - Вильям не станет ни лениться,
ни пьянствовать и не растратит деньги попусту. Он мой муж, и не годится мне
хвалить его, но я должна сказать, что во всей Англии не сыщешь более
честного, степенного человека.
- Ну что ж, я поговорю кое с кем из друзей и думаю, мне удастся достать
пять фунтов через денек-другой. Но я их не дарю, а даю в долг; потом ты их
вернешь.
- Я понимаю, сэр, и охотно соглашаюсь.
- А пока, Грейс, вот тебе несколько шиллингов на первое время, пока не
заведутся покупатели; ну-с, ребятишки, встаньте-ка вокруг меня и покажите,
как вы знаете Закон Божий, а мать отправится за покупками к обеду, - ведь
обед-то у вас был не слишком сытный, я знаю. Ну, начнем с тебя, Бен.
Мистер Холл просидел у Фарренов до возвращения Грейс и затем собрался
уходить; он пожал руки Вильяму и его жене и уже с порога обратился к ним с
коротким наставлением и теплыми словами утешения; затем они расстались,
взаимно пожелав друг другу: "Да благословит вас Бог, сэр", "Да благословят
вас Бог, друзья мои!"
ГЛАВА IX
Брайермейнс
Когда Мур после разговора с ткачами вернулся в контору, Хелстоун и
Сайкс приветствовали его шумными поздравлениями и веселыми шутками. Однако
Мур так равнодушно выслушивал комплименты по поводу своего мужества и
твердости характера и вид у него был такой хмурый, что священник, бросив на
него пристальный взгляд, замолк и сказал Сайксу (ибо тот не отличался
догадливостью и не способен был без посторонней помощи понять, что своим
присутствием и разговорами докучает людям):
- Пойдемте, сэр, нам с вами по пути, вот и составим друг другу
компанию. Простимся с хозяином, ему не до нас: у него сейчас мечтательное
настроение.
- Но где же Сегден? - спросил Мур, озираясь по сторонам.
- Вот то-то! - вскричал Хелстоун. - Вы были заняты, но и я не сидел
сложа руки и скажу без хвастовства, немного помог вам. Я решил не терять
времени зря, и, пока вы разговаривали с Фарреном, - так, кажется, зовут
этого унылого субъекта, - я отворил окно на задний двор и приказал
Мергатройду, который был в конюшне, подать двуколку Сайкса к крыльцу; потом
выпроводил Сегдена и Моисея с его деревяшкой, посмотрел, как они садились в
экипаж (все это, разумеется, с разрешения нашего доброго приятеля Сайкса) и
как Сегден взял в руки вожжи, - а правит он отлично. Словом, через
каких-нибудь четверть часа наш Барраклу будет в надежном месте - в стенах
Стилброской тюрьмы.
- Отлично, очень вам благодарен, - ответил Мур и затем, помолчав,
добавил: - Прощайте, джентльмены.
Он вежливо проводил их до дверей конторы и смотрел им вслед, пока они
не скрылись из вида.
Весь день он был молчалив, угрюм и ни разу не обменялся шуткой с Джо
Скоттом; тот, со своей стороны, обращался к хозяину только за самым
необходимым, однако то и дело забегал в контору помешать в камине и при этом
краешком глаза поглядывал на хозяина. Уже запирая двери по окончании работы
(в торговле был застой, и фабрика оканчивала теперь работу ранее обычного),
он заметил, что сегодня прекрасная погода и он позволит себе посоветовать
мистеру Муру прогуляться; это его развлечет.
Мур только коротко рассмеялся и спросил Джо, что, собственно, означает
эта удивительная заботливость, - уж не принимает ли он его за женщину или
ребенка? Затем выхватил у него из рук связку ключей и подтолкнул к двери.
Однако не успел Джо дойти до фабричных ворот, как Мур его окликнул:
- Джо, ты, кажется, знаешь этих Фарренов? Что, худо им приходится?
- А то как же - Вильям не работает уже больше трех месяцев. Вы сами
видели, как он сдал. Они распродали чуть ли не все, что было в доме.
- Он ведь, кажется, был неплохим рабочим?
- Лучшего у нас не было, сэр, с тех пор как вы ведете дело!
- А семья у него хорошая?
- Еще бы! Жена такая милая, работящая женщина и до чего же опрятная!
Держит дом в такой чистоте, что, как ни старайся - не найдешь и пылинки. Но
теперь-то им туго приходится. Хорошо бы Вильяму устроиться куда-нибудь
садовником, что ли, он эту работу знает, жил когда-то у одного шотландца,
тот и обучил его разным премудростям.
- Ладно, Джо, можешь идти; чего ты на меня уставился?
- У вас нет больше распоряжений, хозяин?
- Только одно - чтобы ты поскорее убрался отсюда.
Джо повиновался.
x x x
Весной вечера нередко бывают холодными и сырыми, и хотя весь день с
самого утра держалась ясная и солнечная погода, однако на закате похолодало
и землю прихватило изморозью; в сумерки серебристый иней покрыл первую траву
и набухшие почки, побелил площадку перед Брайермейнсом - жилищем мистера
Йорка - и прихватил нежные ростки в саду и на бархатистой лужайке. Что до
могучего дерева, осенявшего своими раскидистыми ветвями дом, то оно,
казалось, ничуть не страшилось заморозков, - да и что могло сделаться его
голым сучьям! Так же гордо держалась еще не одевшаяся листвой ореховая
рощица, высоко поднявшая свои вершины за домом.
Окна дома ярко светили во мгле безлунного, хотя и звездного вечера.
Место здесь не было ни мрачным, ни уединенным, ни даже тихим. Дом стоял у
проезжей дороги, но выстроен он был в старину, когда этой дороги еще не
было, и в те времена к нему вела лишь извилистая тропинка среди полей. Не
далее мили отсюда лежал Брейерфилд, - его шум ясно слышался здесь, и
виднелись его огни. Поблизости возвышалась методистская молельня - большой,
суровый, сумрачный дом; несмотря на поздний час, в его стенах шло
молитвенное собрание, из окон падали на дорогу полосы света, и диковинные
псалмы, от которых самый мрачный из квакеров способен был бы пуститься в
пляс, будили веселое эхо в окрестностях. Из дома доносились отдельные фразы;
вот несколько отрывков из различных псалмов, ибо поющие с необычайной
легкостью переходили от гимна к гимну, от напева к напеву.
Кто объяснит
Смысл жизни сей?
Голод томит,
Войны все злей,
Смуты терзают,
Горе гнетет.
Но все возвещает
Иисуса приход!
Наша судьба -
Бой без пощады.
Кровь и борьба -
Смелых отрада.
Время ль укорам?
Все мы умрем,
Сраженные мором,
Огнем и мечом!
Тут пение внезапно сменилось молитвой, выкрикиваемой в полный голос, и
ужасающими стонами; одинокий вопль: "Я обрел свободу! Дод О'Биллс обрел
свободу!" - разнесся далеко вокруг, и в ответ снова грянул хор.
Милость так высока!
Благость так велика!
Сколь я счастлив, не в силах сказать!
Как овечки в стада,
Собрались мы сюда,
Жизнь и гибель готовы принять.
Славословить Христа
Не устанут уста!
За великое счастье почту
Божий стяг поднимать
И везде прославлять
Неземную его доброту.
Нас Господь возлюбил,
Труд наш благословил;
Словно пастырь сзывает нас он!
Отовсюду сошлись.
Струи в реки слились,
И, смотри, стало нас легион!
Что собрало всех нас?
Может, ангельский глас?
Нет! Сошлись мы сюда для того,
Чтобы дух наш воскрес,
Чтобы с хором небес
Славить Бога и агнца его!
Снова раздались восклицания, вопли, неистовые выкрики, мучительные
стоны, затем с предельным воодушевлением и страстью были пропеты следующие
строфы:
Днем и ночью, каждый час
Ад подстерегает нас,
И от дьявольских тенет
Только вера нас спасет!
Даже в логовище льва
Вера в Господа жива,
Даже через море вброд
Нас Христос перенесет!
Последняя строфа прозвучала душераздирающим визгом:
В очистительном огне
Славим Господа вдвойне;
Выше пламя, громче глас:
Не покинь, Всевышний, нас!
И крыша не взлетела на воздух от этих воплей, что как нельзя более
красноречиво свидетельствует о ее прочности.
В Брайермейнсе тоже царило оживление, хотя, конечно, куда более
умеренное, чем в молельне. Кое-где в окнах нижнего этажа, выходивших на
лужайку, виднелся свет; спущенные занавеси скрывали от посторонних взоров
ярко освещенные комнаты, но не совсем заглушали звуки голосов и смеха. Что
ж, воспользуемся возможностью войти туда, проникнуть в святая святых этого
дома.
В жилище мистера Йорка так весело сейчас вовсе не потому, что туда
съехались гости. Нет, там никого не видно, кроме его домашних, и все они
собрались в самой дальней комнате правого крыла, в небольшой гостиной,
отведенной для вечернего досуга.
Днем вы увидели бы здесь сверкающие окна из цветных, главным образом
янтарных и лиловых, стекол, которые поблескивают вокруг двух темных
медальонов - на одном изображена величественная голова Шекспира, а на другом
безмятежно спокойное лицо Джона Милтона. Стены увешаны видами Канады с ее
зелеными лесами и голубыми водами, а среди них пылает ночное извержение
Везувия. Багровое зарево кажется особенно ярким на фоне остальных картин с
их холодными тонами - лазурью и белоснежной пеной водопадов и сумрачными
лесными дебрями.
Комнату освещает огонь, какого тебе, читатель, если ты приехал из южных
краев, наверно, не доводилось еще видеть ни в одном жилище, - это горит
жарким чистым пламенем груда угля, заполнившая большой камин. Мистер Йорк
приказывает поддерживать такой огонь даже в теплую летнюю пору. Сейчас он
сидит у огня с книгой в руках, а возле на небольшой круглой подставке стоит
зажженная свеча; однако он не читает, а смотрит на своих детей. Напротив
него сидит подруга его жизни; я могу сейчас подробно описать ее, хотя это не
доставит мне большого удовольствия. Она отчетливо видна мне, эта дородная
особа весьма мрачного вида; ее чело и вся осанка говорят о бремени забот, -
не то чтобы гнетущих и неотвратимых, нет, но о тех повседневных, мелких
заботах и тяготах, которые любят добровольно возлагать на свои плечи люди,
считающие своим долгом выглядеть хмурыми. Увы! У миссис Йорк было именно
такое представление о своих обязанностях, и она упорно выглядела угрюмой и
мрачной во всякое время дня и ночи. И она жестоко осуждала то несчастное
существо, - в особенности женского пола, - которое осмеливалось в ее
присутствии радостной улыбкой проявлять свой веселый нрав; веселость она
неукоснительно считала признаком неблагочестия, приветливость - признаком
легкомыслия.
Впрочем, она была очень хорошей женой и заботливой матерью, неустанно
пеклась о своих детях, была искренне привязана к мужу; плохо было только
одно: если бы ей дали волю, она бы приковала к себе мужа и заставила его
забыть обо всех своих друзьях; его родню она не выносила и держала их всех
на почтительном расстоянии.
Супруги жили в полном согласии, несмотря на различие характеров: муж
был по природе общительным, гостеприимным человеком, любил всех своих
многочисленных родичей, а в юности, как уже упоминалось, предпочитал
общество веселых, бойких женщин; и почему он выбрал в жены именно эту особу,
как случилось, что они подошли друг другу, представляется трудно разрешимой
загадкой, которую можно, однако, разрешить, если дать себе труд вникнуть в
существо дела. Сейчас же я ограничусь замечанием, что в натуре мистера Йорка
наряду с жизнерадостностью уживалась и некоторая мрачность, и потому-то ему
пришлась по душе угрюмость его супруги. Впрочем, это была женщина трезвого
ума; с ее уст ни разу не слетело ни одно необдуманное или пустое слово. Она
придерживалась строгих демократических взглядов на общество в целом и
несколько циничных на человеческую натуру; самое себя она считала безупречно
добродетельной, а весь остальной мир - порочным. Основным ее недостатком
была неискоренимая подозрительность, мрачное предубеждение против всех
людей, их поступков и взглядов; эта подозрительность туманила ей глаза и
была ей плохим советчиком в жизни.
Трудно предположить, чтобы у таких супругов были заурядные, ничем не
примечательные дети; и заурядными они, конечно, не были. Перед вами,
читатель, их шестеро: самого младшего, грудного младенца, мать держит на
руках; он пока еще безраздельно принадлежит ей, в нем - одном-единственном -
она еще не сомневается, не подозревает его, не осуждает; она его кормилица,
он тянется, льнет к ней, любит ее превыше всего на свете, в этом она
уверена, - ведь его жизнь всецело зависит от нее, иначе он относиться к ней
не может, и поэтому-то он так ей дорог.
Две девочки, Роза и Джесси, стоят возле отца; они всегда сторонятся
матери и никогда по своей воле к ней не подходят. Старшей, Розе, двенадцать
лет; она похожа на отца больше всех братьев и сестер - образно говоря, ее
головка воспроизводит в слоновой кости черты отца, как бы высеченные из
гранита, - все линии и краски гораздо мягче, чем на жестком лице Йорка; лицо
дочери лишено жесткости, однако особенно хорошеньким назвать его нельзя; это
обыкновенное детское личико с круглыми румяными щечками; только взгляд ее
серых глаз отнюдь не детский, в нем уже светится серьезная мысль, - правда,
пока еще незрелая, но она разовьется, если девочке дано будет жить, и тогда
уж дочь намного опередит своих родителей. Их характеры получат в ней иное
воплощение - более светлое, благородное, сильное. Сейчас это тихая девочка,
в которой иногда проскальзывает упрямство; мать хотела бы воспитать из нее
женщину, подобную самой себе, - рабу сурового и скучного долга; однако у
Розы уже намечается особый склад ума, в ее головке зреют мысли, о которых
мать не имеет и понятия; она по-настоящему страдает, когда взрослые смеются
над этими мыслями. Против воли родителей она еще не восставала; но если
чересчур натянуть удила, она взбунтуется и раз и навсегда выйдет из
повиновения. Роза любит отца, он обращается с ней мягко, без деспотизма, он
к ней добр. Мистеру Йорку иногда кажется, что его дочь не жилица на этом
свете, - слишком пытливый ум сквозит в ее глазах и в ее суждениях, и поэтому
его отношение к Розе окрашено налетом печальной нежности.
Что касается малютки Джесси, то отец далек от мысли, что она недолго
проживет: она ведь так весела, так мило болтает, уже и сейчас такая лукавая,
такая остроумная! Она может вспылить, если ее заденут, но зато как она
ласкова, если с ней добры! Послушание сменяется в ней шаловливостью, капризы
- порывами великодушия; она никого не боится - даже своей матери, и не
всегда подчиняется ее неумеренно строгим и жестким требованиям, зато она
мила и доверчива с теми, кто к ней добр. Очаровательной Джесси суждено быть
всеобщей любимицей, - и сейчас она любимица своего отца. Если Роза похожа на
отца, то эта девчушка, как ни странно, вылитая мать, хотя в выражении их лиц
нет ничего общего!
Мистер Йорк, как вы думаете, что бы вы увидели в волшебном зеркале,
если бы вам показали в нем ваших дочерей, какими они станут через двадцать
лет? Вот оно, это волшебное зеркало; оно поведает вам об их судьбах и прежде
всего о судьбе вашей любимицы Джесси.
Знакомо ли вам это место? Нет, никогда прежде вы его не видели; но вы
узнаете эти деревья и зелень - это кипарис, ива, тисс. Вам случалось видеть
и такие каменные кресты, и такие тусклые венки из бессмертника. Вот оно, это
место, - зеленый дерн и серая мраморная плита - под ней покоится Джесси. Она
прожила только весну своей жизни; была горячо любима, и сама горячо любила.
За время своей короткой жизни она нередко проливала слезы, изведала много
огорчений, но и часто улыбалась, радуя всех, кто ее видел. Умерла она мирно,
без страданий, в объятиях преданной ей Розы, которая служила ей опорой и
защитой среди многих житейских бурь; обе девушки были в тот час одни в чужом
краю, и чужая земля приняла усопшую Джесси в свое лоно.
Теперь взгляните на Розу еще два года спустя. Необычно выглядел тот
уголок земли с крестами и венками, но еще необычнее представшие перед вами
сейчас горы и леса. Эта местность, одетая буйной, роскошной растительностью,
конечно, лежит далеко от Англии. Перед нами девственная глушь, диковинные
птицы порхают у опушки леса; не европейская это река, на берегу которой
сидит погруженная в раздумье Роза - скромная йоркширская девушка, одинокая
изгнанница в одной из стран южного полушария. Вернется ли она когда-нибудь
на родину?
Трое старших детей - мальчики: Мэттью, Марк и Мартин. Вот они сидят все
вместе в углу, занятые какой-то игрой. Присмотритесь к ним: на первый взгляд
вам покажется, что они как две капли воды похожи друг на друга, затем вы
подметите, что у каждого есть что-то свое, отличающее его от других, и
наконец придете к выводу, что они совсем разные. Все трое темноволосые,
темноглазые, краснощекие мальчуганы с мелкими чертами лица - характерная
особенность английского типа; у всех разительное сходство с отцом и матерью,
и в то же время у каждого на лице отпечаток своеобразия, у каждого из них
свой характер.
Я не стану обстоятельно описывать первенца - Мэттью, хотя лицо его
привлекает внимание и невольно заставляет призадуматься о тех свойствах, о
которых оно говорит открыто или которые скрывает. Мальчик не лишен
привлекательности; черные как смоль волосы, белый лоб, яркий румянец, живые
темные глаза - в отдельности все его черты приятны. В этой комнате его можно
сравнить лишь с одной картиной, притом зловещей, которая чем-то напоминает
вам внешность Мэттью, а именно - "Извержение Везувия". Душа мальчика,
кажется, состоит из двух стихий: из пламени и мрака; в ней не светит ясный
солнечный свет, не мерцает зыбкое холодное лунное сияние; за его наружностью
англичанина кроется не английский характер; его хочется сравнить с
итальянским кинжалом в ножнах британской выделки. Вот что-то досаждает ему -
и как грозно он нахмурился! Мистер Йорк замечает это, но что же он говорит?
Тихим, вкрадчивым голосом он просит: "Марк, Мартин! Зачем вы сердите брата?"
- и никогда ничего другого.
На словах родители осуждают всякое пристрастие; казалось бы, в их доме
не должно быть права первородства. Однако младшим детям не разрешается
задевать Мэттью, ему нельзя даже возражать: родители стараются оградить его
от малейшей неприятности так же усердно, как ограждали бы от огня бочку с
порохом. "Уступите, не спорьте" - вот их девиз, как только дело коснется их
первенца. Эти республиканцы прилагают все усилия к тому, чтобы их родной сын
вырос деспотом. Такое явное предпочтение до глубины души возмущает младших
сыновей; они не понимают поведения родителей, но видят разницу в обращении и
чувствуют несправедливость. Драконовы зубы уже посеяны{132} среди юных
оливковых деревьев в семье Йорка, и урожаем будет междоусобная война.
Второй сын Марк красивее других детей, у него очень правильные черты
лица. Он всегда невозмутимо спокоен, но улыбка у него лукавая и он умеет с
самым хладнокровным видом говорить самые неприятные и обидные вещи;
несколько нависший лоб свидетельствует о том, что, несмотря на внешнюю
невозмутимость, у мальчика есть характер, и вы невольно вспоминаете, что в
тихом омуте черти водятся. Кроме того, он слишком замкнут, неподвижен и
флегматичен, чтобы стать счастливым. Жизнь никогда не будет казаться ему
радостной; в двадцатипятилетнем возрасте он уже будет удивляться при виде
смеющихся людей и считать глупцами всех, кто веселится. Поэзия, как в жизни,
так и в литературе, не найдет отклика в его душе; прекрасные лирические
выражения чувств он будет воспринимать как пустословие и относиться с
презрением к душевным порывам и восторгам; Марку не дано изведать молодости;
с виду еще цветущий юноша, в душе он будет уже почти стариком. И сейчас у
этого четырнадцатилетнего мальчика душа тридцатилетнего мужчины.
Совсем другой склад характера у младшего из сыновей - Мартина. Никто не
может сказать, будет ли его жизнь короткой или долгой, но несомненно одно:
она будет блистательной. Он изведает все земные обольщения, отчасти поверит
в них и полностью насладится ими, но затем они потеряют над ним свою власть.
У этого мальчика ничем не примечательная внешность, он не так красив, как
его старшие братья; он весь словно скованный, на нем - жесткий панцирь
отрочества, который он сбросит только к двадцати годам, и сразу окажется
красивым юношей; но до той поры он останется неуклюжим подростком, всегда
одетым очень просто; однако со временем куколка неизбежно превратится в
бабочку. Тогда он станет, - правда, ненадолго, - тщеславным юнцом, чуть ли
не фатом, жаждущим поклонения, жадным до удовольствий, но жадным также и до
знаний; он будет тянуться ко всему, что можно взять от жизни, ко всей
полноте наслаждений, ко всей полноте знаний; он припадет к этим двум
источникам и будет пить жадно, захлебываясь. Но вот жажда его утолена, - и
что дальше? Не знаю. Мартин может стать выдающимся человеком, но станет ли
он им - это скрыто от провидца.
Теперь посмотрим на семейство мистера Йорка в целом. Если бы все
сокровища ума, энергии, предприимчивости, которые таятся в этих шести
головках, распределить между двенадцатью заурядными детьми, то на каждого из
них пришлась бы, пожалуй, частица ума и способностей побольше средней меры.
Мистер Йорк это знает и гордится своим потомством.
Кое-где в Йоркшире среди его холмов и лесов попадаются такие семьи -
своеобразные, колоритные, полные жизни. Бурные и необузданные от избытка
энергии и природной силы, может быть, не слишком воспитанные, деликатные и
послушные, но зато здоровые, смелые и породистые, как орел на утесе, как
чистокровный жеребец в степи.
В дверь гостиной негромко постучали. Мальчики шумели, увлеченные игрой.
Джесси напевала отцу прелестную шотландскую песенку, - мистер Йорк любил
шотландские и итальянские песни и обучил им свою способную дочь, - и потому
никто не слышал, как позвонил колокольчик у входной двери.
- Войдите, - медленно произнесла миссис Йорк, подчеркнуто торжественным
тоном; в ее голосе всегда звучало какое-то уныние, нечто погребальное, даже
когда она распоряжалась на кухне, просила мальчиков повесить шапки на место
или усаживала дочерей за шитье. - Войдите, - повторила она, и в гостиную
вошел Роберт Мур.
Серьезность и воздержанность Мура (во время его вечерних посещений на
стол никогда не подавалось вино) расположили миссис Йорк в его пользу, и он
ни разу еще не послужил предлогом для супружеской перепалки; миссис Йорк еще
не удалось выяснить, что он волк в овечьей шкуре или что у него есть тайная
связь, которая не позволяет ему жениться; выйдя замуж, она очень скоро
обнаружила, что за многими холостыми приятелями ее мужа водятся кое-какие
грешки, и немедленно отказала им от дома. Что ж, нельзя не признать, что
подобного рода твердость имеет наряду с дурной и хорошую сторону.
- Кого я вижу! - сказала она Муру, когда тот подошел к ней и протянул
руку. - Что это вы бродите в такой поздний час? Вам следовало бы сидеть
дома.
- Какой же дом у холостяка, миссис Йорк? - возразил Мур.
- Чушь! - бросила миссис Йорк, которая, как и ее муж, не признавала
светских условностей; ее грубоватая прямолинейность была иногда рассчитана
на восхищение людей, но чаще их отпугивала. - Нечего говорить мне такой
вздор! И холостой человек может при желании иметь уютный дом... разве ваша
сестра не создает вам семейного уюта?
- Ну уж нет, - вмешался мистер Йорк, - Гортензия, безусловно, весьма
достойная особа, но ведь и у меня в его возрасте было целых пять или шесть
сестриц, очень милых и приятных, однако это не помешало мне искать и найти
себе жену.
- И сколько раз потом горестно сожалеть об этом, - вставила миссис
Йорк, любившая иной раз съязвить по поводу брака, хотя бы это касалось и ее
собственной супружеской жизни, - и, посыпав пеплом главу, оплакивать свою
ошибку! Да вы и сами в этом убедитесь, Роберт Мур. Видите, как он
расплачивается, - она указала на детей. - Кому охота обзаводиться целой
кучей сорванцов, если можно этого избежать? Мало того что нужно произвести
их на свет Божий, - хотя это само по себе дело тяжкое, - нет, изволь еще
каждого накормить, одеть, воспитать и направить в жизни. Так-то, молодой
человек, когда у вас будет соблазн жениться, вспомните о наших четырех
сыновьях и двух дочерях и примерьте семь раз, прежде чем отрезать.
- Пока еще женитьба меня не соблазняет, да и не такое сейчас время,
чтобы обзаводиться семьей.
Это мрачное суждение, разумеется, пришлось по вкусу миссис Йорк. Она
одобрительно закивала головой и тяжело вздохнула; однако минуту спустя
заметила:
- Не очень-то я доверяю такой соломоновой мудрости в ваши годы! Она
улетучится, как только кто-нибудь вскружит вам голову. Но сделайте милость,
садитесь, сэр, ведь беседовать сидя можно так же хорошо, как и стоя.
Это была свойственная ей манера приглашать человека сесть; но едва Мур
повиновался, как Джесси, соскочив с колен отца, бросилась в объятия гостя,
охотно раскрывшиеся ей навстречу.
- Что это вам вздумалось женить его? - с негодованием обратилась она к
матери, после того как Мур усадил ее к себе на колени. - Да ведь он уже
женат или почти женат; он обещал жениться на мне еще прошлым летом, когда в
первый раз увидел меня в новом белом платьице с голубым поясом. Не правда
ли, отец? (Дети Йорков не привыкли называть родителей - "папа" или "мама", -
подобного рода "нежностей" миссис Йорк не допускала.)
- Как же, моя девочка, конечно, обещал; я сам свидетель; но заставь-ка
его повторить свое обещание, Джесси; молодые люди часто оказываются
обманщиками.
- Нет, он не обманщик; он слишком красив, чтобы быть обманщиком, -
заявила Джесси, закинув голову и глядя в глаза своему любимцу взглядом,
полным несокрушимого доверия.
- Красив! - воскликнул Йорк. - Вот это как раз и доказывает, что он
негодяй.
- Для обманщика он слишком печален, - вмешался тихий голосок из-за
кресла отца, - если бы он постоянно смеялся, я бы поверила, что он может
забыть о своем обещании, но он всегда задумчив.
- Твой сентиментальный красавчик - первый плут в мире! - заметил мистер
Йорк.
- Но он вовсе не сентиментальный!
Мур обернулся и удивленно, хотя и с улыбкой, взглянул на девочку.
- Почему ты думаешь, что я не сентиментален?
- Так по крайней мере сказала одна дама.
- Voila, qui devient interessant!* - воскликнул мистер Йорк, пододвигая
кресло ближе к огню. - Одна дама! Тут уже пахнет романтикой! Кто же это?
Ну-ка, Роза, шепни отцу на ухо ее имя, да тихонько, чтобы он не услышал.
______________
* Это уже становится интересным! (франц.)
- Ты ведешь себя чересчур нескромно, Роза, - раздался ледяной голос
миссис Йорк, способный заморозить любое веселье, - и ты, Джесси, тоже;
детям, в особенности девочкам, полагается молчать в присутствии старших.
- Так на что же нам дан язык? - бойко спросила Джесси, а Роза только
взглянула на мать, и взгляд ее говорил о том, что она запомнила замечание
матери и призадумается над ним; действительно, минуты две спустя она
спросила:
- А почему же в особенности девочкам?
- Хотя бы потому, что я так говорю; и еще потому, что скромность и
сдержанность - лучшее украшение девушки.
- Дорогая миссис Йорк, - заметил Мур, - ваши правила безукоризненны, в
таком же духе всегда высказывается и моя сестра; однако мне кажется, что к
этим девочкам они еще не применимы. Разрешите Розе и Джесси говорить со мной
вполне свободно и непринужденно, не то я лишусь самого большого
удовольствия, какое здесь нахожу. Я люблю слушать их болтовню, мне
становится веселее на душе.
- Не правда ли? - подхватила Джесси. - Вам веселее с нами, чем с нашими
сорванцами-братцами? Матушка и сама называет их грубыми.
- Да, моя крошка, гораздо веселее. Целый день я только и вижу вокруг
себя грубиянов.
- Всех занимают одни мальчики, - продолжала Джесси, - наши тети и дяди,
кажется, думают, что их племянники лучше, чем племянницы, а когда к обеду
приходят гости, они разговаривают только с Мэттью, Мартином и Марком, а со
мной или с Розой никогда. Но мистер Мур наш друг, и мы его не отдадим.
Только помни, Роза, он больше мой друг, чем твой. Он мой собственный
знакомый! - И она предостерегающе подняла свою маленькую ручку.
Роза привыкла повиноваться мановению этой ручки; ее воля ежедневно
подчинялась воле маленькой взбалмошной Джесси; младшая сестра во многом ею
руководила и повелевала. Во всех случаях, когда можно было покрасоваться и
развлечься, на первое место выступала Джесси, а Роза скромно отходила в
тень; когда же дело касалось жизненных будней, трудов, забот и лишений, Роза
добровольно брала на себя сверх своей доли и часть сестриной. Джесси уже
решила, что она со временем выйдет замуж, а Роза должна оставаться старой
девой, чтобы жить при ней, ухаживать за ее детьми, вести ее хозяйство. Такие
отношения нередко складываются между сестрами в тех семьях, где одна сестра
хороша собой, а другая нет. Здесь же, если одну из девочек и можно было
считать привлекательнее другой, то это была именно Роза; черты лица у нее
были тоньше и правильнее, чем у хорошенькой Джесси. Зато Джесси, помимо
живости ума и душевной пылкости, наделена была еще и обаянием, умением
пленять кого угодно, когда угодно и где угодно. Роза обладала благородным и
развитым умом, любящим, преданным, великодушным сердцем, но не обаянием.
- Ну, пожалуйста, Роза, скажи мне имя тон дамы, которая говорила, что я
вовсе не сентиментальный.
Розе представлялась отличная возможность подразнить Мура, если бы она
умела это делать, но простодушная девочка только коротко ответила:
- Не могу. Я не знаю ее имени.
- Ну хотя бы опиши мне ее, как она выглядит? Где ты ее видела?
- Когда мы с Джесси ездили в Уинбери в гости к Кэт и Сьюзен Пирсон, -
они тогда только что вернулись домой из пансиона, - в гостиной были и
взрослые дамы, - они сидели кучкой в уголке и говорили о вас.
- И ты никого из них не знаешь?
- Знаю Ханну, Гарриет, Дору и Мэри Сайкс.
- И что же, они меня ругали?
- Некоторые - да; они называли вас мизантропом; я даже запомнила это
слово и потом посмотрела в словаре: оно означает "человеконенавистник".
- И что же еще они говорили?
- Ханна Сайкс сказала, что вы надутый фат.
- Час от часу не легче, - воскликнул, смеясь, мистер Йорк. - Прекрасно!
Ханна, это которая - рыжая? Славная девушка, только полоумная.
- Ну, на этот раз она оказалась вполне умной, - чем я не надутый фат! И
что же дальше, Роза?
- Мисс Пирсон сказала, что вы любите порисоваться и что с вашим бледным
лицом и черными волосами вы представляетесь ей каким-то сентиментальным
чудаком.
Мистер Йорк опять рассмеялся, улыбнулась даже миссис Йорк.
- Вот видите, вы занимаете воображение наших дам, а вам и невдомек, -
заметила она. - Однако эта же мисс Пирсон, несмотря на свой возраст, была бы
не прочь поймать вас в свои сети: она имеет на вас виды с самого вашего
приезда сюда.
- А кто же защитил меня, Роза? - спросил Мур.
- Я не знаю этой дамы, потому что она не бывает у нас, но в церкви я
вижу ее каждое воскресенье; она сидит неподалеку от кафедры. Я всегда смотрю
на нее и забываю смотреть в молитвенник; она точь-в-точь, как девушка с
голубем, что на картине у нас в столовой, у этой незнакомки такие же большие
глаза и прямой нос и лицо тонкое и правильное, какое-то ясное.
- И ты не знаешь, кто она? - воскликнула Джесси с видом крайнего
изумления. - Как это похоже на нашу Розу, мистер Мур! Я часто замечаю, что
моя сестрица витает в облаках, а не живет с нами на земле; она иногда и
понятия не имеет о том, что знают решительно все! Подумать только - каждое
воскресенье она отправляется в церковь, не сводит там глаз с одной и той же
особы и даже не догадывается узнать ее имя! Она имеет в виду Каролину
Хелстоун, племянницу нашего священника; я помню, как все это было: мисс
Хелстоун очень рассердилась тогда на Энн Пирсон и возразила ей: "Роберт Мур
вовсе не рисуется и ничуть не сентиментален, вы глубоко ошибаетесь в нем, а
вернее, просто никто из вас его не знает". Хотите, я опишу вам ее внешность?
Я сумею рассказать, как человек выглядит и как одет, получше, чем Роза.
- Ну-ка, послушаем.
- Она милая, даже очень хорошенькая; у нее белая точеная шея, длинные
локоны светло-каштановые и очень мягкие; разговаривает она спокойно,
приятным, чистым голосом, да и все движения у нее мягкие и сдержанные; на
ней чаще всего светло-серое шелковое платье; вся она с ног до головы такая
аккуратненькая! И одета со вкусом, все у нее изящно - и платье, и туфли, и
перчатки! Вот такой и должна быть, по-моему, настоящая леди, и когда я
вырасту, я стану такой же, как она. Тогда я вам понравлюсь? Вы и вправду
женитесь на мне?
Мур ласково потрепал Джесси по головке; казалось, он хотел было
привлечь ее к себе, но передумал и даже слегка отстранил.
- Я вам не нравлюсь? Вы меня отталкиваете?
- Ах, Джесси, ты и сама меня не любишь, никогда не зайдешь навестить!
- Но вы меня не приглашали!
Тут Мур торжественно пригласил обеих девочек нанести ему завтра визит,
пообещав купить им подарок в Стилбро, куда ему придется съездить рано утром,
- какой именно, он не открыл, пусть сами придут и увидят. Джесси хотела
что-то сказать, как вдруг один из мальчиков перебил ее:
- Знаю я эту мисс Хелстоун, о которой вы столько наболтали; это
противная девица - и ничего больше! Я ее терпеть не могу! Я терпеть не могу
вообще всех женщин. На что они нужны?
- Мартин! - крикнул отец.
Мальчик обернул к нему полусердитое, полунасмешливое лицо.
- Пока ты еще маленький фанфарон, но я вижу, что из тебя выйдет большой
фат! Так вот, запомни свои теперешние слова: давай-ка запишем их. - Он вынул
записную книжечку в сафьяновом переплете и что-то написал в ней. - Лет через
десять, Мартин, если мы оба будем живы, я напомню тебе наш сегодняшний
разговор.
- Я и тогда скажу то же самое, я всегда буду ненавидеть женщин. Это
просто куклы, они думают только о нарядах, им только бы повертеться и
покрасоваться перед мужчинами; нет, я никогда не женюсь, лучше оставаться
холостяком.
- Смотри же не изменяй своим взглядам! Эстер, - обратился мистер Йорк к
жене: - И я был в его возрасте точно таким же лютым женоненавистником, но
когда мне исполнилось года двадцать три, - я, помнится, тогда путешествовал
по Франции и Италии и невесть где еще! - я начал перед сном накручивать
волосы на папильотки, продел серьгу в ухо и готов был бы продеть ее в
ноздрю, если бы ввели такую моду; и все ради того, чтобы нравиться дамам,
пленять их; то же самое будет и с тобой. Мартин.
- Со мной? Вот уж никогда! У меня есть голова на плечах. Ох, и смешон
же ты был, отец! А я клянусь всю жизнь одеваться так же просто, как сейчас.
Мистер Мур, глядите, я хожу в синем с ног до головы, и в школе надо мной
смеются и дразнят меня матросом. Я же смеюсь еще громче и называю их
сороками и попугаями, так как у них сюртучки одного цвета, жилеты другого и
панталоны третьего; я всегда буду носить только синее и ничего, кроме
синего; я считаю, что одеваться пестро - унижать свое достоинство.
- Через десять лет, Мартин, на твой привередливый вкус не угодит ни
один портной, какие бы разнообразные ткани любого цвета он тебе ни
предлагал; ни в одной парфюмерной лавке ты не найдешь духов, достаточно
изысканных для твоего изощренного обоняния.
Мартин презрительно улыбнулся, но ничего не добавил; вместо него
заговорил Марк, - он стоял у небольшого столика в углу комнаты, перебирая
книги. Мальчик заговорил очень медленно и спокойно, причем на лице у него
застыло ироническое выражение.
- Мистер Мур, вы, может быть, полагаете, что мисс Каролина Хелстоун
сделала вам комплимент, сказав, что вы не сентиментальны; вы смутились,
услыхав об этом, - значит, вы были польщены; вы покраснели, точь-в-точь как
у нас в классе один тщеславный мальчишка, который считает необходимым
краснеть, когда его хвалят. Я проверил это слово в словаре, мистер Мур, оно
означает - окрашенный чувствительностью. Но дальше корень этого слова
объясняется так: "Мысль, идея, понятие". Следовательно, сентиментальный
человек - это тот, у кого есть мысли, идеи, понятия; не сентиментальный
человек лишен мыслей, идей, понятий.
Мальчик не улыбнулся, не посмотрел вокруг, рассчитывал на одобрение; он
просто сказал то, что хотел, - и замолчал.
- Ma foi! Mon ami, - сказал Мур, - ce sont vraiment des enfants
terribles, que les votres!*
______________
* Ну, друг мой, бедовые же у вас дети! (франц.)
Роза, внимательно слушавшая Марка, возразила ему:
- Да, но мысли, понятия и идеи бывают разные - и хорошие и дурные; под
"сентиментальными", очевидно, подразумеваются дурные или во всяком случае
мисс Хелстоун понимала это в таком смысле, она ведь не бранила мистера Мура,
а защищала его.
- Ах ты моя милая маленькая заступница, - сказал Мур, ласково взяв Розу
за руку.
- Да, она защищала его, - повторила Роза, - как сделала бы и я на ее
месте, потому что остальные говорили о нем дурно.
- Дамы всегда дурно говорят о людях, - заметил Мартин, - это у них в
крови.
Тут в разговор вмешался Мэттью:
- Ну и балбес наш Мартин! Вечно рассуждает о том, чего не понимает.
- Рассуждать о чем угодно, - это мое право свободного человека, -
отпарировал Мартин.
- Да, но ты слишком часто пользуешься этим правом, - вернее, даже
злоупотребляешь им и тем самым доказываешь, что тебе следовало бы родиться
рабом, - продолжал старший.
- Рабом! И это Йорк осмеливается говорить Йорку! Этот субъект, - Мартин
привстал и указал пальцем на брата, - как видно, забывает о том, что
известно каждому фермеру в Брайерфилде, - что у нас у всех в семье такой
крутой изгиб ступни, что под ней может протечь струйка воды, а это
доказывает, что в роду Йорков не было рабов на протяжении трех столетий.
- Ах ты фигляр! - бросил Мэттью.
- Мальчики, замолчите! - приказал Йорк. - Мартин, какой ты задира!
Вечно затеваешь ссор...
